Барышня ищет работу (СИ)

Второй раз глаза открылись проще. Темно, но где-то в стороне слабый свет. Древняя маломощная лампа накаливания, что ли? И с моей кровати совершенно не разглядеть.

Кровать, кстати, жёсткая, матрас тоненький. Нет, у меня и дома не очень, на ортопедический не заработала пока, но от здешнего уже заныла спина. Подушка с перьями, перья колются. Одеяло тоненькое, и простыня какая-то грубая. А что на мне надето?

Тьфу ты, рубаха какая-то длинная. Ладно, наверное, так положено, я с детства в больнице не была. Но неужели где-то у нас ещё осталось такое убожество?

— Неужто очнулась? — я и не заметила, как ко мне кто-то подошёл.

Дежурная сестра?

— Здравствуйте. Скажите, я где? В какой больнице? В больнице же, да?

— В ней, родимой. В Иннокентьевской, железнодорожной. До городской-то побоялись везти, думали — ты плоха совсем, девонька, а оказалось — ничего. Слава богу, крепкая, и Василию Васильичу спасибо, что тебя подлатал, но это ты потом сама ему скажешь, утром.

— А… который час? — я глянула на свою руку, но часов не было.

— У Николы полночь били не так давно.

Информативненько.

— А воды… можно мне воды?

Понятно, что все разговоры — утром, с врачом.

— Можно, можно. Принесу тотчас.

— А форточку открыть, хоть немного? Очень душно.

— Тоже за новомодные эти веяния, да? Проветривать и руки мыть каждый раз почём зря? — усмехнулась невидимая мне медсестра.

— Почему же… почем зря? Гигиена…

Кто-то ещё не проникся мытьём рук, да в больнице, да после всех пандемий? Ну-ну.

— Во, то-то и оно. Василию Васильичу завтра про гигиену эту вашу расскажешь, он страсть, как это дело любит, послушает тебя с большим, знаешь, удовольствием. Ладно, всё одно нет больше никого, приоткрою чутка. Только там ветер, на улице-то, открою — враз завоет.

— Да и пусть…

Добрая женщина принесла чашку, помогла мне приподняться и поддержала, пока я выпила всё, что там было. Я краем глаза даже что-то разглядела — серое вроде платье, почему-то в пол, и что-то вроде передника, на голове косынка белая, никакой маски, а сейчас же все медицинские работники ходят в масках? Или нет?

Правда, потом она помогла мне вернуться на подушку, отставила куда-то чашку и пошла открыть форточку, что-то бормоча себе под нос про сильно умных и каких-то там ещё. А мне почему-то стало спокойно — я в больнице, врач будет утром, посплю, станет легче, может, и домой отпустят, сейчас в больнице лишнего дня не держат.

В открытую форточку тут же ворвался порыв ветра, хлопнул ею, завыл где-то там, снаружи. Осень, просто осень. Ничего особенного.

Я завернулась в одеяло и под завывание ветра быстро уснула.

4. И где же я нахожусь?

4. И где же я нахожусь?

Следующее пробуждение случилось белым днём. Форточку закрыли, но за окном было очень светло — как бывает от только выпавшего снега. Уже снег, да?

Вообще снегом в октябре в наших краях никого не удивишь. Поэтому — у природы нет плохой погоды, да? Можно будет надеть зимние ботинки. В них хотя бы не скользко, а то гололёд же. Я открыла глаза, и…

Закрыла обратно. Вдохнула, выдохнула, открыла снова.

Это что за сельское заведение? Куда меня вчера угораздило попасть?

Стены бревенчатые, даже и не беленые. На окнах ни одной шторки, даже самой простой. Пол — дощатый. Три деревянных кровати, две пустые, постель застелена, на третьей я. И тумбочка в углу.

Ни одной розетки, ни одной. Стоп, и ни одной лампы тоже нет! Ни на потолке, ни на стенах! Потолок — тоже дощатый, как на даче. Это вообще что такое-то?

Постельное бельё вроде как стираное, но — серенькое, когда используют неделю, или даже больше, а потом стирают на получасовой программе, из экономии чего-то там. И не простирывают до конца. Или…

Мысль меня огорошила. Или стирают руками. Давно, в детстве, был период, когда старая машинка сломалась, а на новую не было денег. И мама с бабушкой замачивали бельё в ванне, шоркали руками и об стиральную доску, а полотенца с кухни потом кипятили на печке в большом баке. Потому что если не кипятить, то не всегда выходило нормально отстирать, руками-то. Позже, когда у мамы дела пошли в гору, и она смогла купить машинку, то сразу же заменила всё постельное бельё. И после машинки, конечно же, оно выглядело совсем по-другому.

И здесь бельё стирали как-то… как-то, в общем. Так же стирали и ту рубаху, что была на мне. Стоп, Оля, отставить панику, ты в этой рубахе уже спала сколько-то, и до сих пор жива. Успокойся. Сейчас ты встанешь, спросишь, где туалет, где врач, где твоя одежда, и попросишься домой. И всё будет хорошо.

Никаких тапочек у кровати не было — ну да, если это совсем какая-то бедная больница, то откуда бы. Как сказала ночью медсестра? Иннокентьевская, железнодорожная? Что-то крутилось в голове, но ускользало. Ладно, разберёмся. Если я ударилась головой при падении лифта, то немудрено, что не могу чего-то там вспомнить. У меня ж, наверное, сотрясение мозга, черепно-мозговая травма.

Я спустилась ногами на пол — холодный, между прочим! — и встала, опираясь на спинку кровати. Удалось. Держась сначала за кровать, а потом за стену я добрела до двери. Если буду так босиком ходить — непременно простыну и заболею.

Дверь открылась легко, я выглянула в коридор. Пусто. Ещё двери справа и слева от меня. А в стене напротив — окошки. И за теми окошками…

А за окошками я увидела какую-то деревню! Не поверите, деревню! С деревянными домами, и только в одном было два этажа, а в остальных — один. Заборы, дворы, дым из труб. Нормально так-то, но что я здесь делаю и как я здесь вообще оказалась, и как далеко я от дома и что делать?

Снаружи донёсся звук… его ни с чем не перепутать, звук паровоза. Слышала, доводилось. У нас не слишком далеко есть историческая железная дорога, в студенчестве мы там пешком ходили, а вообще это популярный экскурсионный маршрут. Вот там и доводилось видеть и слышать. А сейчас…

За домиками важно двигался паровоз. Видимо, там и есть та железная дорога, при которой больница, раз она железнодорожная. Паровоз тащил пять товарных вагонов соответствующего вида — я посчитала. И уехал, а стук колёс затих.

— Батюшки, очнулась! Не успела в себя прийти, а уже на ногах! Вам, барышня, кто подниматься разрешал?

Женщина лет тридцати, в длинном сером платье, белом переднике и белой же косынке, вышла из соседней двери и увидела меня. Всплеснула руками и унеслась по коридору с криком: «Василь Васильич! Барышня очнулась! Идите скорее!»

Коридор заворачивал направо, и оттуда появился, видимо, тот самый Василий Васильевич, здешний врач. Такой… как из кино. Или со старой фотографии.

Белый халат поверх серого костюма, видно снизу брюки и сверху, там, где пуговица расстёгнута, жилетку и ворот рубашки, и галстук. И круглые очки. И прическа какая-то такая… сейчас таких не носят, не подберу названия. Он осмотрел меня и вежливо сказал:

— Сударыня, извольте пройти в палату. Сейчас я возьму ваши бумаги, и мы побеседуем.

5. Все удивительнее и удивительнее

5. Всё удивительнее и удивительнее

Я вернулась в палату и села на кровать, стула не было. Врач пришёл сразу же за мной, и стул он принёс с собой. Черный, деревянный. Один он у них, что ли? В другой руке у врача были какие-то бумаги.

— Ложитесь, сударыня, ложитесь. Нечего босыми ногами на полу искать. Обуви у вас нет, вас доставили без неё, к сожалению.

Я посмотрела на него на всякий случай, но он только знай, кивал — ложитесь, мол, уже. Такой спокойный и уверенный, лет тридцати пяти, наверное. Я легла прямо поверх простыни и одеяла, расправила рубаху.

— Руки вдоль тела, ладони кверху, глаза закрыть.

Я повиновалась с некоторым страхом — что он делать-то будет? Никакого фонендоскопа при нём не было, и ничего другого, похожего, не было тоже.

Судя по легкому шороху, бумаги он куда-то положил, а потом я… не ощущала ничего. Нет, ощущала — лёгкое тепло, совсем чуть-чуть, будто лампой какой на меня светят. Любопытство заставило приоткрыть глаза — чуть-чуть — и тут же зажмуриться обратно, потому что там и вправду был очень яркий белый свет. И кажется, он перемещался по мне куда-то дальше, я снова приоткрыла глаза — и обомлела, потому что свет исходил не из лампы и не из прибора, а из руки этого самого Василия Васильевича. Из двух раскрытых ладоней, пальцы чуть присобраны, пошевеливаются.

И этими раскрытыми ладонями он вёл надо мной… надо всей мной, не касаясь, от шеи и до кончиков пяток, кажется, от меня не было видно, только ощущалось тепло, а у пяток — лёгкая щекотка, даже нога рефлекторно дёрнулась. Но… нет, он не коснулся меня при том даже кончиком пальца. Я растерянно смотрела то на его руки, то на лицо, то снова на руки, потому что… ну что за ерунда-то, что он вообще делает?

Врач завершил осмотр, или что там это было, стряхнул ладони над полом и поднялся со стула.

— Я сейчас вымою руки и вернусь, и мы продолжим.

Чего ещё продолжим? Я совершенно ничего не понимала. Экстрасенс какой-то хренов? Мы на кафедре, бывало, пока шла пара, смотрели телевизор с теми, кто свободен, и там по некоторым каналам показывали всякую ерунду про колдуний, современных ведьм и ещё что там бывает. Если честно, мне больше нравился другой канал, про расследование преступлений. Потому что там про жизнь, а это вот — про какую-то чушь несусветную.

Тем временем врач вернулся и сел на стул. Взял мою правую ладонь, прижал палец к запястью — ну хоть это понятно, пульс слушает. Много он так наслушает, интересно бы мне знать? Но смотрит внимательно своими тёмными глазами через круглые очки, и волосы у него тоже тёмные, и усы с бородкой.

— Итак, сударыня, вас привезли к нам вчера поздним вечером, у вас была разбита голова. Сказали — подобрали вас в Егорьевском переулке, вы лежали там без чувств, а перед тем вроде бы звали на помощь. Всё равно придут полицейские и будут расспрашивать вас, так что — соберитесь с силами и вспомните, что можете. Как вас зовут? Вы помните?

— Да, — кивнула я. — Ольга… Филиппова Ольга Дмитриевна.

— Отлично, — он взял с соседней кровати лист тонкой бумаги и начал писать на нём каким-то небольшим обгрызенным с одной стороны карандашом. — Ольга Дмитриевна, очень приятно. Я — доктор Зимин, Василий Васильевич, здешний целитель. Вы помните, как оказались в Егорьевском переулке?

— Нет, — растерянно сказала я. — Я даже не знаю, где это. Я была… совсем не там.

Я была на собеседовании на окраине Ново-Ленино, там отродясь не было никаких Егорьевских переулков.

— Возможно, на вас напали совсем не там, потому что на вас определённо напали. Когда вас нашли, то — без обуви, без пальто, без шляпы, и никакого ридикюля с вами тоже не было.

Это походило на правду — мне помнилось что-то подобное.

— Да, я припоминаю, что два человека разговаривали о вещах, видимо — о моих. Я думала, что это сон.

— К сожалению, нет. Где вы живёте? Кому дать знать о том, что вы у нас?

— Я живу в Юбилейном, — честно сказала я.

Но доктор Зимин нахмурился.

— Это где?

— Ну как, на левом берегу, от плотины прямо. До Мухиной, потом дальше. Любым транспортом.

— Боюсь, я вас не понимаю. Плотина? Да и остальные названия мне тоже ни о чём не говорят. Но я вижу, что вы правдивы, видимо, ваши слова — это последствия травмы головы. С кем вы живёте? С родителями? С мужем?

— Нет, я не замужем. Я живу с тётей, маминой сестрой. Мама… уехала. В другую страну. А отца своего я никогда не знала, только бабушку, его мать.

И ношу на шее её крестик, она мне его надела давным-давно, и велела не снимать никогда, даже если купаться. Сказала, что шнурок заговорённый, никогда не порвётся и не натрёт кожу, что бы ни случилось. Я и ношу. И сейчас он со мной — я проверила.

— Ваша одежда в сундуке под кроватью, — сказал врач. — Но я не могу отпустить вас, даже когда вы уже будете в силах, если вы не знаете, куда вам идти.

— Скажите, а… землетрясение вчера было? — спросила я, чтобы, ну, хоть что-то спросить.

Потому что всё звучало как-то очень нехорошо.

— Было, — тут же ответил он. — И довольно чувствительное, давно таких не случалось, года три, что ли.

Три — много, позапрошлой зимой у нас чуть ли не каждый месяц трясло. Но хоть вчерашнее мне не привиделось!

— Значит, я помню правильно, — вздохнула я.

— После травмы головы случается, что пациенты не помнят какой-то части прошлой жизни, даже если в остальном они здоровы, — врач смотрел сочувственно.

6. Ни розетки, ни лампы, ни компьютера

6. Ни розетки, ни лампы, ни компьютера

Как это я не помню? Всё я помню!

— Как зовут вашу тётю?

— Филиппова Галина Дмитриевна, — сказала я.

— Она домовладелица?

— Да, мы владеем нашим жильём напополам.

Когда мама уезжала, она уговорила меня обменять долю в нашей с ней квартире на долю в квартире тёти Гали. Я поспорила немного — да и перестала, с мамой спорить — дело гиблое. Другое дело, что у нас с ней квартира была — трёшка в новостройке, светлая и просторная, а квартира её родителей, принадлежавшая им с тётей Галей — это двушка-хрущёвка в Юбилейном. И ездить на работу мне тоже было ой как неудобно. Но можно сказать, что меня поставили перед фактом. И добавили ещё — что ты, мол, счастья не хочешь родной матери, которая тебя вырастила и выучила? Не нравится — зарабатывай на свою квартиру и живи, как хочешь, а я тебя не на улице оставляю.

— Хорошо, придёт следователь — и поищем вашу тётушку по реестру домовладельцев. Не потеряетесь, не переживайте. Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Ваша тётушка — вдова?

— Нет, она никогда не была замужем.

Отношения какие-то были, но давно, я уже особо и не помню. Ловила обрывки разговоров, что тётя Галя собиралась за кого-то замуж, но бабушка, их с мамой мать, не разрешила, чем-то ей жених тёти Гали не понравился. И не сложилось, но потом тётя Галя просто родила дочку. Таня сейчас в Москве.