Намбандзин (СИ)

Теперь уже наша конница начинает исполнять копытами боевой марш, нагоняя страх на врага. Впрочем, удирающие самураи и так нагнали его в достатке. Вражеские асигару начали разворачиваться и улепётывать вслед за своей конницей. Их быстро догнали и изрубили наши кавалеристы. Сражение началось — и вскоре закончилось. Его исход решили пять сотен бывших крестьян, вооруженных аркебузами. Пять их залпов стали одними из первых аккордов похоронного марша по эпохе самураев.

20

Только решишь, что жизнь наладилась, что всё у тебя тип-топ по меркам той задницы, в какую попал, как сваливается нежданчик. Ода Нобунага заболел, причем серьезно. Уже шесть дней не появляется из своей комнаты на третьем ярусе тэнсю. Говорят, проблемы с животом. Я в шутку предположил, что это наказание за то, что отпустил заклятых врагов. Во время сражения мы пленили Оду Нобуюки и двух его самых влиятельных вассалов — Сибату Кацуиэ и Хаяси Хидэсаду, а третий — Хаяси Мимасаки — получил две пули в грудь и помер. Троицу пленников тоже ждала смерть. Видимо, Одна Нобунага собирался казнить их как-нибудь очень изощренно, чтобы, наверное, удивить других самураев, тех еще садистов. Не успел. Опять вмешалась его мать Дота Годзэн, которая, узнав о поражении младшего сына, принеслась в паланкине из замка Суэмори, где жила у Нобуюки, своего любимца. Подозреваю, что она была одним из организаторов похода на своего старшего сына. Ода Нобунага не смог отказать матери, хотя прекрасно понимал, что она враг. С ней, как были и с отцом, у него сложные отношения. В итоге все три пленника поклялись, что впредь ничего не предпримут против своего даймё, будут верными вассалами, после чего их отпустили с богом, не знаю точно, с каким из японских.

Моя шутка оказалась недалекой от истины, потому что пошли слухи, что даймё отравили. К нему никого не пускают, поэтому не могу сказать, насколько тяжело болен. Я передал через свою жену, а та через его жену, что знаю хорошее средство от ядов — первач с перцем, могу вылечить. Мне сообщили, что пока в моих лекарствах не нуждаются. На всякий случай я все-таки поставил в теплом месте большой, литров на двадцать, глиняный кувшин с брагой из риса с добавлением сладких мандаринов, которые как раз собирали крестьяне в деревнях по соседству и часть приносили в замок. В качестве дрожжей использовал натто (сохранившиеся бобы). Вареные соевые бобы кладут в ошпаренную кипятком рисовую солому и ждут дня два-три, когда забродят. В результате получается «сопливая» масса с неприятным, как по мне, запахом и довольно интересным — сладко-соленым с горчинкой — вкусом. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы попробовать эту вонь и оценить ее вкус. Считается едой бедняков, но и даймё иногда потребляет их на завтрак. Если выгнанный из этой браги самогон не пригодится, как лекарство, то пойдет на поминки даймё.

Пока ситуация не ясна, прикидываю, что делать дальше. Возвращаться в горную деревню не хочу. Есть мысль отбить бывшую деревню моей жены. Я намекнул аркебузирам, что в случае смерти Оды Нобунаги покину провинцию Овари, что наверняка смогу устроиться со всем отрядом к другому даймё. Мы показали себя в деле, так что можем рассчитывать на хорошее содержание. В Киеси оставаться стремно, потому что, уверен, Ода Набуюки не простит мне свое недавнее поражение. Он знает, кто за несколько минут выкосил лучших его воинов. Среди самураев, которые не входили в ближний круг даймё, и асигару было заметно брожение. Слишком сильно их жизнь зависела от одного человека. Если мне было, куда свалить и на что жить, то им придется нелегко, если не договорятся с новым даймё. Я намекнул асигару-тэппо и асигару-яри (пикинерам), что последовавшие за мной будут обеспечены не хуже, чем под властью Оды Нобунаги. Большая часть тех и других намекнула в ответ, что готовы последовать за мной. С таким большим отрядом можно захватить замок и стать независимым правителем. Опыта участия в междоусобицах у меня через край, есть союзники-синоби, так что не пропадем.

К тому времени, когда заделанная мною брага перестала шуметь, и надо было мастерить самогонный аппарат и перегонять ее, Оде Нобунаге, по слухам, стало хуже. Его ближнее окружение ходило смурным. Я приказал жене упаковать наше барахлишко, приготовиться в любой момент умотать отсюда.

На следующий день, когда я колдовал у очага во дворе, над которым висел бронзовый котел литров на десять, явно китайский и прибывший на острова лет сто назад, приехал Ода Набуюга с большой свитой. Все в черном, из-за чего напоминали стаю воронов. Слетелись к умирающему, чтобы дождаться смерти и склевать добычу. Младший брат дайме надменно и с кривой ухмылочкой посмотрел на меня, после чего с двумя самураями зашел в тэнсю, а остальные расположились группой во дворе рядом с воротами. Судя по обмену фразами с охраной крепости, многие имели здесь знакомых, но пока что мы враги.

Впрочем, мне они все были по барабану. Понимал, что сегодня у меня не будет неприятностей. Ода Набуюки подождет, когда умрет старший брат, после чего неспешно и без лишних проблем разделается с неугодными и насолившими ему. Меня больше напрягал самогонный аппарат. Самодельная деревянная крышка была по краю, в местах соприкосновения с кромкой котла, обмазана глиной со смолой, чтобы драгоценные пары улетали только по замысловатому змеевику из бамбуковых палок и кожаных соединений, расположенных в деревянном корыте с холодной водой и придавленных камнями. Я объяснил местным умельцам, что надо изготовить, и они сделали из того, что было под рукой, и как сумели, поэтому то тут, то там надо было подмазывать. Несмотря на несовершенство аппарата, из крайней трубки помалу капало в глиняный кувшин. Я отлил из него малость первака, плеснул на низенький деревянный столик для еды, стоявший в тени, поджег. Появилось еле заметное голубоватое пламя и воздух наполнился сладковатым ароматом алкоголя. Я поводил по лужице, размазывая самогон, указательным пальцем. Пламя побежало вслед за ним. Стоявшие рядом воины гарнизона, позабыв о гостях, с удивлением наблюдали, как горит вода. Они и раньше считали меня оммёдзи (колдуном). Теперь, наверное, сделали вывод, что я круче японских коллег, потому что ни один из них не умел поджигать воду.

В тэнсю вдруг раздались крики. Кого-то там били и очень больно. Все воины гарнизона приготовили к бою, а гости у ворот напряглись. Оружие у них отобрали в масугате — «предбаннике» между главными воротами и боковыми.

Шумели не долго. Из тэнсю вышел Ода Нобунага, живой и абсолютно здоровый, одетый в доспехи и с катаной в руке.

— Убейте всех! — рявкнул он, показав оружием на свиту своего младшего брата.

Расправа тоже была скорой.

К трупам во дворе добавили еще три, вытащенные из тэнсю — Оды Набуюги и двух его холуев. Вопреки традиции им не стали отрезать головы, но и рукоположения, отпевания и проповеди не было. Сейчас у японцев принято по буддийскому ритуалу производить покойника в монахи, давать новое имя, после чего совершать остальные обряды и потом сжигать на костре. Убитых в замке просто оттащили, привязав веревкой к седлам их же лошадей на пустырь неподалеку, где сложили большой костер, на котором сожгли трупы без всяких церемоний. То есть процедура из разряда «собаке собачьи похороны».

Ода Нобунага пригласил меня и еще несколько самураев, не посвященных в его хитрый план, на чашку сакэ. Я прихватил накапавшего к тому времени первача, разбавленного свежим мандариновым соком, чтобы отбить резкий запах и вкус. Угостил собравшихся. Попробовали пить, как сакэ. Получалось плохо. Я посоветовал нарушить правила, дернуть залпом, и показал, как. Собравшиеся решили, что раз напиток намбандзинский, то и пить его надо, как дикари с юга. Вставило им быстро и здорово. Такого гомона во время застолья этот замок не слышал никогда. Обслуживавшие нас женщины смотрели смущенно на нарушителей традиций.

Опьянев, Одна Нобунага рассказал, что из трех помилованных после сражения только Сибата Кацуиэ остался верен клятве. Когда остальные двое начали мутить следующий заговор, он настучал даймё. Или они тоже не нарушали, а хитрый вассал придумал хороший способ завоевать доверие Оды Нобунаги, получить награду. Даймё поверил ему, потому что очень хотел поверить. Тяжело жить, зная, что рядом коварный враг, который при первом удобном случае всадит тебе нож в спину. Поскольку осада замка Суэмори была невозможна по причине проживания там матери, Ода Нобунага прикинулся смертельно больным, чтобы заманить младшего брата в Киёси, где и разделался с ним.

Наблюдая за Одой Нобунагой, я все сильнее убеждался, что его жестокость с пленными самураями оправдана. Пока есть класс, который живет за счет войны, покоя в стране не будет. Самураи постоянно будут находить поводы для новых стычек, не гнушаясь ничем. Правда, когда он уничтожал одних, другие даймё множили новых. Поэтому я рассказал ему о преимуществах централизованного государства, когда излишки пассионарности выплескивается наружу, на соседние страны. Информация пала на подготовленную почву. Посмотрим, что вырастет.

21

Только решишь, что жизнь пошла наперекосяк, как вскоре выясняется, что не всё так уж и плохо. Кто-то из моих подчиненных постукивал даймё, и тот знал о моих намеках аркебузирам. Поскольку я собирался свалить после естественной смерти Оды Нобунаги, не желая служить его младшему брату, это было сочтено своеобразным проявлением преданности. Совершать сэппуку, за редчайшим исключением, никто сейчас не требует, но отказаться служить другому даймё или отомстить за убийство своего — это приветствуется.

Не знаю, насколько правдоподобна история, которую мне приводили, как пример преданности, поскольку никто не называл имя героя. Один самурай после гибели своего господина залез в полную говна, выгребную яму дайме-победителя и, когда тот наведался в сортир, всадил ему катану (и только ее!) в самое интересное место и по самую рукоятку. Услышав этот назидательный пример, я подумал, что западноевропейскому рыцарю было бы западло рисковать жизнью ради мертвого сеньора, который не сможет наградить, русскому — лезть в говно, а японскому — сидеть в метро рядом с любым из них.

После расправы над Одой Набуюгой, даймё послал войско под командованием двадцатиоднолетнего Икэды Цунеоки захватить замок Суэмори. Последний был молочным братом Оды Нобунаги, потому что его мать была кормилицей даймё. По местным меркам это близкое родство. В придачу к этому достоинству Икэда Цунеоки ненавидел биологическую мать своего сеньора. Именно такой человек был и нужен для предстоящей грязной работы.

Как таковой осады замка Суэмори не было. Мы подошли к нему, встали лагерем, после чего начались переговоры. Единственным представителем рода Ода в замке был девятилетний Нагамасу. Само собой, возглавить оборону он не мог и гарнизон не хотел погибать за него. Комендант замка, конечно, первым условием выдвинул сохранение жизни Оде Нагамасу, вторым — своей собственной, третьим — воинов гарнизона. Поскольку девятилетний младший брат не представлял пока угрозы для даймё, предложение было принято: Ода Нагамасу переедет жить в Киёси, а гарнизон будет распределен по другим замкам, причем комендант получит аналогичную должность, но в пограничном, меньшем по размеру. После чего небольшой отряд дзисамураев во главе с Икэдой Цунеоки въехал в замок.

Что было дальше, точно не знаю. Слышал от разных людей разные версии. По официальной Дота Годзэн совершила сэппуку, узнав, что ее любимый сын погиб. По другой она и ее служанки, все, как одна, кинулись с оружием на Икэду Цунеоки и его свиту, за что были порублены на куски. По третьей ее нашли спрятавшейся в какой-то коморке и тупо обезглавили. По всем трем версиям Доту Годзэн похоронили со всеми причитающимися ей почестями. Это я видел, подтверждаю.

После чего мы сразу отправились догонять главные наши силы, которые ушли на северо-запад, на границу с провинцией Мино. Ее даймё Сайто Ёситацу, наверное, простил бы Оде Нобунаге не состоявшуюся поддержку отца, но его отец Сайто Хидэтацу не зря носил кличку Гадюка. Предполагая свою гибель в сражении, он написал завещание, в котором передал провинцию Мино в наследство Оде Нобунаге. Последний не то, чтобы пренебрегал даром, скорее, отлично понимал, что не с его нынешней армией меряться силами с более крупным соседом, поэтому права не предъявлял, но и с козырной картой не расставался: вдруг пригодится⁈ Когда пошел слух о смертельной болезни Оды Нобунаги, Сайто Ёситацу решил нанести упреждающий удар — захватить провинцию Овари или хотя бы часть ее. Его армия осадила сразу три приграничные крепости, владельцы которых позвали на помощь своего сеньора Оду Нобунагу, хотя тоже слышали, что он умирает. Расчет был прост: или даймё провинции Овари, кто бы им ни был, прогоняет агрессора, или вассалы переходят на сторону Сайто Ёситацу. Наш противник был настолько уверен в своей победе, что даже не нанял синоби, не позаботился о глубокой разведке. Армия, разделившись на несколько отрядов, занималась грабежом, а их командир пировал в своей ставке, расположенной в живописной долине между двумя горными отрогами.

Ода Нобунага денег на синоби не жалел, поэтому имел точную информацию о противнике. По их докладам в стане противника было около двух тысяч воинов, большую часть которых составляли самураи. Это было в пять раз больше, чем имелось конницы у нас. Даймё это не смутило. В свое время он основательно проштудировал китайские трактаты по военному делу, включая «Искусство войны» Сунь Цзы, и знал стратагему «Бей в голову, а остальное само развалится». Кое-что я подсказал. В Средневековой Европе, на уровне которой сейчас находился Нихон, я приобрел богатейший опыт участия в феодальных разборках разного уровня, много чему научился.

— Оставим здесь пехоту и обоз. В бой пойдут одни самураи, — решил Ода Нобунага, напомнив мне героя фильма о Великой Отечественной войне.

— Хочу поучаствовать в этом нападении, — обратился я к даймё.

— Ты командуешь асигару-тэппо, — напомнил он.

— Меня подменит Като Данзё. Хочу сразиться на коне, а то разучусь, — сказал я.

От скуки я частенько тренировался в стрельбе из лука на коне и владении копьем. В обоих случаях превосходил самураев, которые служили в замке Киёси. В последнее время они начали отказываться от луков, переходить на копья. Я поделился некоторыми навыками, ранее неизвестными самураям, в том числе и с даймё.

— Хорошо, — согласился он. — Нам потребуется каждое копье.

22

Выступили около полуночи, когда вышла полная луна. Светила ярко. Посеребренные деревья и дорога казались очень киношными. Эдакий черно-белый фильм, которые я застал в детстве. Удивительно, но я еще помню, что такое кино, хотя забыл много чего, что случилось позже. Появилось чувство, что фильм скоро закончится, что я вынырну из мира иллюзий и окажусь в кресле кинотеатра. Вдруг зажжется свет, рядом захлопают откидные сиденья, люди потянутся к выходу, гомоня сперва тихо, не полностью расставшись с флером вымысла, а потом все громче и громче. Я тоже встану, выйду из светлого и теплого зала кинотеатра на темную и холодную улицу города, в котором вырос… Черт, даже не знаю, чем бы стал заниматься, оказавшись снова старшеклассником, но из СССР сбежал бы при первой возможности! Рабство, упакованное в красивую словесную шелуху — это уже не для меня.

Ехали неторопливо и не скрываясь, как один из отрядов Сайто Ёситацу. Впрочем, мы никого не встретили, пока не добрались до долины. Я скакал рядом с даймё, прикрывая его с левой стороны, что считается особой честью.

— Приходилось нападать ночью? — поинтересовался Ода Нобунага в начале пути.

— Много раз, — честно признался я.

— Я имею в виду, не здесь с синоби, — уточнил он.

— И там тоже у меня была интересная жизнь, — шутливо сказал я.

— Ты не похож на простого воина, — сделал вывод даймё.

Не знаю, что именно имел он в виду, но ответил скромно:

— Я младший сын из очень знатного рода.

По нынешним меркам горный мастер по вентиляции и учительница географии могут считаться знатью, по крайней мере, интеллектуальной.

— Я так и подумал, — произнес Ода Нобунага.

На входе в долину из кустов справа от даймё материализовался бесшумно синоби из Каваи, испугав скакавшего с той стороны Икэду Цунеоки.

— Пароль «Нагарагава», — тихо молвил синоби и растворился в ночи.

Нагарагава — это название реки, на берегу которой Сайто Ёситацу убил своего отца. Видимо, совесть не давала покоя или нет ее, и это просто символ победы. Только вот победа — дама ветреная и в одном наряде ходить не любит.

Пароль передали скакавшим впереди дзисамураям. Полной уверенности, что синоби правильно расслышали, не было, поэтому к первому вражескому караулу мы подъехали готовые к бою. Это были асигару-яри, человек двадцать.

— Нагарагава, — уверенно и властно бросил им командир авангардного отряда.

В тишине ночи слово прозвучало хлестко.

— Кто такие? — спросили его.

— Отряд Такэды Харунобу, — коротко ответил командир и строго проинформировал: — Мой господин устал, нам некогда болтать с тобой.

Такэда Харунобу — даймё горной провинции Кай. Сейчас он потихоньку подчинял южную часть соседней провинцию Синоко, которая на юго-западе граничила с провинцией Мино. У него союзнические отношения с Сайто Ёситацу, который неоднократно посылал свои отряды на помощь. Ода Нобунага предположил, что об этом должны знать все воины вражеской армии, поэтому прибытие большого отряда во главе с Такэдой Харунобу не должно вызвать подозрения. Расчет оправдался.

— Проезжайте, — послышалось впереди, после чего наш отряд неспешно поскакал к лагерю.

Когда мы проезжали мимо часовых, я закрыл лицо кольчужной бармицей. Мало ли, вдруг разглядят, что один из самураев — намбандзин⁈ От удивления могут шум поднять.

Подъехав к караулу третьей линии, командир отряда повторил пароль и спросил:

— Где шатер даймё Сайто Ёситацу?

— Там, — послышалось в ответ.

Наверное, показали и направление, потому что наш отряд свернул с дороги и поехал по сухим рисовым чекам к дальней части лагеря, в котором кое-где горели костры. Миновав последнюю линию часовых, Ода Нобунага посмотрел на меня и молча кивнул несколько раз, будто только теперь соглашаясь с моим советом именно так проникнуть во вражеский лагерь. Наверное, не верил до конца, что такое возможно, и теперь удивлялся легкости, с какой у нас всё получилось. Причины тому — наша борзость, которую не ожидали от слабаков, и самоуверенность Сайто Ёситацу. Наверное, решил, что провинция Овари у него в кармане, осталось выбрать, в каком именно будет лежать.

Когда наш авангард выехал на траверз шатра вражеского полководца, Ода Нобунага крикнул:

— Начали!

Я повернул коня в сторону ближнего, чадящего костерка, возле которого сидел в расслабленной позе на охапке рисовой соломы полусонный самурай, укутавшийся в хаори (куртку) с длинными широкими рукавами, в которых прятал кисти рук. Ночь выдалась холодноватая. Обе катаны лежали рядом на соломе. Семь или восемь копий стояли «костром» возле большого шалаша. На подъезжающего всадника самурай смотрел снизу вверх и, наверное, пытался угадать, кто это и зачем прется на него⁈ Услышав шум и крики рядом, среагировал быстро, но полностью вынуть катану из ножен не успел. Мое копье, сбив с головы фетровую шапку, воткнулось в выбритую переднюю часть черепа. Самурай завалился навзничь, неестественно выгнув ноги.

Из шалаша выглянул его заспанный соратник и, как догадываюсь, так и не поняв, что происходит, завалился внутрь, пораженный копьем в лицо. Сооружение было низким и покрытым рисовой соломой. Находившиеся внутри, поняв по крикам, что идет бой и что у входа враг, попытались выбраться, сломав заднюю и боковые стенки. Я колол их, порой прямо через солому, которая выгибалась или раздвигалась то тут, то там. Одному все-таки удалось выбраться и драпануть в темноту. Он придерживал левой рукой правую, наверное, раненую.

Я не погнался за ним. Мне без разницы, одним больше убью, одним меньше, а этот трус пусть считает себя счастливчиком. Занялся другими, которые пытались сопротивляться. Довольно рослый самурай без доспехов довольно мастерски орудовал нагинатой с изогнутым клинком, которым взмахом слева направо, как косой, подрезал лошадям передние ноги. Взбесившийся от боли конь уносился прочь, скинув наездника или не слушаясь его. Я налетел на самурая сзади слева, ранив копьем в плечо, а потом, когда он поворачивался ко мне, замахиваясь, поразил в бок и грудь. Мой конь громко проржал, видимо, от радости, что не получил нагинатой.

Дальше помог расправиться группой из десятка самураев, которые, став полукругом возле шатра Сайто Ёситацу, отбивались катанами. Наши всадники кололи их копьями с безопасного расстояния. Окруженные имели по несколько ран, истекали кровью, но продержались долго, дав своему даймё время убежать. Когда пал последний, один из наших проехал по трупам, истово втыкая копье по несколько раз в каждый — пережитый страх требовал выхода.

23

У Сайто Ёситацу после разгромного поражения хватило ума предложить мир, а у Оды Нобунаги — принять его. Обе стороны прекрасно понимали, что борьба будет продолжена, когда одна из них ослабеет, а вторая усилится, но на данный момент обеим нужна была передышка.

В провинции Овари еще оставались враги, тайные и явные, которых надо было зачистить, чтобы не прельстили какого-нибудь из младших братьев Оды Нобунаги и опять не началась внутренняя смута. К тому же, надо было увеличить армию. Набрать и обучить асигару не составляло особого труда. Проблема была с вооружением. Если для пикинеров нетрудно изготовить его из бамбука, то для тэппо нужны аркебузы, которые в Нихоне пока не научились делать.

Как-то во время очередной нашей посиделки с даймё, когда я рассказывал байки о Западной Европе, причем начиная с древних греков и римлян и часто путая эпохи, Ода Нобунага пожаловался, что купцы никак не привезут заказанное им огнестрельное оружие, хотя пообещал хорошие деньги, которых и так в обрез.

— Как ты относишься к христиан? — поинтересовался я.

— Никак, — честно признался он. — Этих сект у нас больше, чем провинций. Пусть будет еще одна.

— Могу поговорить с иезуитами, чтобы подарили тебе оружие в обмен на разрешение проповедовать в Овари, строить свои храмы на неугодьях, — предложил я.

— Кто такие иезуиты? — спросил даймё.

— Это самая подлая и коварная секта в мире, — коротко ответил я.

— Чикшо! — воскликнул он шутливо, потому что обычно это слово обозначает огорчение, расстройство типа «Черт! Проклятье! Надо же такому случиться!». — Тогда мне с ними по пути!

— Знаю одного в провинции Исэ, могу съездить к нему, — сказал я.

— Я не останусь в долгу, — пообещал Ода Нобунага.

Эту фразу от него я слышал много раз, но пока ни во что серьезное его слова не вылились. Впрочем, я ничего и не просил, кроме участия в сражениях.

Добираться верхом или в паланкине мне было по облому. Даймё нанял для меня торговую двухмачтовую джонку. Ее хозяин и заодно капитан с правдоподобным для купца именем Юма (Честный) побывал даже в Китае, который сейчас называется империя Мин с правителем Чжу Хоуцином. Плавание туда-обратно заняло четыре месяца. По местным меркам — крутой мореман: вся задница в ракушках, а грудь в водорослях. Когда сказал ему, что плавание из Европы сюда занимает год, Юма стал вести себя скромнее. Мы поставили бамбуковые паруса и отправились к южному берегу залива Исэ, но не к городу с таким же названием.

Высадились севернее, возле рыбачьей деревеньки, испугав аборигенов. Их провинция ни с кем не воюет, но есть флотилии ронинов и прочих ублюдков, которые грабят прибережные районы. Обычно они приплывают на джонках, чтобы больше добычи увезти. У рыбаков и крестьян ценного мало, вот и приходится брать много дешевого, чтобы не зря стараться. Убедившись, что грабить не будем, рыбаки рассказали, что ждут Афонсу Гомеша с дня на день, что навялили рыбы для его бога. Я решил подождать здесь, чтобы случайно не встретиться с даймё Китабатакэ Харумото. Черт знает, как он прореагирует, узнав, что я не погиб в сражении, а дезертировал, прихватив хозяйскую аркебузу. Капитан джонки Юма не возражал, потому что получал поденную оплату. Более того, он закупил по дешевке у рыбаков вяленые морепродукты, а у крестьян — ячмень и овощи, на которых малехо заработает.

Афонсу Гомеш появился на четвертый день и не удивился, увидев меня живым и здоровым:

— Мне сказали, что ты погиб в сражении, но я не поверил. Хорошо знаю таких парней, как ты. Там, где другой бы пропал ни за грош, вы успеваете схватить удачу за челку и выскочить с полной мошной!

— Удачу не пропустил, а вот деньги потерял, но потом другие нашел, — признался я.

— Хочешь вернуться к графу, чтобы я словечко за тебя замолвил? — перешел к делу проницательный иезуит.

— Нет, — отказался я. — Служу теперь даймё провинции Овари, на хорошем счету у него. Вот прислал к тебе с поручением, от которого не сможешь отказаться.

— Это какое же⁈ — с удивлением полюбопытствовал Афонсу Гомеш.

— Даймё Ода Нобунага разрешит проповедовать христианство и строить церкви в своей провинции в обмен на пятьсот аркебуз и пять трехфунтовых фальконетов, — сообщил я.

Фальконеты я добавил для того, чтобы уступить во время торга, в который мой собеседник, как истинный португалец, вступит обязательно. Европейцы не продавали пушки туземцам, чтобы иметь козырного туза, если случится вооруженный конфликт.

— Это слишком высокая цена! — красиво изобразив лицом пренебрежение к запрошенной цене, отмахнулся иезуит. — Мы получаем разрешение всего за пятьдесят аркебуз.

— Случайно не в провинции Хидзен⁈ — не менее, как мне показалось, артистичнее изобразив неосведомленность, поинтересовался я.

Там христианские миссионеры сожгли несколько буддийских храмов и прочих культовых сооружений, после чего начались народные волнения, беспорядки. В итоге все уцелевшие христиане бежали с острова Кюсю, где находилась эта провинция, одна из трех.

Иезуит улыбнулся сладко и произнес еще слаще:

— Ты хитрый!

— Куда мне до тебя! — не менее сладко молвил я.

— Пятьсот аркебуз — это слишком много. У нас нет столько, — перейдя на серьезный тон и упустив фальконеты, сообщил Афонсу Гомеш.

— У моего даймё уже есть столько. Скоро привезут еще. Ему надо тысячи две, лучше три, — проинформировал я и напомнил: — И штук двадцать фальконетов.

— Про фальконеты не может быть и речи. Сам знаешь, почему, — отмахнулся он. — Про аркебузы я поговорю с руководителем миссии Косме де Торресом. Может, как-нибудь наскребем. Нам надо найти новое место жительства для беженцев с Кюсю.

— Моему даймё пригодятся новые подданные, поэтому найдет место для христиан, — пообещал я и выдвинул условие — Если получит пятьсот аркебуз бесплатно и, взамен фальконетов, еще столько же купит у португальских купцов, которым без разницы, на ком заработать, поэтому прислушаются к совету Церкви.