Последняя смерть Дельфина

Владислав Булахтин

Последняя смерть Дельфина

«И все те, кто вырастет позже, скажут, наконец, свое новое слово… перевернув страницу истории своей страны с мучительным чувством боли… раскаяния, недоумения, и это чувство боли заставит их жить иначе…»

Светлана Аллилуева

«В такой ситуации как-то по-человечески выкарабкаться из того грандиозного исторического дерьма, в которое мы попали, можно только при одном условии. Если мы найдём в себе мужество отбросить свой ныне вездесущий эгоизм и быстро превратимся в нацию сильных, смелых, честных и крепких мужиков. Способных смотреть жизни и опасности в лицо, не мочась при этом в штаны».

8:50

— … поклянись, что не будешь снова заниматься, э-э-э, головотяпством, — осторожно попросила Елена Климова, чувствуя беспомощность и опустошенность.

— Это у вас, женщин, клятвы. У нас, джиннов, каждое слово — правда![1] — её «печально известный» сын убедительно хлопал глазами размером с чайное блюдце, но она точно знала — он честен исключительно в общих выражениях: «пока», «привет», «спасибо».

— Ты во сколько вернешься? — Может, в этом не соврет? Вернешься — как много оттенков надежды в этом слове.

Дельфин чуть не брякнул «не вернусь в руки твои[2]». Вовремя пристроил на лице самую широченную из всех своих непробиваемых не оставляющих шансов улыбок и ограничился нейтральным:

— Жди меня, когда надо есть[3],— защитить сына Лена не могла, но инстинктивно, на четверть шага приблизилась и как опасного зверька протянула мобильник — Дельфин постоянно забывал его в самых невероятных местах, потом по нему настойчиво звонили личности со странными прозвищами кличками — Сурок, Сумерк, Госфильмфонд, Дзен, ТриТэ, Сахер, Немо, неДАМ.

Если уж вышло, что возникла пауза, Лена ухватилась за неё, чтобы держать столько, сколько сможет[4]. Ей казалось, если замереть, закрыть глаза, она почувствует ветерок от ресниц Дельфина — размерами способными конкурировать с малолитражными сказочными героями. Обхватить бы руками «моего дылду», никуда не отпускать. Так и стояла бы в тесном коридорчике своей доперестроечной двушки — хоть на несколько минут вне той преступной неразберихи, в которой оказался сын.

«Нет! Он не мог этого делать! Он не такой!» — вновь возмутилось сознание Лены, но факты, любезно предоставленные администрацией Сызрани, трубили: мог! делал! такой!

Когда сыну стукнуло шестнадцать, Лена сдалась и стала называть его, как и большинство знакомых, как он сам называл себя лет с пяти — Дельфин. Теперь ему 24, но его беззаботная улыбка минимум на десять лет младше. Судя по тому, что Лена знала — лицо Климова Геннадия Сергеевича ака Дельфин, подозреваемого в совершении тяжких преступлений, жестоко караемых трибуналом Великой Восточной Федерации[5], должно корчиться в гримасе отчаяния.

— Мне не помешает на недельку съездить в Инсбрук. Там казино работают, и юные лыжницы по-прежнему катаются с гор[6]. Дельфин отправляется в путь, — сын дернул воображаемую ручку паровозного гудка, фыркнул, развернулся к двери и строевым маршем выдвинулся из квартиры. Когда щелкнул язычок замка, Лена бросилась к окну, чтобы смотреть, как он выйдет из дома. Теперь никто, ничто не мешало ей, закутавшись в занавесках, реветь в голос, сквозь туманную пелену удерживая взглядом фигуру Дельфина пока она не скроется между домами. Навсегда.

9:02

«Как ты думаешь рожать, малыш? — мысленно поинтересовался Дельфин сам у себя, — Увы, нового способа не изобрели[7] — потребуется вытолкнуть из себя боль и кровь».

Он огляделся, поставил очередной диагноз главной дорожной артерии мегаполиса, озабоченно пульсирующей перед ним: «Доктор сказал в морг — значит в морг».

Эскулап — любитель, знахарь — выпивоха, лекарь — окультист углядели бы здесь признаки богатырского здоровья — поток машин, кричащие вывески магазинов, украшенные пестрыми лентами деревья в клумбах, спешащие по своим делам горожане.

Дельфин фиксировал горячечный румянец туберкулезника, который всеми доступными способами пытается продлить свою бесполезную жизнь и недостойные Сызрани мучения — закрыта дверь в продуктовый, где продавалось свежее мясо и лучшие в городе пирожки, в популярном у миротворцев кафе «Бурлаки» пустуют столики, за десять минут не проехало ни одного трамвая — троллейбуса, среди машин чаще мелькают черные «Патриоты» администрации и бронетранспортеры мотопехоты.

«Город уходит у них из-под ног. Просыпается сквозь пальцы как волжский песок».

На пятачке в начале самых беспокойных улиц — Славянской и Согласия, переминались лидеры районных банд. Вот уж кому не терпится взять власть в городе. Дельфина приветствовали сдержанно — он хоть и звезда столичного масштаба, однако подозрительно близко общается с оккупационными чинами. Зеленая школота не помнит, что несколько лет назад именно Дельфин вдохновил каждой клеточкой тела ненавидеть тех, кто выменял на фантики приволжскую землю и тех, кто начал им прислуживать.

Дельфин неторопливо двинулся по Советской — не сомневаясь, за ним неотрывно наблюдают. «Боятся неожиданных телодвижений, пристальных взглядов, изменений маршрута. Вот она слава!».

Предстояло передвигаться как по яйцам, прожить эту улицу потом еще одну и еще, и еще. Только после этого закусить удила и принять решение, как завершить простой августовский день — исчерпать до самого неприглядного пригоревшего донышка. То, что будущее не оставит выбора, будет нескладным и несправедливым, напоминал даже потрескивающий от напряжения воздух.

«Они бы сделали мне великое одолжение, посадив снайпера на одну из местных высоток. Десяточек грамм свинца в спину — поставить спасительную точку пули в моем конце[8].. Когда увижу на своих командирских — секундная стрелка переползла в следующий день, навсегда расслаблю булки».

Дельфин с непривычным волнением ожидал увидеть её по пути следования. «Догадывалась, что я пойду здесь?». Мышь развлекалась на детской площадке в парке «Гномик». Всё как обычно — одежда и макияж проститутки, выражение лица как у преподавателя русского языка и литературы. Девушка раскачивалась на качелях. Цепи радостно звенели.

— Ты почему не уехала? — сходу набросился он на девушку.

— Сам знаешь, — парировала Мышь и продолжила ковырять взглядом виртуальные раны на его груди.

— Что Вы на меня так смотрите? — возмутился Дельфин. — Вы на мне дыру протрете![9]

— Без тебя не уеду.

— Эх, откормил я тебя, Надежда на свою голову[10]! Я же говорил, у нас ничего не получится. Я девственник во втором поколении, — Дельфин сделал вид, что смущенно потупился.

— Так не бывает! — спокойно возразила Мышь. За много лет она привыкла к словоизвержению… «как его назвать? клоун? друг? любимый? воздух и вода? ярмо, наброшенное на шею — и с ним и без него нельзя?».

— Бывает — бывает, — успокоил её Дельфин. — Ты всегда будешь любить Клаву[11]. Я всегда буду любить Мышь. Неужели ты думаешь, проказница, что мои папа — мама вели себя предосудительно и проделывали со своими телами все эти утомительные, некрасивые упражнения? Они никогда не спали друг с другом. Чтобы любить, не обязательно заниматься всем этим, — Дельфин растопырил пальцы, выставила перед собой ладони и покрутил ими из стороны в сторону как в замедленном танце Чунга-чанга. — Папа иногда делал маме подарки. Приходил из своей комнаты, приносил кусочки себя. Мама принимала их, использовала по своему усмотрению… Так и жили в заповедном мире своих снов[12].

— Дельфин, — перебила парня Мышь, укоризненного качая головой. — Не надо в очередной раз доказывать, что ты самый больной на голову отморозок в Сызрани. Даже бешенные волжские контрабандисты боятся с тобой связываться.

— Опасаются, страшась наказания[13], — самодовольно согласился Дельфин. — Потому что я умный, старый солдат и не знаю слов любви[14].

— Ты из-за большого ума, старости или мизантропии ни разу не воспользовался шлюхами, которых поставляешь администрации?

— Ну, это ты, не обобщай[15]. С какого перепугу я должен был это делать? — он снова изобразил ладонями замедленную Чунга-Чангу и обиженно добавил. — Я тебя люблю. Как исполнилось 30 минут 8 секунд от роду, так и втрескался на всю жизнь. Как сейчас помню — 9–ый роддом, твое корытце через два ряда от меня. Ты ревешь, титьку просишь[16].

— Я эту лирическую новеллу сто раз слышала, — перебила Мышь. — Лучше расскажи о наших взаиморасчетах — ты так и не захотел узнать меня поближе? Меня? Другую девушку? А, Дельфинчик? Может, сегодня наконец решишься?

Климов картинно задумался, сделал вид будто поправил очки и начал загибать пальцы:

— Кушать я хотел много раз — не всегда получалось, — он загнул первый палец. — Хотел пироженное от Палыча. Хотел переплыть Волгу. Хотел в Москву съездить…

Мышь терпеливо слушала.

— …взорвать патрульную машину, — он приложил ребро ладони к губам и прошептал. — Один раз я даже пластид миротворцам прицепил. Бомба не сработала. Та-а-ак, что еще? Хотел, чтобы типография на Чкалова выпустила собрание сочинений Беркема[17] — они почему-то не откликнулись в ответ, — Мышь знала, чьих рук прошлогодний теракт в типографии, печатающей свежепринятую Конституцию ВВФ. — Хотел, чтобы Россия никогда не вырезала из своего нутра исконные территории, но Бог распорядился иначе.

Пальцы на огромных клешнях Дельфина закончились. Он виновато поглядел по сторонам, словно в поисках новых — продолжить счет и, наконец, добраться до заветного «узнать поближе женщину». На самом деле он не видел смысла скреплять их союз чем-то еще. Не найдя поблизости вакантных пальцев, Дельфин развел руками.

— Только и умеешь, что дурачиться. О каком Боге ты говоришь? На тебе клейма ставить некуда. В двадцать четыре — то года.

— Скоро двадцать пять. Говоришь как моя мамочка опять. Не напоминай о моем респектабельном возрасте.

— Это еще и мои двадцать пять. И все они связаны с тобой. Память отшибло? — Дельфин не мог забыть, что он с пелёнок вместе с Мышью. И в горе, и в радости.

— Духом ты юна, о пылкая девица. Мои же чресла боле не согревает кровь. Ступайте, барышня домой. И не высовывайтесь, — последнее Дельфин сказал вполне серьезно.

— Я спрячусь в нору, но имей в виду — без тебя никуда не уеду. Ты девственник — я честная давалка в третьем поколении. Мы должны быть вместе.

У Мыши не получилось сказать это в шутку.

— Будем — будем, — пробурчал Дельфин и пошел дальше по улице, под нос добавив. — Если сегодня добрые люди не отхватят мою отдавалку.

«И все-таки ты был с ней нечестен, — укорил он себя. — Не оттолкнул с нужной непримиримой силой».

9:49

— Иди ко мне, щекастенький, я тебе барбарисок насыплю[18], — как и было условлено Дельфин остановился у притормозившего Феннека[19] и душевно поприветствовал торчащую из броневика рожу — она кривилась то ли в ухмылке, то ли в оскале.

— Не ната са мной расгофАаарифать по руски, — зашипел Гинтерас Вишняускас — по нашему Вишневый Янтарь. Он выпрыгнул из машин и как обычно не протянул руки. Рукопожатие одними глазами. Если бы Дельфин подержался за тяжелую длань миротворца (свидетели бы обязательно нашлись), срок его жизни пошел бы на часы. Кто — нибудь из местной гопоты зарезал бы Дельфина просто из любопытства.

Дружеский контакт с представителем военной администрации моментально лишал Дельфина имени, заслуг и авторитета. Без заслуг и авторитета на улицах Сызрани можно продержаться неделю — другую. Без имени — не более суток.

Миротворцу, патрулирующему город, также не пристало якшаться с блатными представителями местной фауны. Как минимум — неодобрение коллег. Максимум — служебное взыскание. Тем не менее, и Гинтерас, и Дельфин, соблюдая дистанцию, рискнули поговорить о злободневном:

— Я прощаю бледнолицему его слова. Он мог не знать о сэре Чарльзе Дарвине и о том, что обезьяна — общий предок граждан Евросоюза[20], — Дельфин смотрел в глаза Вишенки и думал «интересно, он уже готов предать меня?».

Гинтерас пробурчал на русском с изысканным акцентом Ингеборги Дапкунайте:

— Сдается, Билли, ты хотел меня обидеть.

— Хочу. И обижу, — пообещал Дельфин. — Ножичков у нас на всех хватит, амиго[21].

— Ты лучше не ножичками жонглируй, а скажи своим ваххабитам, чтобы они жевачку мне на капот не лепили, — перешел к делу миротворец. — Увижу — пропишу им седьмого Витязя[22].

— Вах — вах — вах, ай — яй — яй, — закудахтал Дельфин. — Обижают доброго господина. Совсем опустились грязная русская мелюзга. Мы обязательно найдем прохвостов и строго накажем, — он приложил руку к груди. — Какие еще будут указания, о могучий хранитель правопорядка. О, недремлющее око свободы! — не понижая тональности, Дельфин проговорил скороговоркой. — Мира и процветания всем твоим близким. Пусть Волга тридцать раз покроется льдом, прежде чем ты узнаешь о проблемах с эректильной функцией…

— Я знаю — ты любишь бойцов шестого корпуса, — сухо перебил литовец и отступил на шаг от Дельфина — пора сворачивать переговоры.

— Обожаю. До печеночных коликов, — подтвердил Дельфин. — Порезать бы всех, да возиться неохота.

— Ты это! Ты того…, — на прощание еще раз подыграл Гинтерас.

— Что ттого?!

— Не безобразничай[23], — предупредил миротворец и запрыгнул в Феннек.

10:07

— Сегодня подручные Дельфина оставят товар для шестого пехотного батальона около урны. Дом номер тридцать по улице Независимости, — прокомментировал Звонарев — единственный коренной житель Сызрани в руководстве администрации. — Далее Дельфина зафиксировали уличные камеры на Маяковке, Бабушкина, Садовой. Он не делал попыток уйти. Наружное наблюдение не подключали, — объявил начальник следственного комитета и покосился на европейского сыскаря.

Администрация Сызрани посчитала необходимым подключить к «делу Климова» коллег из Евросоюза. Заслуженного борова по имени Штефан Тидэ, курирующего приволжский округ, специально выписали из Брюсселя, словно он может что-то понимать в местных разборках. Но иначе нельзя — город столичный, приграничный, на особом положении. Любой прокол местного начальства вызовет цепную реакцию.

Огромный зал совещаний выглядел так, словно сюда забрели ненадолго. Стол, стулья, экран для презентаций, непорочные листы А4 в беспорядке у локтей заседающих руководителей. Казалось, люди сейчас встанут и переместятся куда — то еще. Опять туда, где их не ждут?

— Неужели он, зная все расклады, не откажется? — удивился мэр — младоевропеец Януш Каминский. Полгода назад он сменил тупоголового, но коренного европейца, господина Карела Вердона — идеологи ВВФ стали больше доверять менеджерам с подавляющим количеством восточноевропейской крови. Высшее руководство Федерации тасовалось со скоростью навязчивой мысли о неизбежности краха ВВФ.

— Упёртый стервец. Не откажется, — подытожил Звонарев и выключил экран.

— Что в пакете? — на хорошем русском проявился боров.

— Шишки — еловые, — фыркнул Звонарев. Сжалившись, добавил. — Наверное, как обычно — саттива, ДОБ, сальвинорин[24]. Развлекуха оптом и в розницу. Треть всех радостей, которые курсируют к нам через Волгу, оседает в армейских подразделениях.

В наступившей паузе Каминский и Лацис, командующий гарнизоном Сызрани, стали беззлобно собачиться. Это была обычная практика сурового диалога между руководителями военной и гражданской ветвей власти. Через несколько минут, они перевели дух и закурили.

Пока Лацис гневно тыкал в мобильник, Звонарев вдохновенно перевел лейтмотив жуткой смеси польского, русского и английского, на котором беседовали боссы:

— Януш недоволен тем, — прошептал он Штефану, — что многочисленные детородные органы Лациса только онанируют и демонстрируют ненужную удаль, однако на деле не могут произвести достойного сексуального акта ни в одно из имеющихся половых отверстий. Господин же Лацис считает, что господин Каминский должен подняться на холм, а не совать половой член в опасное и неподходящее для него место. Лучше бы он чаще приставлял его к носу и рассматривал со всей возможной щепетильностью, иначе детородным органам господина Лациса скоро придется вступать с нездоровыми на голову жителями Сызрани во всевозможные сексуальные связи, в том числе посредством огнестрельного оружия. Януш считает, что Лацис немедленно превратился в половой член и посоветовал ему и его подчиненным, нетрадиционным гомосексуальным петухам, оторваться наконец от парных элементом женского декора и пойти учиться в Харьковское училище йогов.

Штефан покачал головой будто что-то понял и пробормотал по-русски:

— Всё это очень печально.

— Печальнее некуда, — согласился Звонарев и с удовольствием прислушался ко второй части Марлезонского балета — Медведя[25] соединили с рубкой Феннека, чтобы он вступил в половой контакт с Гинтерасом:

— Ты, пидарас! — сходу атаковал Лацис. Звонарев решил, что последовавший искрометный монолог он сможет перевести с русского на русского только в общих словах. Лацис поинтересовался: «Уважаемый Вишенка, что Вам помешало выполнить согласованный план? Вы сегодня же пойдете под трибунал. Не сомневайтесь, повод мы найдем».

— Ну, почему, урод, почему? — взвыл в завершении медведь. — Всё было так просто! Я понимаю мать этого дуболома, его девушку, но ты — легионер, а не кисельное чучело. Почему ты, Бигигон[26], не прекратил его мучений?

Чуть позже, у себя в кабинете, прослушивая ответ Гинтераса, Звонарев понял — ситуацию в Сызрани не удержать. Гинтерас не сказал «я не смог», не сказал — «не позволила обстановка», не сказал «какого дьявола? почему я должен тискаться с гражданским без письменного распоряжения?» или «Дельфин — мой друг… мы общаемся полгода, и я считаю, что он делает всё, чтобы удержать ситуацию в Сызрани под контролем».

Гинтерас (ноль в военной иерархии! просто подвернувшийся вариант!) потребовал (!!!):

— Я считаю, дискредитация или ликвидация Климова будет ошибкой командования. Прошу пересмотреть план контртеррористической операции.

Этот ответ Звонарев прослушает потом, а пока Лацис покраснел и швырнул трубку в угол переговорки.

— Арррестовать, — гаркнул он помощнику, который вёл протокол совещания военной и гражданской администрации Сызрани.

10:29

Дед Сипай, давно обживший скамейку в сквере Героев, известен в городе не менее Дельфина. Десяток голодовок, постоянные судебные иски к новой власти, демонстрации, статьи, требования широкого доступа населения к высшим должностям — в отличие от сипаев 1857 года разлива[27] Сипаев Андрей Викторович пытался бороться законными юридическими методами против «колониальной администрации».

Именно поэтому он и Дельфин стали идеологическими противниками, что не мешало периодически встречаться и обсуждать ситуацию в городе.

— Ну что, расскажешь свой распорядок дня? Во сколько сегодня собираешься совершить подвиг? — поинтересовался Сипай, морщины лучами расходились от глаз, внимательно следивших за каждым жестом Дельфина.

— Сегодня — самый провальный день в моей биографии, — признался Дельфин и присел рядом. — Сегодня не будет подвигов. Сейчас побеседую со своими подельниками, потом пообедаю и завалюсь спать. Жара. А ты, дедушка, нарисовал новые плакаты, чтобы узурпаторы выучили, наконец, русский алфавит и правила пунктуации? Особенно меня беспокоит использование запятых в последних указах мэрии.

Дед Сипай изобразил смешок, потом часто — часто закивал головой:

— Я решил перейти на твою сторону и признать бессмысленными методы моей борьбы.