Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети

На следующий день Елисеевы поднялись на борт французского судна. С палубы был виден длинный хвост очереди на посадку, похожей на траурную процессию, в которой стояли скорбные люди, навеки покидающие свою Отчизну.

– Помнишь, я тебе рассказывал про три солнца, – вдруг вспомнил Григорий Григорьевич, вглядываясь в унылое небо, которое практически слилось с таким же печальным морем: – Похоже, я раскрыл тайну этого знака. Ты снова плачешь?

Вера Федоровна старалась незаметно смахнуть платком слезу со щеки, но была поймана.

– Ветер… Так что за знак?

– Три солнца, которые я видел в кровавое воскресенье – это три русские революции: девятьсот пятого года, февральская и социалистическая. Если так, выходит, нынешняя – последняя…

– Это значит, мы вернемся?

Гриша не знал, что ответить. Это было и его самым заветным желанием.

II

После несостоявшегося побега Сергей спешно пытался найти людей, кто мог бы свести его с новыми проводниками в Финляндию. Это было рискованно, ведь легко можно было нарваться на доносчика или провокатора. Но что было делать? Оставаться в городе было не менее опасно. Набегавшись за день, Серж решил зайти к Шилейко, разговоры с которым отвлекали от любых проблем лучше любого синематографа или театра.

– А вот и Сергей Григорьевич, собственной персоной! Профессор, рекомендую Вам одаренного востоковеда, выпускника Токийского университета и по совместительству бывшего владельца того самого особняка, где и разместился Дом Искусств, – обратилась Анна Андреевна к пожилому мужчине. Хотя из-за пережитых невзгод и потрясений многие петербуржцы вдруг резко постарели, поэтому не всегда можно было ручаться за правильность определенного на глаз возраста: – Профессор Сильверсван! Прошу любить и жаловать! Сергей Григорьевич, если у Вас есть заброшенные пьесы, не стесняйтесь, показывайте их профессору. Борис Павлович – не только специалист по германским языкам, но и член репертуарной комиссии в Александринке. Мы с ним, кстати, только что говорили о вашем доме на Мойке…

– И чем же он заслужил такое внимание?

– Я только оттуда. Навещал Николая Степановича. Он теперь живет в ДИСКе, у него там своя комната, – с несколько сконфуженным видом вступил в разговор профессор Сильверсван.

Только сейчас Сергей обратил внимание, что Владимир Каземирович до сих пор не проронил ни слова. Он сидел в своей старой шинели ссутулившийся и насупленный. Упоминание Гумилева явно вызывало у него изжогу.

– Не юлите, Борис Павлович! – иронично заметила Ахматова: – Ругают Ваш палаццо, Серж. По словам Чуковского, «безвкусица оглушительная»! Стены уборной расписаны морскими волнами, а предбанник – в помпейском стиле.

– Забавно, у нас в семье хозяин особняка слыл знатоком искусств, – улыбнулся Сергей, вспомнив Степана Петровича: – Но я не берусь судить. Кстати, в доме должны быть скульптуры Родена. Если их тоже сочтут безвкусицей, я готов забрать!

– Не обращайте внимания! Некоторые деятели современной культуры совершенно несносны в своем пролетарско-крестьянском высокомерии! А что с бывшим хозяином? Он жив?

– Он с супругой выехал в Финляндию… – внимательный собеседник мог бы заметить в голосе Елисеева едва различимую нотку зависти.

Сергей вызвался помочь Анне Андреевне с самоваром.

– Я не слишком вам докучаю? Владимир Каземирович, похоже, не в настроении, – поинтересовался он, когда они вышли из комнаты.

– Вчера снова записывала за ним шесть часов кряду… Он знает, что я не люблю писать и почерка своего не люблю! Но я не ропщу, я признаю он – гений, и я ему нужна, – тихо, без всякой злобы поделилась хозяйка с Сергеем: – Хотя бы сегодня отдохну. Он непременно скажет, что хотел заниматься, но настроение безвозвратно испорчено…

– Отчего же испорчено? Из-за нас?

– Нет, разговорами профессора о Гумилеве. Жутко меня ревнует, хоть я совсем не вижусь с Колей… Если только на людях… Это не брак, а мрачное недоразумение… Но довольно об этом, расскажите лучше, как Ваши дела?

Серж вкратце описал Ахматовой постигшую его неудачу с побегом в Финляндию. Зная поэтессу не так долго, отчего-то он доверял ей, был уверен, что она не предаст и не осудит, хотя сама сознательно оставалась в своем городе со своим народом.

«Мир сделали клеткою, и не может воробей улететь», – Чжуанцзы, – подытожил он с некоторым отчаяньем.

– Поговорите с Сильверсваном, – посоветовала поэтесса, не вдаваясь в подробности, и вдруг спросила: – Как Вы считаете, мне идет есть цветное?

Увидев вытаращенные глаза Елисеева, Анна Андреевна рассмеялась.

– Спасибо Горькому, нам стали привозить «академический» паек. Такая роскошь! Конина, крупа, табак и плитка шоколада… На днях там оказались даже яйца, представляете? Владимир Каземирович, когда мы завтракали яичницей, вдруг заявил, что мне есть цветное не идет! – помолчала и добавила: – А Вы говорите Роден!

Сергею никогда не пришла бы в голову мысль о несовместимости Ахматовой и цветной пищи, но теперь, когда сама поэтесса озвучила слова Шилейко, он, казалось, понял, что тот имел в виду. Анна Андреевна в своей прекрасной утонченной трагичности воспринималась лишь в черно-белых тонах. Бледная кожа, смоляные волосы, темные одежды, трогательные, рвущие душу слова – ярким цветным кляксам не было места в этой элегантной графике. Сергею стало грустно. Он явственно почувствовал, что одновременно восхитительный и мучительный союз двух талантливых людей скоро рухнет.

Елисеев с Сильверсваном вышли от Шилейко вместе. Сергей долго сомневался, но все же завел разговор с Борисом Павловичем о бегстве заграницу. Оказалось, профессор уже давно горит этой идеей, и у него даже есть надежный человек, который может все организовать. Договорились идти в Финляндию вместе.

III

Каких только странных семейных союзов не создают люди. Некоторые браки, кажется, только для того и существуют, чтобы изощренно мучить друг друга…

Митя пропал в очередной раз. Его двухнедельное отсутствие никого дома не удивило и не насторожило. Он позволял себе частые долгие загулы. Удивительно, как вечно пьяный человек из известной купеческой фамилии ни разу не попался в поле зрения ЧК. Вокруг творились жуткие вещи, представителей его класса расстреливали по надуманным обвинениям, а он словно был заговорен, будто был невидим для комиссаров.

Когда Клим постучал в дверь, Глаша была дома одна. Красный командир был тяжело ранен в боях с армией Юденича, несколько месяцев лежал в госпитале на волоске от смерти и, едва поправившись, сразу явился к даме своего сердца. Появление пропавшего поклонника на пороге было для женщины неожиданностью, обычно они встречались у ателье, но к обоюдному удивлению она не выставила его вон. Глафире надоело чувствовать себя ненужной и нелюбимой. К чему сохнуть по забывшему ее Мите, если рядом есть двухметровый голубоглазый богатырь, который глаз с нее не сводит? Он будет лезть из кожи, чтобы сделать ее счастливой. И никогда не сможет сделать ей больно, ведь чувств к нему она не испытывала.

Клим остался у Глафиры на ночь.

Словно в прозаичном, пошлом водевиле под утро раздался тяжелый стук в дверь. Глаша побледнела от ужаса, подумав, что это вернулся пьяный Митя. Дверь пошел открывать Клим.

На пороге стоял крепкий мужчина пролетарского вида.

– Заносите, – скомандовал он людям, стоявшим у него за спиной.

В квартиру внесли бездыханного Митю и положили на пол в коридоре.

– Ваш?

– Все из-за тебя! – зло бросила Глафира Климу, увидев мертвого супруга.

Затем она окаменела. До самых похорон она не проронила ни слова.

– Что случилось? – спросил Клим у притащивших страшный груз мужчин.

– Кто ж его знает? То ли замерз, то ли захлебнулся. Мы его в канаве нашли. Он уж окоченелый был. Хорошо, у него с собой документ с адресом был, а то б зарыли, как безродного…

Клим взял на себя все хлопоты по организации похорон мужа своей любимой.

Пасмурным мартовским днем на кладбище у гроба усопшего красавца стояли трое – Глафира, Тата и Клим. Разве мог кто-то в прежней жизни поверить, что так бесславно закончится жизненный путь некогда подающего большие надежды купца и блестящего бонвивана, разбившего ни одно женское сердце.

– Никогда никого не люби! – вдруг сказала Глаша Тате, когда Клим отошел попросить у могильщика огоньку: – Они всегда бросают…

Девочка не поняла, что имела в виду мать. На всей земле она была единственным человеком, кто искренне горевал о смерти отца. Тата была привязана к нему, возможно, даже больше, чем к Глафире. С дочкой Митя всегда был добр и заботлив, даже когда был нетрезв. От него она чувствовала тепло, а мать всегда была красивой мраморной статуей – не била, не ругала, но и не приласкала никогда. У Таты было ощущение, что заслужить любовь матери невозможно.

Клим, боясь, что красавицу могут увести у него из-под носа, не стал долго ждать. Через пару недель после похорон он пошел в домоуправление и с молчаливого согласия Глафиры официально оформил с ней брак по всем правилам того времени.

IV

Вера Федоровна жутко страдала от морской болезни. Ее постоянно мутило, так что она совершенно потеряла аппетит. Море все время штормило. Оно как будто злилось на что-то и остервенело хотело досадить путешественникам.

Наконец, добрались до Константинополя. Но на этом мучения не закончились. Несколько дней корабль стоял на рейде в ожидании разрешения высадить пассажиров. Еда и вода закончились. На нижней палубе резало глаза от аммиачного запаха. Клозеты кишели вшами. И несмотря на это туда невозможно было попасть ни днем, ни ночью. Всегда стояла очередь. Хлеба и воды можно было купить лишь у подплывавших к судну на небольших лодках турков, но для этого нужно было спуститься на нижнюю палубу и, главное, целым и не ограбленным вернуться назад. Богатые пассажиры в собственных каютах верхней палубы были ограждены от грязи и крыс, которые нагло бегали по спящим вповалку людям внизу, но провизия заканчивалась и у них.

Как только Елисеевы сошли с корабля, их окутал плотный запах восточных специй и кофе, который перебил незабываемую, казалось, вонь нижних палуб. Вера Федоровна едва стояла на ногах. Она была счастлива почувствовать твердую почву и вздохнуть свежий воздух, но все еще была слишком слаба. Григорий Григорьевич посадил ее в небольшое кафе на Гран-Рю-де-Пера, а сам отправился в посольство, оформить документы. Вера Федоровна ковыряла серебряной ложечкой десерт, который заботливый супруг заказал ей для улучшения настроения и поднятия сил, и разглядывала публику. Благодаря звучащей практически за каждым столиком русской речи, создавалось полное ощущение, что они снова в России. Будто кондитерскую телепортировали из дореволюционного Петрограда.

Вдруг к столику Веры Федоровны подошел пожилой господин, который плешивой головой, толстым пузом и волосатыми кистями рук напомнил ей паука.

– Разрешите рекомендоваться – промышленник, владелец угольных приисков Константин Викторович Рыбин. Вижу, Вы здесь одна. Не могу не предупредить, в Константинополе небезопасно женщине без сопровождения. Особенно такой невероятной красавице! Если Вы еще не нашли себе угол, могу предложить комнату в своем пансионе. Для Вас это будет совершенно бесплатно!

Пока он договаривал последние слова, вдруг на Веру Федоровну ураганом налетели две пожилые дамы, похожие на взъерошенных попугаев.

– Милочка, какой восхитительный сюрприз! Сколько лет, сколько зим! – заверещали они на перебой: – Давно ли приехали?

Вера Федоровна растерялась. Сначала она решила, что старушки просто обознались. Но одна из дам активно подмигивала ей, призывая подыграть в неожиданном экспромте. Пожилые лицедейки оттеснили от столика мужчину-паука, которому так и пришлось ретироваться.

– Ушел… теперь можем говорить открыто… – победоносно заявила старшая из дам: – Простите, что напугали Вас, милочка… Однако поверьте, это было ради Вашего же блага. Этот господин… Карасев, нет Карпов, нет Щукин…

– Рыбин, – поправила вторая.

– Точно, Рыбин, бывший владелец угольных шахт – казалось бы, приличный человек, сдает здесь комнаты. Заманивает одиноких женщин, которые доверяются пожилому и благопристойному с виду соотечественнику. Он же бессовестно пользуется этим. Рано утром, когда ничего не подозревающие гостьи еще спят, этот извращенец является к ним полностью нагим и ложится в постель. Неловко даже говорить о таком сраме… думаю, Вы понимаете, что происходит потом…

– Какой ужас! – Вера Федоровна была в шоке от услышанного: – А что же женщины? Обращались в полицию?

– Полиция… мы все здесь на птичьих правах, а уж несчастные одинокие славянские женщины, репутация у которых здесь сильно подмочена, и с горечью вынуждена заметить, небезосновательно, совершенно без прав. Турки их самих же и обвинят! Зачем пошли к мужчине в дом? Никого здесь не трогает, что бедняжкам порой нечего есть, и нет денег, чтобы поселиться в отеле! Все, как одна молчат, боясь огласки.

– Поэтому, как только мы увидели, что он начал охоту на очередную жертву, решили Вас спасти! – подытожила одна из Пинкертонш.

– Благодарю! У меня нет слов! К счастью, я здесь со своим супругом и, если это был его план, он заведомо был обречен на провал.

Через несколько часов за супругой вернулся уставший, но довольный Григорий Григорьевич. Он забрал жену, и они отправились в отель Пера Палас, где они и прожили в шикарном номере до скорого отъезда во Францию. Французскую визу им дали без проволочек, поскольку у Григория давно имелась недвижимость в предместье Парижа.

Елисеевы без оглядки и сожаления покидали город, заполоненный стаями бездомных кошек и собак, и такими же бездомными, никому ненужными соотечественниками. Сердце кровоточило, глядя на униженных, растоптанных, потерявших Родину и веру в спасение людей, многие из которых опустились на самое дно, пытаясь выжить или, скорее, пытаясь хоть немного заглушить бесконечную, невыносимую боль. Они бежали из страны, а от себя убежать никак не могли.

V

Ранним осенним утром к Сергею пришел запыхавшийся Сильверсван.

– Если не передумали, нужно ехать сегодня же, – сообщил он Сергею: – вот Вам телефон Федора Карловича. Он скажет, что нужно делать.

– А Вы?

– У меня еще не все дела устроены. Я позже поеду. Увидимся через пару дней, уже в Финляндии!

Сергей посоветовался с Верой. Решили идти. Было страшно. Вдруг и эта попытка окажется провалом. А что если облава или предательство? С другой стороны, настолько мучительной и страшной была жизнь в Петрограде, что выбор для семьи Елисеевых был очевиден.

Федор Карлович велел Сергею с семьей доехать последним поездом до станции Мартышкино. Он должен был добраться туда отдельно, чтобы никто их вместе не видел. Вещей разрешил брать не более трех пудов и без громоздких чемоданов, чтобы не привлекать внимание.

Трамваи ездили в Петрограде до шести вечера, поэтому уговорились, что Вера с детьми приедет шестичасовым трамваем на Балтийский вокзал, где ее уже будет ждать Сергей.

Исхудавший востоковед без особого труда напялил на себя три рубашки, две пары кальсон, две пары носков, жакет с жилеткой и брюками, а сверху пиджачную тройку, и в таком виде отправился на вокзал купить билеты. Как назло, стоял теплый, солнечный день. Сергей изнывал от жары.

Вечером к нему присоединились жена и дети. Их провожала Манефа, которая удивительным образом стойко держалась. Она все время молчала, что было совершенно нехарактерно для няньки. Возможно, она тайно надеялась, что и эта попытка бегства провалится. Ей отдали продовольственные карточки и отправили с последним трамваем домой. На прощание Манефа быстро перекрестила Сержа, Веру и детей из окна трамвая.

Елисеевы нервничали. Снова казалось, что на них все обращают внимание. Будто люди знали, что они задумали. В глазах отъезжающих матросов и плохо обутых красноармейцев мерещилось подозрение и осуждение.

Наконец, Елисеевы сели в поезд. Серж пытался гнать от себя тревожные мысли, рассматривая то оплеванный дощатый пол вагона, то кусок желто-зеленого закатного неба, который был виден в окно.

– Здравствуйте, Вера Петровна, вы куда? – вдруг услышал над собой незнакомый голос Серж и невольно вздрогнул.

В поезде случайно оказалась бывшая ученица Верочки. Пойманная врасплох, супруга неуверенным голосом сочинила историю про снятую в Мартышкино дачу. Серж перехватил инициативу и всю дорогу забрасывал девушку вопросами, чтобы не дать ей возможности удовлетворить свое любопытство полностью. Бывшая ученица вышла на одну станцию раньше. Приглашала Елисеевых в гости, что могло послужить вариантом отхода, если б что-то снова пошло не так.

Наконец, доехали до места. На перроне к ним из темноты вынырнул Федор Карлович и повел дальше от станции. Взяв у Сергея деньги, он оставил Елисеевых на чемоданах, ждать. Темень была такая, что Вера с супругом не видели друг друга. Жутко. Холодно. Прошло полчаса. Федора Карловича все не было. Серж начинал нервничать. Что если тот исчез с деньгами? Когда еще они скопят такую сумму, чтобы бежать? Хорошо, что встретили Верочкину ученицу и не придется ночевать с детьми на улице, если что. Но это был бы крах всему!

VI

В темноте послышались голоса. Сергей с Верой насторожились. Нервы были натянуты до предела. К счастью, это был Федор Карлович с двумя мужчинами, которые взяли чемоданы и пошли по тропинке.

Через несколько минут, пройдя через ворота, подошли к дому, дверь которого открыл молодой, довольно красивый финн. Он проводил Елисеевых в большую комнату.

– Сегодня едва ли можно будет уехать. Лодка большая, тяжелая, а ветра совсем нет. Кроме того, не приехали остальные, которые обещали, так что только вас троих невыгодно везти, – сообщил Федор Карлович, отведя Сергея в сторону: – Вы как, все-таки хотите ехать? А то можно здесь обождать до завтрашнего вечера, здесь совершенно безопасно. Вы подумайте, а я еще раз пойду поговорю с лодочниками.

Пока проводники и контрабандисты совещались, Елисеев советовался с женой.

– Вера, будем настаивать, чтобы нас везли сегодня?

– Я не знаю, Сережа, мне кажется, что настаивать не надо, пусть уж они делают как им удобнее – это, пожалуй, спокойнее.

Как только Вера произнесла это, Сергей успокоился и вдруг понял, что страшно проголодался и безумно устал. Все тело ныло. Нужно было покормить детей. Достали черный хлеб, холодную вареную картошку и полфунта масла.

Вернулись Федор Карлович и хозяин.

– Они не хотят ехать. Опасно, – сказал молодой человек с легким финским акцентом.

– Что ж, раз так, мы подождем, – ответил Сергей.

– Я отведу вас наверх. Там есть, где спать. Только, пожалуйста, чтобы дети не шумели, в особенности, если внизу кто-то придет ко мне. Там вы проведете целый день. А завтра можно будет ехать. Мы вам дадим молока, хлеба и жареной картошки на сале, с голоду не умрете. Вы только не беспокоитесь. Мы уже второй год перевозим людей, и у нас никто не попадался. Для лодочников это уже тридцатый рейс. Они каждый камешек знают! Пойдемте наверх, я вам покажу комнату, и ложитесь спать, – успокаивал финн.

Его спокойный голос, крепкая фигура и ласковая улыбка вызывали доверие. Елисеевы совершенно перестали волноваться. Глаза слипались. Как только они поднялись наверх в небольшую мансардную комнату, моментально заснули.

VII

Нервы давали о себе знать. Сергей проснулся ни свет, ни заря и, пока все остальные досматривали сладкие утренние грезы, разглядывал причудливые тени листьев, отражающиеся на полосатых занавесках в лучах встающего солнца. Ему не верилось, что, возможно, уже этой ночью они будут в Финляндии. Как же хотелось, чтобы побег, наконец, удался. Серж старался гнать от себя страхи и сомнения. Вместо этого он стал вспоминать свой недавний разговор с Шурой. Сергей так и не понял, почему на самом деле брат отказался ехать. Казалось, он на ходу придумывал отговорки. Женя была беременна, и побег дался бы ей тяжело. Но, зная Сашину супругу, не было сомнений, что она справилась бы. Пожилой тесть, с которым они жили на набережной Фонтанки и которого якобы не могли бросить, тем более вряд ли мог быть истинной причиной. Что же держало Шуру в Советской России, Сергей так и не понял.

С Мариэттой Серж виделся, когда был в командировке в Москве. Он намекал ей о планируемом побеге, но она не проявила к этому ни малейшего интереса. Сестра была погружена в заботу о ребенке, который рос невероятно похожим на Глеба. Супруг заботился о ней, как о хрустальной статуэтке. Теперь Сергей не переживал на ее счет. Он оставлял Мариэтту в надежных руках, подумав, если позже будет возможность, он вызовет всех родственников к себе. Но сначала самому нужно было оказаться заграницей.

Наконец, проснулись дети и Вера. День тянулся медленно, будто заунывная степная песня. Мальчикам хотелось играть, но им не разрешали, боясь быть услышанными. Сергей пытался развлекать их, тихонько рассказывая сказки. В ход шли и японские эпосы, и русские былины. Когда уже было фантазия рассказчика иссякла, он вспомнил, как сам в детстве любил слушать истории дяди Саши о прадеде, о приключениях его сыновей, которые на огромных кораблях плавали за товаром, и перешел на семейные придания.

Служанка-финка принесла еду. Жареная картошка с грудинкой, молоко и хлеб были недоступной роскошью в голодном Петрограде.

– Что за Лукуллов пир! – наевшись, Сергей откинулся на спинку старого, скрипучего стула. Он уже давно не чувствовал такой приятной тяжести в животе.