Последняя смерть Дельфина

Дельфин подскочил на лавочке.

— В своем ли Вы уме, дедушка Сипай. Я непротивленец. Какая борьба? Я за органичное существование свободных евроличинок и евроличностей.

— Я зарегистрировался семь тыщ двести двадцать четвертым, — перебил Сипай. — Не очень разобрался, кто и как доставит мне инструкцию и адские машины, но я полностью готов.

Лицо Дельфина изменилось лишь на мгновение — словно обернулось тенью, стало старше, угрюмей, приобрело острые безжизненные формы… и вновь открылось миру беззаботной улыбкой.

— Я и сам каждый день убеждаюсь — после двадцати лет торчишь в Инете пень пеньком. Молодые лучше разбираются, где, что лежит, где, что взять. Вы отстучите кому-нибудь повострее меня — он объяснит.

Дед Сипай кивнул — он и сам понимал, если Дельфин трещал бы о путях доставки взрывчатки в Сызрань, его давно бы упекли пожизненно.

— Что ж ты, дедушка, на старости лет перекрасился? Остготы покоя не дают? — напомнил Дельфин об их давнем споре.

— Не только. Я понял, не могу больше действовать системно — придумывать идеологии освобождения, рваться во власть, собирать массы. Я просто должен пойти и умереть. Россия потому и капитулировала, что категория «массы» перестала быть боеспособной единицей. Остались разрозненные граждане. Потребовались бы колоссальное ресурсы, чтобы достучаться до каждого. Чтобы мы независимо друг от друга стали решать проблемы страны. Грядущая война поставила всех в ужасное положение, но всё равно никто не хотел воевать, не особенно понимая или не желая, за что. Поэтому нас как птенцов выкинули из гнезда — учитесь.

— Славная метафора, — с удовольствием признал Дельфин. — Взрослые птицы опровергли всех грамотных штабистов, утверждавших — Россию оккупировать невозможно. Завоевать её можно, только подсадив своё правительство, расчленив территорию. Оказалось — никого подсаживать не надо. Сами всё отдали! И что дальше? Единственная надежда России — тихони[28]?

— Ты же сам знаешь, Дельфин. Или меня проверяешь? Только выкинув из гнезда, только поставив проблему, которую нельзя обойти, можно мобилизовать граждан. Факт, что огромную территорию продали базарным зазывалам, сделал каждого из нас последней линией обороны. Форпостами. Здесь у нас, — дед Сипай постучал по груди. — Линия фронта. Ни шагу назад. Это понимают даже те, кто сотрудничает с администрацией.

— А если мы поочередно сдадимся?

— Нет. Россия — ванька-встанька. Даже если мы временно стали раком, это не значит, что так будет всегда. Возможно, достаточно одного праведника, чтобы разогнуться и принять прежнее вертикальное положение.

— Вы, дедушка, будете этим праведником? — не удержался съязвил Дельфин.

— Ты будешь, — парировал Сипай.

— Дудки. Я уже ни во что не верю. Я ни разу не был там, за рекой, — Дельфин махнул в сторону Волги. — Иногда кажется, что и нет никакого другого берега. Нет Большой России.

— Россия — это то, что у тебя под ногами. Не больше, не меньше. Те, кто пытаются строить из ВВФ новое жизненное пространство, Lebensraum[29], одного не понимают — пять лет назад несколькими росчерками перьев всем русским прицепили на горб сверхзадачу «вернуть свою землю». Мы не можем отвернуться от неё. Ни во сне, ни наяву. Независимо от того, по какую сторону Волги находимся. Остальным от этих росчерков досталась только вода в решете. И сейчас утекают последние капли.

Дельфин кивнул:

— Помидорная столица[30] ради того и взлетит на воздух, чтобы объявить финиш всемирной истории. Я уверен — рано или поздно ад переименуют и назовут его Сызрань.

— Лучше скажи, лютый жопоголик[31], как скоро мне доставят посылку?

— Скоро.

10:44

— Сызрань — здесь столько всего крутится, — с удовольствием разглагольствовал Тидэ о прописных истинах. Поза словно он потирает ладошки в предчувствие распила бюджетных средств. — Вбухано столько денег! Столица легче любого другого города станет неуправляемой.

— Яволь, — подтвердил Звонарев.

Они сидели в кабинете, столь же неуютном — аскетичном как переговорка, и листали многотомник «Дела Климова». Звонарев, вглядываясь в Волгу за окном словно она может подсказать, комментировал узкие места:

— Дельфин — эдакий неприкаянный аборигенишка, который оказался весьма полезным, а иногда и незаменимым винтиком. И здесь. И тут. И там. Чудеса… Он построил эффективную систему контрабанды через Волгу. Мы неоднократно перехватывали грузы, задерживали сообщников, вводили тотальное патрулирование береговой зоны, но поток наркотиков и оружия не иссякал. У нас нет достаточных оснований, чтобы впаять ему, — Звонарев постучал по улыбающейся фотографии Дельфина. — хотя бы пять-десять лет. Чтобы его забыли. Конечно, сфабриковать можно что угодно. Можно переломать ребра в подворотне. Не хотелось давать лишних козырей сторонникам Климова. А таковых немало. Пусть Вас не вводит в заблуждение его невинный вид. Прежде чем выдвинуться в бугры, ему пришлось убрать с полдесятка конкурентов. Он неплохо знает кинематограф, литературу Советского Союза и России, — Звонарев давно обратил внимание, что слово Россия всё чаще произносится с печальной интонацией, как Голгофа или Освенцим. — Миротворец нынче любознательный пошел. Ему не только на шее посидеть, но еще и руками потрогать, где он, почему, кто под ним, что у него в душе, — Звонареву было плевать на недовольные взгляды Штефана — в ближайшее время никто не рискнет ликвидировать начальника следственного комитета. Увольнения Звонарев давно не боялся. Даже желал. — Дельфин с честью закрывает все эти запросы — от Пушкина до Быкова[32], от Грибоедова до Терехова[33], от Эйзенштейна до Михалкова, от кокаина до Чайковского. Он готов дать вашим воякам (Штефан вновь поморщился) ровно то, что те переварят. К великому сожалению, любознательный миротворец потом задаётся каверзным вопросом — «какого рожна он здесь, у берегов Волги — матушки». Тем, кому по барабану, где он и зачем, Дельфин переправляет из Большой России (Штефан скривился пуще прежнего — духовные отцы ВВФ не переваривали неофициального названия Российской Федерации) шишки, транквилизаторы, альбомы репродукций Рериха, поставляет баб.

«Я и сам как миротворец-интеллектуал всё чаще задаюсь вопросом «зачем». Зачем?! — сознался себе Звонарев. — Я остался потому, что из всех знакомых только я считаю нашу Спасскую башню[34] — самым красивым архитектурным памятником? Из-за этого не уехал, когда «началось»?»

Этому «началось» за пять лет придумано масса объяснений и названий по ту и эту сторону Ла-Манша. Существовала тысяча и одна теория образования Великой Европейской Федерации. Звонарев, не желавший мириться с безжалостными фактами, коллекционировал самые внятные версии. Больше всего ему нравилось объяснение № 1 в его электронной картотеке, названное «Великая Геополитическая Провокация».

Саму историю «раздела Земли Русской» Звонарев излагал пунктиром.

«Глобальная экономическая система окочурилась, о финансовых и товарных рынках беседовали только сюрреалисты, курсы валют стали виртуальным посмешищем, котельные топили пенсионными накоплениями, экономики даже самых перезревших в развитии стран, пошатываясь, падали на колени, вспыхнули десятки региональных конфликтов, кукловодам всех мастей пришлось искать внешних врагов, из рукава выхватывались претензии разной степени адекватности — у США к России, Китаю, Мексике. У Германии к Турции, Греции, Великобритании. У России к США, Евросоюзу, Латвии.

Война всех против всех была настолько неизбежна, что большинство землян планировали свою жизнь, отпуск, работу, ремонт, детей, все легче и легче рассуждая «успеть бы до мобилизации», «а возвратимся мы через нейтральную Швейцарию».

Военные учения НАТО у границ России всё более напоминало не качание мускулов, а час Х.

Ноты протеста, в которых не указывалось о дате начала военных действий, дипломатические ведомства спускали в сортир, предварительно поржав всем коллективом. Дипломатов держали на работе из-за пожизненной благодарности за то, что они смогли согласовать многочисленные моратории на использование ядерного оружия в грядущих (неизбежных!) военных действиях.

Формулировки мораториев потрясали: «… в связи с нарушением … принципов… мы не можем оказаться от мер военного воздействия но…, но из соображений гуманности…». Мороз по коже!

Население делало запасы, политики играли желваками, чрезвычайное положение в регионах превентивно объявляли и снимали. Кавказ разгорался и остывал. Пасынки НАТО бряцали оружием. Все ждали, что же послужит последней каплей. И вдруг произошло ЧУДО.

Как только не обзывали ЕГО аналитики — ЧМО (чрезвычайные меры опасения), ТУПО (территориальные уступки потенциальным оккупантам) и даже храбрые ультрасовременные инициативы

Факт остается фактом — Россия предложила выделить из своего состава ряд областей в Европейской части и передать под протекторат Евросоюза. Цель: промышленное обновление территорий, образование в их границах независимого демократического государства с перспективой вхождения в состав Евросоюза, создание максимально благоприятного налогового, инвестиционного, гуманитарного, экологического… климата, сохранение экологического состояния бассейна Средней и Нижней Волги, очистка реки и прилегающих территорий, сбалансированное, самоподдерживающее развитие…

Всё это якобы даст толчок загибающимся экономикам, укрепит демократию, снимет накал страстей, позволит совместно развивать газотранспортную систему Ямал — «Новое государство» — Украина — Европа. Дружная реализация пилотного проекта соединения России и Евросоюза, позволит двигаться дальше к образованию единой демократической семьи народов Евразии.

Взамен Россия требовала до смешного мало: пятидесятилетний мораторий на использование ядерного оружия, возможность эвакуации с передаваемых территорий ряда производств и денежная компенсация в 5 тысяч евро всем, кто желает переехать из нового государства в оставшуюся часть России.

Предложение взорвало башни, сорвало купола, сломало мозг всем, кто хоть сколько — нибудь интересовался напряженной обстановкой в мире. В течение месяца выбитые из колеи западные политики заикались. Российские — горько молчали и, не комментируя, вздыхая, разводя руками, качали печальными головами.

Наконец, истеричные «не брать», «русским нужен год, чтобы собраться с силами и напасть», «это ловушка», «мы вложим money, а они обратно устроят аннексию, агрессию, геноцид», «5 тысяч евро, не много ли?», пересилило прагматичное «давайте приступим к деталям». Слишком лакомой показалась возможность разделения России.

Началось Великое Переселение войсковых подразделений, государственных структур, а уже потом народов. В ВВФ хлынули в основном те, кому стало тесно в узких одеждах младоевропейцев — румыны, чехи, молдаване, украинцы, прибалты. Они составили костяк высших чиновников и армии.

Обалдевшие американские и европейские кукловоды не препятствовали не менее сумасшедшему, щедрому решению — назвать новое государство Великой Восточной Федерацией, вымарав другие, предложенные на референдум названия — «Восточно-Европейская Федерация», Новый Славянский Союз. Единственно, с чем не соглашались духовные «отцы» ВВФ — включать в названия производные от слов «Русь», «Россия», «славяне».

ВВФ действительно можно было назвать Великой — Федерация (безжалостно) прорезала бывшую территорию России от Курска до Сызрани. В ее состав вошли Курская, огромные куски Воронежской, Тамбовской, Липецкой, Самарской и Саратовской областей. Сызрань стала самой восточной точкой, на острие атаки, приграничным, беспокойным, стремительно разрастающимся городом. Она стала Великой столицей Великой Новой Страны! Именно так, с заглавных букв и с непременным восклицательным знаком её стали именовать в официальных документах. Сызрань!

Бытовое и официальное сумасшествие — непременный атрибут последних лет.

Текст файла Звонарев также заканчивал ехидным восклицательным знаком «!».

Звонарев считал Великую Геополитическую Провокацию самым изящным политическим ходом со времен «иду на вы». Сделав вопиющее территориальную уступку — Россия в любом случае выигрывала. Если те, кто стоял за спиной западных «демократий», пренебрегли бы жертвоприношением — слабость кормчих подогрела бы внутренний раскол. Адекватного мирного ответа они бы не нашли. Пар продолжал бы бить из всех европейских щелей, внутреннее давление развалило Евросоюз и НАТО еще до момента начала сухопутной военной операции против России.

Приняв жертву, Запад проигрывал еще быстрее. Это стало началом конца — Россию интегрировать невозможно. Подавишься, отравишься, подхватишь ВеНеРу — вечную неразбериху русскую. Даже отдельное «дело Климова» иллюстрировало грядущую катастрофу во всех тонкостях. Белые начинают и капитулируют. Россия не в состоянии вынашивать в пузе даже самых просвещенных оккупантов.

10:44

Сказать, что Надежда Латышева любила Дельфина — значит, согрешить против истины. Она ненавидела его, как ненавидят собственные неумелые руки, обидное беспомощное косноязычие, слабое сбивающееся в аритмию сердце, уставшее подчиняться тело. Как ненавидят костыли, протезы, инвалидные кресла — ненавидят, но не могут без них жить.

«Ладно, смотрите, — думала словами Мышь. — Это мои легкие. Вырежем из груди, промоем водичкой, разложим на столе. Ну, легкие и легкие — в чем фокус? А в том, что даже эти безжизненные куски плоти неразрывно связаны с Дельфином. Они дышат, если он есть, проводят кровь единственно из-за факта его существования. И сердце, и мозг, и руки, и влагалище, и клетки кожи всё еще живут, всё еще укомплектованы в одно тело исключительно из-за него. Есть в этом что-то обидное и нерациональное …».

Притяжение Дельфина и Мыши — устоявшийся факт. Сродни физическим началам механики и термодинамики. Они росли вместе, вместе учились, вместе решили не уезжать в Большую Россию. Они ни разу не целовались, ни разу не обсуждали будущего — они стали почти семейной парой.

Бесконечный список отличий лишь подчеркивал невозможность преодоления взаимного притяжения. Он двухметровый широкоплечий ребенок — жестокий, бесстрашный, без труда играющий в жизнь, но не проживший по — настоящему ни одной минуты. Она — невысокая бледная нимфа, мечтающая свить вокруг себя маленький уютный мирок. Блондин, брюнетка. Он — ежесекундно готов умереть. Она — почитает жизнь самым главным подарком. Он убивает людей, она выхаживает раненных и больных животных.

— Ну, и как я смогла бы его остановить? — продолжила Мышь своё любимое занятие — мысленный диалог с ним и о нем. — Заманить? А давай-ка ты, Дельфинчик, вместо того, чтобы идти распоряжаться, куда и зачем отправить тонны дерьма, которое хлыщет через Волгу из Большой России, отдохнешь, искупаешься вместе с подругой детства? Давай-ка ты, Дельфинчик, перестанешь бродить по Сызрани, рискуя быть зарезанным или, наконец, арестованным? Давай-ка поделишься, что у тебя в голове кроме шуток, фильмов и лютой ярости. Ну, конечно, я прекрасно знаю все твои прикольчики! Ты ответишь что-нибудь в духе: «Купаться? Увы, нет. Дельфин в Волге не водится. Дельфин — морское животное» или «Извини, Надежда, но мне надо крутить цапу. Цапу!»[35] или «Звёзды никогда не отклоняются от своих орбит. Наше с тобой время не пришло. Но как стемнеет, мы будем творить чудеса»[36].

Мышь увлеклась вариантами ответов, улыбаясь и все выше раскачиваясь на качелях.

«Мы считаемся чуть ли не мужем и женой? При этом, первое — вместе не живем. Второе — встречаемся раз-два в неделю. Третье — он позволяет себе командовать. Четвертое — непонятно, чем этот детский сад закончится. Родные и знакомые не перестают отговаривать, понимая, Дельфин — не жилец…».

Десять лет назад Дельфин и Мышь убежали с уроков на Волгу. Когда они выплыли почти на середину, Дельфин и заорал, распугивая прогулочные катера:

— Надежда Сергеевна, всё — таки хорошо, что мы друг у друга есть! Если тебя нет, то и меня нет[37] Я всё думаю, как бы это закрепить навсегда.

— Что за интерес? — ответила тогда Мышь, отдыхая на спине, стараясь преодолеть взглядом бездонность неба. Дельфин нарезал круги вокруг неё. — Любовь не надо закреплять — либо она есть, либо нет. Клятвы только для того и дают, чтобы нарушать. Не хочу обязательств, если не знаю — смогу ли их выполнить.

— А я хочу обещаний, велеречивых, роковых, весом с Джомолунгму. Мне комфортно, когда груз на горбу. Слова ты считаешь ерундой. Во что тогда ты веришь?

Мышь ни секунды не сомневалась:

— В Волгу.

— А я — в кровь, — Дельфин достал из карманчика плавок лезвие и полоснул по левой ладони. В тот день Мышь взрезала подушечку пальца, опасаясь как бы Дельфин не придумал более сложных испытаний чувствам — доплыть до другого берега, поднырнуть под пароходом, перестать дышать, пока стая журавлей не вспорхнет с Жигулевских гор.

Оставляя почти невидимый, туманный след крови в воде, они поплыли назад.

Самоубийственные поступки вкупе с патологической невинностью были единственным, что вызывало у Мыши раздражение в Дельфине.

Все началось в пятом классе. Димка Лихачев все уши прожужжал, как ему нужен велик, и однажды Дельфин потащил его в спортивный магазин, подошел к одному из продавцов и вежливо попросил: «Мне нужен один из ваших велосипедов, — он ткнул в недорогую модель. — К сожалению, у меня нет денег, но как появятся, я обязательно расплачусь».

Продавцы рассмеялись. Когда Дельфин с велосипедом попытался прорваться на улицу, ему надавали подзатыльников, выдернули руль из рук и выгнали на улицу. До приезда полиции Дельфин успел вынести все окна в магазине. Метнув камень в очередное стекло, он не забывал прокричать: «извините… я вынужден… требования мои прежние…».

Неизвестно, где он научился подобному способу шантажа — подсмотрел в кино, вычитал в книгах?

Мышь, которая по крупицам собирала истории о «самоубийствах Дельфина», дословно знала, что он сказал в отделении:

— Господа полицаи. И я, и вы поступаем категорически неправильно. Я вынужден просить вас отпустить меня — иначе я приму меры по самоустранению из этой комнаты.

Полицейские хотели сдать Дельфина на руки родителей — известных в городе преподавателей СТГУ. Через пять минут, когда полицейские все ещё похохатывали над угрозами, Дельфин изловчился и разбил голову об стену. Месяц он пролежал в коме, зрение и подвижность правой руки восстановились только через полгода. Когда он в следующий раз пришел в магазин, велосипед выкатили по первому его жесту. Димка не принял подарка и навсегда перестал дружить с Дельфином.

За первым опытом последовали другие. Каждый раз Дельфин добивался чего — то не лично для себя и каждый раз пытался умереть по-настоящему. Потом долго, болезненно выживал.

Последний раз это произошло пять лет назад. Сызрань мирно и технологично передавали новой администрации — не произошло даже минимальных перебоев с едой.

Новые руководители, окрыленные удачей в других городах России, прибыли в столь ничтожном количестве, что боевая группа в 50–60 голов могла закидать их гнилыми помидорами.

Отдельные наивные личности надеялись взять власть в свои руки. Среди них был и двадцатилетний Дельфин. Он занял оборону на трассе, по которой шла колона танков 6–ого механизированного корпуса. Первое знакомство Дельфина с этим подразделением состоялось в трех километрах от города.

На счастье верная роковая нота заиграла в голове у капитана ведущего танка — он остановил машину в полуметре от парнишки, стоящего на середине дороги, и дал команду объехать смешное препятствие.

Глотая жаркую дизельную волну, перекрывая грохот машин, стараясь не обращать внимания на дрожащую под ногами землю, Дельфин заорал в мегафон по-английски:

— Бойцы! Разворачивайте драндулеты! — понимая, что его в любую секунду могут изрешетить в капусту, зачастил угрозами. — Если решите размяться на мне, учтите — наша беседа идет онлайн на всю Евразию, — он ткнул в сторону придорожных сосен, с которых гроздьями свисали европейские журналисты, отчаявшиеся искать сенсации в бескровной капитуляции России. — Как только вы проследуете мимо меня, я взорву всё это хозяйство, — за спиной Дельфина громоздились коробки. — Если развернетесь и направитесь в Сызрань другой дорогой, на ней будет кто — то из моих друзей. Вам не удастся мирно войти в наш город!

Капитан головного танка принялся советоваться с командованием. Простенький эпизод триумфального покорения будущей столицы затянулся почти на сутки. Дельфина не решались убрать — для этой тонкой работы отдельно не подходил ни снайпер, ни спецназ.

В тот день командование продемонстрировало удивительное умение решать нестандартные задачи. Чтобы нейтрализовать Дельфина, задействовали почти все силы — генераторы электронных шумов, снайперский огонь, провели целый радиоспектакль, чтобы отвлечь внимание самоубийцы.

В результате — видеокамеры журналистов не смогли зафиксировать даже звуковую дорожку события, а Дельфину не удалось передать сигнал на взрыватель. Когда он бросился к коробкам за спиной, чтобы вручную активировать взрывчатку, десяток снайперов потренировались в меткости. То, что ни одна рана, не стала смертельной, Мышь (и многие другие) считали божественным промыслом.

Впрочем, Богу было бы довольно утомительно каждый раз оказываться рядом, когда Дельфин рискует жизнью.

Мышь точно знала — сегодня он снова пошел умирать.

Одна из цепей, удерживающих качели, со звоном лопнула. Мышь удачно приземлилась на колени — в песке валялись звенья — колечки. В местах их соприкосновения друг с другом металл словно ослабил железную хватку.

«Разве такое может быть, чтобы одновременно разогнулись несколько узлов цепи? — с удивлением подумала Мышь. — Вся система трещит по швам?».

Она пошла домой, чтобы со страхом ждать сигнала, который Дельфин должен подать своим сторонникам.

11:11

— Всё просто и одновременно чертовски сложно. Они называют себя тихонями и готовы умереть по первому сигналу.

— Тихонями? — закашлялся Штефан.

— По — вашему шахиды. Террористы, — подсказал Звонарев. — У тех, кого мы «пробили», имеются официальные заявления в администрацию и прокуратуру, что они по доброй воле и в здравой памяти взорвали какой-нибудь объект. Я не докладывал наверх, но там и без меня чуют накал страстей, — Звонарев выдержал щемящую паузу. — Расследование ведется более полугода. По самым скромным прикидкам только в Сызрани свыше пяти тысяч тихонь, готовых выйти на улицу и взорвать себя вместе с миротворцами и объектами инфраструктуры.

Звонарёв получал эстетическое наслаждение от последовавшей гоголевской паузы. Рот Штефана раскрылся. Через минуту толстяк попытался сопротивляться:

— Насколько точные сведения?

— Точнее не бывает. Достаточно сигнала, и город взлетит на воздух, — Звонарев махнул рукой, приглашая взглянуть на экран компьютера. — Видите черные цифры на красном квадрате[38]? Потенциальные шахиды. В военное время всё зло происходит от гражданского населения. Степень опасности социальных сетей все еще недооценивается государством. Самоорганизация, дебилизация, мобилизация — сотни разных способов провернуть на елде наивные правоохранительные органы. Сеть — враг любой государственной структуры.

— Но это же игра, — возразил Штефан.

Звонарев покачал головой:

— Я не Бог весть какой оперативник, но у меня в подчинении пятьдесят человек. Мы убедились, у 92 из ста проверенных имеются и взрывные вещества, в основном чешского производства, и израильские гранаты ВТ67. В нескольких случая удалось обнаружить инструкции и точный график приведения всего этого хозяйства в действие.

— Арестовали? Перекрыли канал поставок?

Звонарев вгляделся в лицо Тидэ — нет, не шутит.