Спасти СССР. Манифестация II

Он резко встал и прошагал к окну. Остановился, обхватив себя за локти, и посмотрел на флаги.

– Сэм, – сказал он всё так же глядя в окно, – я считаю, что мы можем окончательно закрыть советскую проблему, пусть не сразу, не через пять-десять лет, но в обозримые сроки. Надо свалить их в кризис, потом – размягчить, и уже следом – выпотрошить. А раз мы можем закрыть эту проблему, то и должны. Это наша главная стратегическая задача. И Польша сейчас – это барбакан[26] всего советского замка… Если мы возьмём Варшаву, то сможем стучать тараном прямо в ворота Кремля. Сэм, – он повернулся и смягчил тон до просительного, – меня очень беспокоит то, что Советы начали противодействовать дестабилизации в Польше чуть ли не раньше, чем мы вообще её запустили. В свете этой их нерасчётной шустрости вопрос прикрытия польского проекта приобретает для нас особую важность. Русских надо срочно отвлечь от разворачивающихся в Польше событий, пусть они думают о них в третью очередь. Право, я ведь уже даже начинаю на самом деле жалеть, что у халькистов ничего не вышло. Был бы такой идеальный подарок Кремлю… Давай подумаем, что мы можем им оперативно смонтировать?

Хантингтон покивал.

– Ладно. Ты, в целом, мыслишь в правильном направлении: возможно, единственный радикальный способ обеспечения польского проекта – это обеспечить «распечатку» нашим разведывательным сообществом нового направления – агрессивных лидеров как с шиитской, так и с суннитской стороны исламского мира. Хомейни и пакистанские муллы – вот кого надо разрабатывать.

– А, может, Китай? – Бжезинский вернулся на диван, но присел на самый его край, наклонившись к светилу политологии. – Они уже начинают посматривать по сторонам, например – на Индокитай. Может быть, попробуем подтолкнуть их и на север?

– Не думаю, что эту партию можно подхлестнуть в нужном нам направлении, – покачал головой Хантингтон, – там сейчас нет такого конфликтного потенциала. А где он заметен, на границе с Вьетнамом или в бесконечных островных конфликтах, он будет развиваться в том темпе и на такую глубину, которые покажутся уместными товарищам в Пекине. И подталкивать их сейчас – означает лишь вызвать у них подозрения. Ну, а если Китай вопреки предположениям, решится вдруг пойти на север и до конца… Что ж, тогда, будем честны перед собой, все польские планы будут выметены одним ударом, но это уже не будет иметь никакого значения… Если вообще будут иметь значение хоть какие-то выкладки, кроме подсчёта доставленных к целям мегатонн. Нам это действительно надо?

– Ладно… – Збигнев состроил сложную гримасу, мол, «убеждён не до конца, но пока оставим», – тогда что, Ближний и Средний Восток?

Хантингтон хмыкнул, словно учитель, довольный сообразительностью непутёвого ученика:

– Точно. Энергии на Ближнем Востоке хоть отбавляй, вопрос – куда её направить. Марксизм хорош тем, что требует перемен и действий в пользу этих перемен. Но если его можно заменить радикальным исламом – то отчего бы и нет? Если удастся направить эту энергию против Москвы, а некоторые варианты просто напрашиваются, сейчас – особенно отчётливо, и не уничтожить по дороге Израиль…

– Сэм, давай откровенно, – прервал его Бжезинский, – создать некоторое напряжение вокруг Израиля нам может быть даже выгодно. С одной стороны, им придётся сильнее опираться на нас, и их поводок станет короче. С другой, мы же не предлагаем сократить или, упаси боже, прекратить помогать Тель-Авиву? Можно даже увеличить поставки новейших F-15 и F-16, вертолётов, вооружения для них, да ещё и заставить Германию всё это оплатить. Сплошной профит, в комитетах нас вполне поймут. Тогда момент революционных потрясений в Иране – это не проигрыш, что бы ни думали об этом в израильском Кабинете или в Кнессете, наоборот, у нас появляется неплохой шанс. Новым иранским властям в ближайшее время понадобится признание, а нам – возможность влиять через этот фактор на эту нетерпеливую публику…

– Всё так, – вздохнул Хантингтон, – всё так… Но, Збиг, боюсь, что, решая эти частные задачи, мы откроем ящик Пандоры и заодно вызовем демона… Через двадцать лет мы получим противостояние не по линии «Восток-Запад» со всё же вменяемым оппонентом в Кремле, а на линии «Север-Юг» с толпой религиозных фанатиков. Как бы нам не пришлось с грустью вспоминать о благословенных временах Брежнева.

– Пусть, – с усмешкой отмахнулся Бжезинский, – нам бы Советы забороть, а об исламских фанатиках пусть голова пухнет у следующего поколения политиков.

– То, что в итоге неизбежно будет похоронена разрядка, а курс на сотрудничество с СССР будет признан несостоятельным, тебя, очевидно, не беспокоит, – начал рассуждать вслух Сэмюэль, – но ведь тут придётся поддерживать вполне враждебные нам политические течения и режимы, желающие буквально убивать американцев. Вещь скользкая с любой точки зрения. Ты не боишься, – прищурился Хантингтон, – что каждый труп американца в Иране, если там дойдёт до обострения специальных игр и оперативных комбинаций, повесят на тебя? Да тот же Мойнихен?

Збигнев криво ухмыльнулся, демонстративно-медленно поднял вытянутую руку над чайным столиком, медленно сжал кулак и так же медленно опустил его на стол, словно что-то придавливая:

– Carthaginem esse delendam!

– Понятно, – у Хантингтона наконец получилась одобрительная улыбка. Потом глаза его хитро блеснули сквозь щёлки припухших век. – А от меня-то ты чего хочешь?

Збигнев свёл ладони, задумчиво постучал кончиками пальцев друг по другу, потом посмотрел прямо в глаза собеседнику и твёрдо сказал:

– Поддержки в Совете национальной безопасности перед президентом по этому вопросу.

Хантингтон посмотрел на него удивленно.

– То есть, – сказал с сомнением в голосе, – ты хотел бы моей поддержки в СНБ перед президентом против сенатского комитета в делах, явно задевающих интересы Израиля? Невозможно, ты сам всё понимаешь. Несопоставимые весовые категории, даже если действовать через президента. Особенно сейчас… Республиканцы вообще могут нацелиться на реванш за отставку Никсона.

– Погоди, – Бжезинский помахал успокаивающе рукой, – я всё же не первый год в Вашингтоне. Я не собираюсь размахивать флагом, де, давайте «сольём» шаха, потому что Хомейни лучше уязвит Советы. Это, конечно, было бы глупостью. Но ты же понимаешь, что моя позиция в Администрации позволяет, к примеру, тихо придерживать наиболее громкоголосых защитников Пехлеви?[27] Просто мы могли бы вроде как порознь им оппонировать, опираясь на вполне разумные доводы. К примеру, шах давно уже закрывает глаза на деятельность коммунистов из Туде[28] и, вообще, глядя на Афганистан, готов сейчас работать с СССР даже в столь чувствительной для нас области, как военная. А поставки вооружений – это и советники, которые заодно – советская резидентура. Это же разумная оппозиция Вэнсу[29] и Госдепу?

– Разумная… – задумчиво согласился Хантингтон, и тут же предупредил: – но многого от меня не жди.

– Всё же я буду надеяться на тебя, – многозначительно заключил Бжезинский.

На самом деле, он был доволен этой частью беседы. Даже нейтральность Хантингтона в этом вопросе стоила многого. Сэмюэль не был его человеком. Состоявшийся корифей политологии вообще был той «кошкой, что гуляет сама по себе», сохраняя свою автономность и достаточное влияние независимо от конъюнктурных покровителей и номинального положения в государственной системе.

У него, как и Джозефа Ная,[30] был свой «конёк», свой взгляд, в рамках которого находились вполне убедительные решения для большинства профессиональных вопросов: «цивилизационный подход» у одного и «мягкая сила» у второго. Это были умные люди, смотревшие на вещи под своеобразным углом, а потому способные увидеть важные моменты, незаметные иным советникам и экспертам. Идеи Джозефа уже дали немало в копилку «Полонии». Да и для работы с советскими «друзьями» они подходили прекрасно – «размягчать» Советы придётся долго, но начинать это делать надо уже сейчас.

Однако это были пусть и необходимые, но дальние перспективы. А вот давно задуманный и набравший ход польский проект нуждался в прикрытии уже сегодня. Отказываться от него было уже поздно, а провал его означал немалые, возможно, и не компенсируемые потери статуса, а, значит, и влияния.

Отложить «Полонию» на время тоже было никак не возможно. Многое упиралось именно в темп, основывалось на непрерывной динамике вполне революционного образца – надо будет постоянно опережать неразворотливую и тугодумную советскую систему принятия решений. Кроме того, отзывать ставки, сделанные в самой Польше, тоже было уже поздно. Нельзя было упускать волну революционного вдохновения, отставать от неё. Збигнев не был любителем сёрфинга, популярного на обоих побережьях, но кое-какие правила себе представлял. В общем, пришлось бы не просто навёрстывать потерянный темп, а фактически строить проект заново. В этой ситуации никакой, даже самой искренней помощи «друзей» из СССР не хватило бы…

– Збиг? – Хантингтон позвал глубоко задумавшегося Бжезинского, – это всё?

– Нет, – выдохнул Бжезинский, – нет. Мне нужна твоя поддержка ещё по одному вопросу.

Он откинулся на спинку дивана, закинул на неё руку и рассеяно посмотрел в окно, обдумывая, с чего бы начать.

– Понимаешь, Сэм, – начал он доверительным тоном, – меня смущает этот новый русский источник. Информация от него идёт, конечно, весьма ценная, но в стратегическом смысле обрывочная. Целеполагание его, мотивация – непонятны, перспективы взаимодействия – неизвестны, – Збигнев замолчал, приложив согнутый палец к губам. Он почувствовал, что вступление не задалось.

– Бывает, – Хантингтон посмотрел на него с некоторым недоумением, – обычная ситуация на начальной стадии контактов с высокопоставленным инициативником.

– Да тут другое, – поморщился недовольный собою Бжезинский, – ты обрати внимание на то, что последние три досье от него пошли нам в плюс лишь формально. Про халькистов я уже говорил… С Альдо Моро тоже понятно – мы бы по нему не рыдали. А вот сейчас, ты сам слышал разговор, надо ещё как-то гасить возгоревшееся желание нашего израильского лобби расширить контакты с Советами. Я задумался: а что, если этот новый источник – не союзник нам, а новый и умный противник? Уж больно поперёк горла становятся мне сейчас эти его утечки. Как будто Москва стала играть на опережение, да не в лоб, а непрямыми операциями.

– Хм… – в глазах у Хантингтона мелькнуло понимание, но тут же сменилось сомнением, – такие финты раньше не были свойственны Кремлю. Способен ли на это СССР – весьма неочевидно.

– Сталин умел сдавать «пешки за качество позиции», – напомнил Збигнев.

– Да, – легко согласился Хантингтон, – дядюшка Джо мог. Я, правда, так и не понял, по каким критериям он оценивал искомое качество. Но действующее руководство страны этого вообще не умеет: посмотри на их шаги в Африке или на Ближнем Востоке. Более того, они даже не понимают, где «качество позиции», а где – пешки.

– А вдруг там появился и вышел на действительно значимый уровень кто-то умеющий?

– Или в головах кремлёвских старцев произошло жестокое просветление? – ухмыльнулся Хантингтон.

Бжезинский даже задумался на несколько секунд.

– Да ну, нет, – отмахнулся потом, – это уже мистика и обскурантизм. Понимаешь, – он наклонился к Хантингтону и напористо продолжил: – У меня складывается ощущение, что этот источник связан с этим необычным поведением СССР в целом. Как будто этот «хрен его знает кто» набрал такой вес, что его информация, наконец, была представлена в Политбюро. И, судя по тому, в какой форме всё это протекало оттуда вниз, к нашим «друзьям», хоть его там, в Кремле и признали всерьёз, но не вполне ему пока доверяют.

– То есть, – медленно начал Сэмюэль, – ты хочешь сказать, что это может быть какая-то очень узкая группа «умников», которые недовольны тем, что не всем их идеям дают полный ход? И они затеяли эту игру с нами в обход Политбюро, но преследуют при этом свои вполне советские цели?

– Да! – горячо выдохнул Бжезинский и в чувствах пристукнул ладонями по столу.

Хантингтон задумчиво поморгал.

– А ты знаешь, это было бы неплохо, – сказал он потом, – в смысле, поумневший Кремль. Он тогда будет и более договороспособный. Ну, это если твоя «Полония» не сработает, – добавил он быстро, заметив, что клювообразный нос Збигнева начинает боевито раздуваться.

Бжезинский уткнул взгляд в стол и поводил по нему руками, пытаясь успокоиться. Потом поднял будто бы помертвевшие глаза на Хантингтона:

– Сэм, нам надо определиться с этим русским источником в кратчайшие сроки – до эскалации кризисов в Польше и Иране. Нам остро необходим прямой с ним контакт. А для этого нужна санкция Президента на возможное обострение оперативной работы. Помоги мне, Сэм…

Глава 4

Четверг, 11 мая 1978 года, утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Кузя шла из гардероба нетвёрдой походкой, иногда шаги её укорачивались. На лице у девушки застыло отстранённо-задумчивое выражение – она словно поставила целью донести себя до класса максимально бережно, и не желала отвлекаться более ни на что.

Тыблоко, верная своим повадкам, косолапила на пятачке у входа на лестницу; поток школьной живности обтекал её и устремлялся отсюда вверх, к истокам знаний. Пропустить болезную рыбёшку мимо директриса никак не могла. Выцедила взглядом ещё на подходе и поинтересовалась с добродушной усмешкой:

– Кузенкова, а ты чего это в раскоряку идёшь?

На миг на лице у Наташи промелькнул торжествующий оскал, но тут же сменился заготовленной маской скорби и печали:

– Соколов совсем заездил! – громко поделилась она своим горем.

Порой слово способно творить чудеса: школьная суета вокруг нас замерла на полушаге.

– Вы же приказали ему меня дрючить, а он просто зверь какой-то оказался! Всё тело теперь ломит-болит… – под конец звонкий голосок Кузи страдальчески задрожал.

Глаза у Тыблока остекленели, в горле что-то хрипло булькнуло. Она стремительно налилась дурной краснотой, медленно повела головой и очень, очень нехорошо посмотрела на меня в упор.

– Бегала она, Татьяна Анатольевна, бегала, – невольно замельтешил я, – вокруг квартала, – и метнув многообещающий взгляд на Кузю, добавил: – А сегодня будет по тому же маршруту вприсядку ходить.

– Соколов… – улыбнулась Наташа почти счастливо, – ненавижу.

Четверг, 11 мая. День

Ленинград, Литейный проспект, «Большой дом»

С утра над городом сошлись тучи, сбиваясь в клубистую пепельную хмарь. Похолодало, но по радио уверенно вещали: осадков не ожидается.

Блеер стоял у окна, насупясь на пасмурное небо. С высокого восьмого этажа во всех своих неприглядных деталях был виден ржавый лабиринт крыш Нового Арсенала, что раскинулся на целый квартал напротив. Фасад, выходящий на Литейный, время от времени еще обновляли, накатывая слои свежей краски на копоть, однако внутри, в нагромождении корпусов и налипших на них пристроек ничто не менялось как бы не с тех пор, как молодой Калинин бегал здесь учеником токаря.

Да, в этом городе, куда ни брось взгляд, всё в историю попадешь… А историю генерал любил, по-дилетантски, для себя. Приятно знать, что стоишь на плечах гигантов, пересекаешься с ними если не во времени, то в пространстве.

Вот и здесь, попав переводом в Большой дом, он начал постепенно рыть. Большой дом построен на месте сгоревшего в Революцию Окружного суда? А тот – был размещен в здании Старого Арсенала?

Теперь, потратив время на чтение в архивах и беседы со знающими людьми, он знал, что под ногами у него – Литейная слобода, самый что ни на есть центр города времен Петра.

А центр потому, что берег был высокий и не затапливался в наводнения. Именно здесь царь поселил свою перевезенную из Москвы семью, а потом за ними и прочая знать вокруг дома понастроила.

Это затем уже город разросся, и Невский стал главной улицей, а тогда, первые лет пятьдесят, «Невская перспектива» была лишь просекой в лесах, по которой ползали телеги от Смольного двора до верфи, в Адмиралтейство, и обратно.

Отсюда, с Литейной перспективы, отсюда всё началось, всё пошло… И, вон оно как – продолжает идти, накручиваясь, теперь и здесь, в Большом доме, прямо у него в кабинете.

От этого невольного исторического экскурса, соединяющего его, Блеера, с рождением города Петра, плечи у генерала распрямились, и он неожиданно упруго развернулся.

– Ну и где их черти носят? – буркнул недовольно в сторону сидящей мышкой Лапкиной.

Та лишь тихонько вздохнула и опустила взгляд в разворот рабочей тетради, словно пытаясь найти там ответ на риторический вопрос начальника.

– Ладно… – еще немного посопев, Блеер подвел черту под затянувшимся ожиданием. – Вы ведь с Георгием этот вопрос уже предварительно обсуждали? Тогда не будем терять время. Докладывайте, какие мероприятия предлагаете для «зоны А», как повторно район просеивать будем? Какие появились идеи?

– Есть несколько предложений, товарищ генерал… Но так, чтобы для доклада, в окончательно продуманном виде, пока только одно, – к концу фразы голос капитана слегка повело от волнения, словно ей перестало хватать воздуха.

– Хорошо, излагайте одно, готовое, – Блеер успокаивающе провел рукой над столом, – и не переживайте вы так. Не съем я вас. Георгий… хм… не поймет.

Лапкина сверкнула легкой улыбкой, судорожно втянула воздух и продолжила уже вполне нормальным тоном:

– Предлагаем поискать среди тех подростков, кто выделяется нестандартными знаниями. В наших силах организовать такую проверку в области владения международной обстановкой. Будем искать тех, кто говорит на эти темы не так, как в наших газетах, но и не вторя радиоголосам. Иначе.

Капитан перевела дух, и Блеер воспользовался паузой, чтобы подбодрить ее:

– Та-ак, – протянул поощрительно, – продолжайте. Интересно.

– Для выявления таких подростков предлагаем организовать, пока в масштабах района, соревнования школьных команд политинформаторов. – Лапкина оторвала взгляд от рабочей тетради и пояснила, крутанув ладонью: – Назовем это все «политбоями». Кстати, инициатива может оказаться вполне уместной и сама по себе. В случае успеха можно будет в следующем году провести мероприятие в масштабе города.

– Хм… – Блеер задумчиво потер подбородок, размышляя. – Получите двадцать примерно одинаковых изложений газеты «Правда»…

– А мы заранее объявим, что при выступлении команд будет оцениваться в первую очередь способность выдвигать и отстаивать нестандартные тезисы, изворотливость в доказательной части, умение вводить в дискуссию малоизвестные, но существенные факты…

Лапкина освоилась в высоком кабинете и начала жестикулировать, глаза ее заблестели от возбуждения. Генерал даже подумал, что вполне понимает Минцева…

– Для начала надо будет как-то серьезно замотивировать директоров школ в победе. Не грамотой или благодарностью, а чем-то более существенным, материальным. Две-три семейные путевки на юг на школу победителя, к примеру. Директору, завучу, лучшему классному руководителю… Тогда нам ничего не надо будет делать для того, чтобы отобрать тех, кто подкован, ярок, нестандартен, – продолжала оперативница. – Школы, кровно заинтересованные в победе, сами сформируют команды из таких.

И она посмотрела на генерала, вопросительно изогнув правую бровь.

– Такое возможно, – подумав, подтвердил тот. – Обоснуем, выделят. Если меня убедите.

– Во-вторых, на самом мероприятии мы постараемся спровоцировать соревновательный азарт между участниками. Например, впереди съезд ВЛКСМ, и можно будет договориться, чтобы от района на него послали одного-двух наиболее отличившихся участников победившей команды. Объявим об этом прямо перед началом.

Светлана, опять повесила в воздухе знак вопроса и замолчала, переводя дыхание.

– Угу, – понимающе прищурился Блеер, – вот как… Надавить на командный дух, поманить знатным призом… Кстати, школьник – делегат съезда ВЛКСМ – это гарантированное поступление в любой вуз. Лихо. Ну, думаю, договориться о таком тоже в наших возможностях. При необходимости выйдем прямо на ЦК ВЛКСМ.

– Ну да… – мотнула Лапкина челкой, – в горячке состязаний как раз и может прорваться сверхинформированность. Обычные подростки будут оперировать привычным набором фактов, иметь достаточно стандартную позицию и обосновывать ее будут достаточно знакомо, пусть и с разной степенью убедительности. А вот фактическая осведомленность, выходящая за эти рамки… Нестандартная позиция, необычная, неходовая аргументация… Это будет четкий маркер: мальчик может быть нашим клиентом!

– Неплохо, – покивал генерал, – действительно неплохо. Убедили, пойдет. Всё на сейчас?

– Остальное пока еще формируется, – поерзала Лапкина на стуле. – Надо тщательно все продумать.

– Не затягивайте, – веско сказал Блеер. – Дело сами знаете на чьем контроле.

В этот момент тяжелая дверь приоткрылась, пропуская зама Блеера, полковника Попова, и, следом, малость растрепанного Минцева.

– Разрешите?

– Входите, раз, наконец, пришли… – неприветливо встретил их хозяин кабинета. – Почему опаздываете?

– Жизнь с самого утра полна неожиданностей, товарищ генерал! – бодро доложил Жора. Вечное выражение хитрована с одесского Привоза подчеркнула лукавая скобка губ.