Князь Федор. Русь и Орда

Еще одну большую проблему повольники также решили без меня, по крайней мере, частично — это я о проблеме обеспечения нас продовольствием. Как позже выяснилось, еще на пути к Азаку ушкуйники не раз нападали на степняков, коим не повезло вывести отары скота к водопою именно в тот момент, когда флотилия моих пиратов проходила мимо! Конечно, при виде следующих к берегу пиратских судов более или менее расторопные скотоводы успевали отогнать от водопоя большую часть овечьих отар или конских табунов. Но часть животных удавалось подстрелить еще с реки — а на берегу повольникам оставалось лишь подобрать законную добычу…

Вот такой вот разбойный промысел добычи продовольствия повольники практиковали и на обратной дороге в дни моей отключки и постепенного восстановления — причем с организованностью у моих пиратов также все в порядке. Это я о том, что привычные к длительным переходам ушкуйники не зажимают мясо внутри добывших его команд — а стараются сварить наваристую «чорбу», этакий аналог шурпы, на как можно большее число едоков. Причем варят ее всю ночь, поддерживая огонь и доливая воду — даже речную, с учетом кипячения сойдет. Хотя ведь стараются использовать родниковую…

Кроме того, под вечер имеющиеся сети-неводы, плетенные из нитей конопли, растягивают промеж судов также, как это делали и мы на своих стругах. Причем стараются равномерно распределить неводы по всей колонне так, чтобы удалось выловить как можно больше рыбы…

Накормить ей всех желающих, конечно, невозможно — в печеном на костре виде. Но вот если по несколько тушек на котел, да хорошенько выварить их так, чтобы рыба разварилась до костей — то после, дав получившемуся бульону остыть, а костям осесть на дно котелка, варево уже можно аккуратно черпать. Словно в насмешку, рыбную похлебку именуют щербой в противовес мясной чорбе — и кормят ей по большей части освобожденных невольников. Но все одно ведь горячая еда! Получается, в день два приема пищи — концентрированный рыбный или мясной бульон на «заутрок», и захваченный нами в Тане сухпай на «вечерю», то есть вечернюю трапезу. Конечно, с учетом кратного увеличения числа едоков, в дороге все равно было голодновато… Но как-то протянули несколько дней пути, за время которых большая часть имеющихся легкораненых уверенно пошли на поправку (собственно, как и я, хотя приставка «легко» в моем случае не совсем справедлива). Ну, а немногие тяжелые в большинстве своем мирно отошли ко Господу…

А после — после я приказал причалить у ближайшего по пути казачьего городка.

Глава 2

Липень (июль) 1381 года от Рождества Христова. Казачий городок в среднем течение Дона.

…- Браты казаки! Для меня было честью разделить с вами ратную стезю, сражаясь с фрязями и татарами. Мы взяли богатую добычу, освободили сотни христианских душ!

Ну, судя по лицам слушающих меня людей, им про «добычу» как-то ближе… Сделав короткую паузу, я сменил ликующий тон на более серьезный, даже скорбный:

— Но теперь между вами и погаными пролита кровь. Я знаю, что она лилась и ранее, во время замятни. А на Куликовом поле русичи и казаки плечом к плечу дрались с татарами Мамая! Но мы напали на Азак, когда всю Золотую орду уже подмял под себя хан Тохтамыш. И о том, что город разорили русичи и казаки, он если еще не знает, то уже очень скоро узнает!

Собравшиеся на небольшой площади у церкви донцы слушают меня с темнеющими лицами. Ну а что? Сманил самых горячих голов, обещая, что пощиплем только фрязей — а их можно было пощипать и в море, пройдя Донскими рукавами-гирлами мимо Азова… А в итоге напали на сам Азак, где татар побили немеренно, и где сами казачки-хлопчики из горячей молодежи успели засветиться! Ордынцы теперь могут устроить ответочку — и разбираться между горсткой добровольцев, сходивших со мной в набег, и большей частью населения городков, они не станут.

Отомстят всем разом, коли велит хан!

— Покуда хан Тохтамыш на Русь войной не пойдет, вас он вряд ли тронет. Но после войны с Москвой и княжествами, что придут ей на помощь, решится и ваша судьба… Мира между великим князем и ханом ждать не приходится, Дмитрий Иоаннович отказался платить дань и признавать власть Орды над Русью… И кто знает, затребует ли теперь хан ваших воинов, браты казаки, чтобы отправить их на Русь, лить кровь православных? А уж там он пошлет всех вольных воинов вперед, под мечи и копья княжеских дружинников — как гнал на убой русский хашар окаянный Батый!

— Так разве князь Дмитрий наших казаков не поставил впереди всех⁈

Вопрос раздается из глубины столпившихся на площади казаков, пустивших меня в город лишь в сопровождении пары ближников, Дахэжан — да собственных казачков, груженых тугими тюками с добычей.

— Верно, впереди… Но и сам встал среди них вместе с дружинниками дозорных московских сторож. И казаков он поставил сторожевым полком лишь только потому, что ему требовались легкие всадники прикрыть большой полк. А были бы казаки тяжелыми конниками, так развернул бы их князь на крыльях войска, а то и в засадном полку… Не о том речь, браты. Вас хан Тохта специально сгубит в сечи с русичами, чтобы казачьи городки лишились всех своих защитников. А как вернется он с Руси… Коли вернется! Тогда пошлет на каждый из городков верных нукеров, чтобы вдоволь потешились они над казачьими женками да дочками… Прежде, чем продать их фрязям в неволю! Ну, ровно как тех русских женщин и девушек, коих мы в Азаке вызволили из неволи.

— Так из-за тебя то и беда нам грозит!

— Ты сманил наших казачков на Азак, купчина!!!

— Выдадим его татарам, братцы, да всех бед⁈

Ясно представ себе месть хана, казаки ожидаемо рассвирепели, толпа подалась вперед — а Михаил и Алексей схватились за клинки, прикрыв собой и меня, и мертвенно побледневшую, но не проронившую ни звука Дахэжан. Однако я жестом приказав ближникам прикрыть лишь невесту — сам же подался навстречу казакам, возвысив голос:

— Я — князь Федор Елецкий, а не купец! И не нужно думать, что ежели падет хоть волос с моей головы, головы моей женщины или моих воинов, вас никто не тронет! Не будьте столь наивны! Мои повольники, взявшие и разграбившие сам Азак, сожгут ваш городок дотла — вместе со всеми его жителями!!! Оглянитесь на берег, посчитайте моих воинов и освобожденных невольников — посмотрите, сколько их! Думаете, что сдюжите⁈ Зря!!!

Несколько поутихшие казаки замерли прямо передо мной — так, что теперь я слышу запах чеснока и мяса, съеденного ими на заутрок. Недурной, кстати, букет…

— Все, что вы говорите — правда. Из-за меня хан Тохтамыш может вам отомстить… Но не стоит также думать, что случись большая война с Русью или же ханом Темир-Аксаком, правящим в Самарканде — и вы останетесь в стороне. Так могут думать только глупцы! Ведь Мамай погубил воинство Белой орды на Куликовом поле, войско Синей орды понесло большие потери в междоусобице, пока Тохтамыш добывал ханство у Урус-хана…Так что казаки в стороне никак не останутся — и ваша кровь обязательно прольется по воле хана! Конечно, если вы сами тому не воспротивитесь…

Между прочим, я говорю совершенно искренне — и самое главное, абсолютную правду. Тамерлан изначальное казачество уничтожит, что есть безусловный исторический факт…

— Да как нам воспротивиться-то, а?

— У татар силища, а нас сколько⁈

— Сотрут в песок, и не вспотеют…

— Верно говорите, браты казаки! Верно… Ежели решитесь драться с татарами на Дону, вас ждет лишь гибель. Но есть у вас два пути, следуя которыми, вам не придется умирать под мечами русичей — и близких своих сбережете.

Я прервался лишь на мгновение, перевести дух; в этот раз донцы лишь угрюмо промолчали, дожидаясь продолжения моей речи:

— Елецкое княжество лежит в верховьях Дона, и рек в моих землях предостаточно. Дон, Быстрая Сосна, Елец, Воргол, Воронеж, Пальна, Красивая Меча… И все изобилуют рыбой — а берега их дают хороший урожай. Хватает и плодородного чернозема, и обширных лесов, полных непуганой дичи. А уж меда какие у нас душистые! Братцы, только людей у меня мало — так что каждый казак, кто пожелает уйти со мной вместе с семьей, или кто соберется уходить по осени, после сбора урожая, пусть уходит, каждого приму! И податями обижать не стану, хоть десять лет не стану… А ежели потом придут татары и спросят с вас, кто ходил с князем Федором Елецким на Азак — так отвечайте, что все, кто грабил фрязей под началом князя, те с ним на север и ушли.

— Ну, а каков второй путь?

Я намеренно затянул паузу, дожидаясь именно этого вопроса — а заслышав его, с охоткой ответил:

— Коли Тохтамыш направит вас на русичей московских, рязанских да нижегородских, и прочих союзников и сторонников Дмитрия Иоанновича, то дождитесь сечи. А как бросят вас татары на брань, так на сторону великого князя и переходите… Вашим городкам после похода Тохтамыша так и так погибать — а значит, близких вы спасете, только если поможете Донскому с ханом совладать. Вот и весь сказ!

И вновь лишь угрюмое молчание служит мне ответом. Но донцы задумались, крепко задумались — что весьма хорошо…

— Думайте, браты казаки, думайте — кто захочет завтра поутру с нами уйти, собирайте с собой припасов съестных, сколько сможете, да готовьте струг, или пару стругов… Сколько вас пойдет, на стольких и готовьте. Нет — буду ждать вас по осени в Ельце; у слияния рек Быстрая Сосна и Дон уходите по Сосне, так вскоре мой град и увидите… Да прошу вас также съестных припасов нам продать — все возможные излишки зерна, круп, вяленой рыбы и мяса, сала и солонины, коли она есть. Хорошо заплатим!

— То добре!

— Продадим, как не продать… За хорошую цену!

Толпа на площади перед церковью начала понемногу расходиться. Многие казаки двинули по домам, размышляя, что смогут продать, а что себе оставить, чтобы после не жить впроголодь до самого урожая… Ну а я, обернувшись к явно уставшей от переговоров черкешенке (судя по ее измученным глазам), чуть приобнял слегка порозовевшую горянку за тонкий, осиный стан — после чего, мягко улыбнувшись невесте, кивнул в сторону церкви:

— Ну что, теперь можно и повенчаться?

Дахэжан нервно хохотнула, одновременно с тем крепко прижавшись ко мне гибким и невесомым девичьим телом:

— Теперь уж точно можно… Значит, эту ночь встретим не на струге?

Я почувствовал, как мои губы сами собой раздвигаются в невольной улыбке:

— Эту ночь я хочу провести только с тобой… И уж точно не под храп дружинников!

…Я вдохнул, выдохнул, и снова глубоко вдохнул чуть сырой от близости реки воздух — на рассвете насыщенный пряным ароматом трав и цветов пойменного леса… Неотрывно любуясь при этом оранжевыми языками пламени, пляшущими в небольшом костерке.

Обложенный камнем «очаг» с одной стороны прикрыт зарослями густого орешника, с другой — небольшим шалашом-навесом. А внутри его на ложе из лапника и теплой медвежьей шкуры уютно спит моя жена, укрывшаяся пурпурным княжьим плащом — из-под него виднеется лишь тяжелая копна черных густых волос черкешенки, плотно завернувшейся в княжье корзно… Впрочем, моему взору также открыта и восхитительно стройная, даже чуть тонковатая на мой взгляд, ослепительно-нагая ножка девушки.

Я вновь глубоко вздохнул, отвернувшись от Дахэжан-Евдокии — и подавив в себе острое желание в очередной раз коснуться до теплой, бархатистой кожи супруги, погладить ее, поцеловать… Эта ночь итак была соткана из нежных, ласкающих прикосновений, теплых, и порой даже излишне крепких, но таких сладостных объятий, счастливых — и одновременно с тем вызывающих взглядов, в коих не осталось ни капли стыда… А чего стыдиться? Теперь мы муж и жена — все честь по чести!

По совести сказать, не ожидал я от таинства венчания такой… Красоты? Торжественности? Величия? Не совсем эти слова подходят под описание — разве что по чуть-чуть, но все сразу. В общем-то, я не особо вникал в слова читающихся молитв — потому как не мог понять их целиком. Осознал только, что венчание наше было разделено на два чина — обручения и непосредственно венчания… Когда же нас с Евдокией водили по храму, воздев венцы над головами, ощущал какую-то необычную торжественность момента — и одновременно с тем просто одуряющее счастье; ну вроде как самое хорошее в жизни уже случилось! То самое хорошее, что я не пропустил, не оттолкнул, не пренебрег, не потерял… Необыкновенно вкусным и сладким показался церковный кагор — Евдокия уступила мне остаток, видя, что мне понравилось. Хотя батюшка и настаивал, чтобы остаток выпила именно жена… И, наконец, финальный, такой сладкий поцелуй уже после совершенного таинства — и действительно глубокой, проникновенной проповеди священника.

Вообще, в мое время венчаются многие — дань традиций, а кто-то действительно верует, или хочет таким образом привязать к себе мужа или жену… На мой взгляд, венчание придает крепости браку лишь в том случае, если муж и жена действительно веруют, действительно осознают всю святость совершенного таинства, осознают себя единым целым после завершенного чина. Но то — о крепости брака… А вот из проповеди священника я понял, что венчание так или иначе освещает союз мужчины и женщины, ставших духовно единым целым, благословляет их на продолжение рода… Освящает семью, в том числе и каждого родившегося в этом браке младенчика. Ну и, наверное, закрывает, искупает грехи супругов, совершенные ими до брака — по крайней мере, если мы говорим о внебрачной связи мужа и жены. Впрочем, последнее — это мой домысел, лишь основанный на услышанном.

Да, венчание не дает никаких гарантий того, что дети не будут болеть, что в семье не будет конфликтов, что кто-то из супругов не изменит — но ведь последнее напрямую зависит от мужа и жены, от их веры, их умения противостоять собственным страстям.

И, так или иначе, венчание освящает супружеский союз — и это прекрасно!

А для верующих, так вдвойне…

А еще я никогда не понимал тех, кто хочет просто жениться, но не желает венчаться. Даже если верит только один и просит об этом только один из супругов — никогда не понимал. Такое ощущение складывается, что жениться вроде и женились — а вроде как и щелочку себе на разбег оставили… Проще же разводиться, если не венчались, верно?

Может и проще — но зачем же тогда жениться, если нет уверенности в человеке или собственных чувствах? А если любишь, действительно любишь — так по мне нужно идти до конца, без всяких «подстраховок» и «лазеек». Мы ведь сами творим свою судьбу, сами делаем свой выбор по жизни — и никто не знает наперед, изменит ли человек или не изменит, угаснут чувства, или будут ровно гореть, счастлив ли ты будешь в браке, или нет. Зато мы можем сделать от себя по максимуму в этом браке, не допуская измены со своей стороны, поддерживая теплоту отношений и чувств со своей стороны — ну, а порой и ставя вопрос ребром, добиваясь от второй половины элементарного уважения, внимания, заботы…

Но зачем, повторюсь, жениться, если сомнения есть в настоящий момент?

Ладно, в философию подался, даже в теологию… Но меня венчание впечатлило, родство душ, что я ощущал с Дахэжан и ранее — оно словно бы проявилось в полной мере. Даже засияло, как очищенное от накипи серебро!

Не в меньшей степени меня впечатлило и единение телесное, логично завершившее заключение брака… Это сложно передать словами — но когда вступаешь в близость с любимой женщиной, да еще и законной женой… А не с просто понравившейся девушкой, лишь внешне приятной! Все чувствуется совершенно иначе.

Я отчетливо запомнил восторг от вида девичьей наготы — и первые, очень осторожные, словно бы обжигающие объятья… Краткий миг осознанного, счастливого спокойствия — когда понимаешь, что вожделенный миг наконец-то наступил, что между вами больше нет никаких преград… Что вас с любимой больше ничто не разделяет и ничто вам не мешает, и не нужно больше ждать! Тогда перестаешь торопиться, тогда наслаждаешься каждым мгновением чувственной, нежной близости… Когда боишься сделать ей больно любым лишним движением — и осторожно обнимая ее, смотришь ей прямо в глаза, ощущая себя и любимую единым целым!

Наверное, это просто любовь.

Хотя термин «просто» здесь совершенно неуместен…

Еще один вороватый взгляд в сторону жены — и глубокий выдох… Нет, если я и хочу сейчас близости — то только для того, чтобы вновь пережить эти сладостные мгновения единения. Хотя вряд ли все будет ощущаться столь же остро после прошедшей ночи! Физически же я ощущаю лишь приятное опустошение, при этом совершенно не желая спать…

А ведь она наверняка забеременеет после прошедшей ночи.

Хм-м… Последняя мысль вдруг прилетела с задворок сознания, на мгновение захватив мое внимание — почувствовался даже застарелый страх, как после секса с бывшими, теперь уже бывшими пассиями… Когда с ужасом задумывался — а вдруг беременность, несмотря на все средства предохранения⁈

Да, раньше эти мысли вызывали откровенный, даже панический ужас — особенно в студенческие годы, когда за душой была лишь переломанная кровать в общажной секции, рассчитанной на четверых человек. Тогда, конечно, беременность очередной подруги казалась концом света, невероятным бременем, что обязательно подрежет мне крылья, не даст «взлететь»… И что самое отвратное — привяжет к явно нелюбимому человеку.

Теперь же… Я ведь давно уже не рассматриваю происходящее как какую-то загруженную, виртуальную реальность. Нет, в худшем случае — это вполне себе полноценная, вторая жизнь, что мне посчастливилось прожить… В лучшем — в лучшем я реально нахожусь в прошлом и действительно меняю историю.

И надеюсь, что к лучшему.

Так вот теперь мысли о возможном ребенке лишь заставляют мое сердце чуть чаще, радостнее биться — да вызывает сладкую истому в груди. Ребенок… Мой… Хорошенький такой младенчик, похожий на обоих родителей разом — безумно нежный, хитренький и озорной, такой беззащитный, так нуждающийся и в папе, и в маме одновременно… Такой ласковый — и такой любимый…

Елки-палки! Да я хочу, я действительно хочу этого ребенка, своего малыша!

Тут же вспомнилось о том, кто я — и кем являюсь в этом мире. Пришли опасения о княжестве, стоящем на границе со степью. Мысли о Тамерлане, его уничтожившим — и что последний поход на Азак сделал Елец мишенью еще и для Тохтамыша…

Да плевать на них всех! Отстрою такую крепость, что ни возьмут ее ни татары, ни литовцы — ни кто либо еще, пришедший врагом на берега Сосны! Соберу такое войско, что станет оно костью в горле и Тохты, и Тимура, и Ольгерда — всем!!! Все услышат о Елецком княжестве — и покуда я жив, оно точно не погибнет, а род Елецкий князей в своем родовом княжестве продолжит мой ребенок!

Мои дети, сколько бы их ни было…

Глава 3

Липень 1381 года. Мордовские леса, владения Нижнего Новгорода.

Мурза Ихсан-бей с неудовольствием оглянулся назад, ловя взглядом хвост колонны, растянувшейся по узкой, извилистой лесной дорожке. Скорее даже тропке — всего-то одна повозка и может проехать здесь в ряд, а ведь сколько этих самых повозок? Десятки! Ибо они нагружены и продовольствием для охраны посольства, и кормом для лошадей, и ответными подарками хана Тохтамыша великому кагану Димитрию… А ведь дорожки ухабистые, раз за разом ломаются оси или колеса возов — и тогда вынужденно замирает вся колонна, потому как объехать сломавшуюся телегу просто невозможно!

Треклятые леса эрзи, будь они неладны…

Ихсан-бей зло сплюнул под копыта коня, недобрым словом помянув непокорную эрзю да ее густые, едва проходимые чащи, криворуких возниц — а заодно и кагана урусов Димитрия, и даже хана Тохтамыша, отправившего татарское посольство в Москву… Но в особенности же досталось малодушному царевичу Ак-Хозя! Доехать из Булгара до Нижнего Новгорода, чтобы после развернуться и отправиться назад в сопровождение двухсот отборных нукеров… И только потому, что «стало неспокойно на душе», «затревожилось идти на Русь»⁈ Молокосос прыщавый, трусливый пес!!!

Отчего же больше прочих клял Ихсан-бей именно царевича? Сам мурза объяснял свою злость лишь раздражением на трусость бывшего главы посольства — да корил его за то, что Ак-Хозя забрал с собой добрую половину охраны… Булгар покинуло семьсот человек — но с учетом возниц, членов посольства и их слуг, реальное числом воинов не превышало пяти сотен. Причем только две сотни нукеров Ак-Хозя были отборными всадниками Синей Орды! Остальную стражу набирали в Булгаре — и нукеры ее, уже битые то дружинниками кагана, то речными разбойниками урусов, не внушали доверия мурзе, раздражали его своей откровенной робостью в Нижнем Новгороде. Как же так? Это ведь земля покоренных! Где каждый татарин, где каждый ханский нукер должен чувствовать себя господином среди рабов — господином, имеющим право вершить их жизни и брать, все что ему захочется!

Вплоть до замужних баб себе на ложе!

Как то было раньше, когда татарские баскаки собирали дань на Руси…

Но нет, битые урусами булгары после походов ушкуйников и самого кагана Димитрия, да после разгрома беклярбека Мамая на Куликовом поле, держались очень осторожно — даже излишне почтительно! Всем своим видом они словно кричали — только не трогайте нас, только не трогайте нас, мы безобидны!

Трусливые псы…

Ихсан-бей, зло ругнувшись, ударил пятками по бокам коня, направляя его вперед, к голове колонны посольского каравана. И видя буйного татарина, следующие впереди нукеры резво подали лошадей в стороны, спеша пропустить мурзу вперед… Ведь знают же, что малейшее промедление обернется щедрым ударом плети! А ежели кто рискнет показать свое неудовольствие или попытается возмутиться такому обращению, так может и с головой расстаться…

Но в тоже время именно рядовым воинам была понятна причина раздражения их мурзы — и если бы Ихсан-бей отважился бы узнать их мнение, то услышал бы, что он просто боится. Что он боится не меньше прочих членов каравана, следующего в Москву, что недобрые предчувствия терзали его сердце в Нижнем Новгороде столь же сильно, что и сердце молодого царевича… С той лишь разницей, что Ак-Хозя, вхожий к самому хану Тохтамышу, мог себе позволить вернуться в Казань и назначить старого мурзу старшим посольства заместо себя! А вот последний уже не смог спихнуть столь «почетную» обязанность младшему рангом…

Невнятный шорох — а после неожиданно громкий треск в голове колонны насторожил Ихсан-бея, осадившего коня и напряженно всмотревшегося вперед. За поворотом лесного «тракта», куда уже успел продвинуться караван, мурза разглядел рослые сосны, падающие на дорогу — и перегородившие татарам путь… Сердце Ихсана ударило с перебоем — неужто засада⁈

Ответом на его запоздалую догадку стал резкий свист густо полетевших в татар стрел, да грянувший по правую руку мурзы разудалый рев ушкуйников:

— САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

Несколько мгновений Ихсан-бей опасно бездействовал, пытаясь понять, что делать дальше, как спастись⁈ Прорваться вперед по дороге невозможно — несколько древесных стволов намертво перегородили ее, конному никак не проехать. А пеший в местных лесах не выживет, особенно если пеший татарин… Попробовать пробиться назад⁈ Так бесполезно — затор из возов забил дорогу намертво, не разойтись, не разъехаться, не развернуться… По крайней мере, достаточно быстро, чтобы удалось увезти даже часть обоза из засады.

Да и то — что помешает устроившему засаду врагу повалить деревья и в хвосте посольского каравана?

Мурза последовал было за нукерами, опрометью бросивших лошадей в густой лес, в чащу, лежащую по левую от тропы руку… Конечно, верхами в ней не разогнаться, ведь животные с легкостью поломают ноги в здешних ямах и буреломах — да все ж таки какой-никакой, а шанс!

Вот только успел Ихсан-бей направить коня в лес, как впереди дико заржала лошадь первого нукера, рванувшего в чащу! А затем и второго, и третьего… Животные словно взбесились, начали отчаянно брыкаться, скинув одного из наездников — и тот, рухнув наземь, столь же громко завопил! Завопил от боли, что никак не могло причинить неудачное падение…

Шипы!

Мурза только теперь разглядел едва виднеющиеся сквозь траву и слой опавшей листвы «железные репьи» урусов, используемые против верховых; все встало на свои места. Устроив засаду в месте, где лесной «тракт» сильнее всего сужается, разом перекрыв дорогу посольскому каравану заранее подрубленными соснами, враг начал расстреливать татар только с одной стороны от тропы. С той целью, чтобы не задеть соратников своими же стрелами… Но при этом путь к спасительному бегству был отрезан густой россыпью шипов, одинаково опасных как для лошадиных копыт (особенно не подкованных!), так и для обутых в сапоги человеческих ног.

Идеальная засада…

— Храбрые булгарские нукеры! Мужайтесь! Вместе мы отобьемся!!!

Ихсан-бей, собрав волю в кулак, решился драться — веря, что у него есть хоть малый шанс уцелеть, если он сумеет организовать сопротивление охраны. В конце концов, три сотни булгар — это тоже сила; да и слуги, и возницы будут вынуждены драться за свою жизнь! И в первые мгновения его крик привлек внимание стоящих вблизи нукеров, схватившихся кто за луки и стрелы — а кто и за бесполезные в скученной схватке копья… Но тут чаща вновь грянула диким, яростным ревом:

— САРЫНЬ НА КИЧКУ!!!

После чего среди деревьев, подступивших к тропе, явственно показались первые урусы… И прежде, чем вскинувшие луки булгары успели бы послать стрелы во врага, в сгрудившихся на узкой дороге всадников густо ударили сулицы и метательные топоры!

— А-а-а-а!!!