Помоги проекту - поделись книгой:
Чудом Петру удалось найти брата в толпе, ожидающей посадки на пароход.
– Петя, что ты здесь делаешь? – обрадовался Гуля: – Я думал, скоро не свидимся…
– Я обещал Вере узнать, куда вас везут. Она не находит себе места.
– Успокой ее. Пока им нужны врачи, я в относительной безопасности. Я больше за Веру с Тасей переживаю… Оставляю их на тебя, пока все как-то не определится…
– Разумеется. Ты мог и не говорить… Так ты не знаешь, куда вас везут?
– Никто ничего толком не знает… Добрармия отбивает у них новые и новые города, так что, где мы в итоге окажемся, одному Богу известно. А как же Вера тебе сообщила?
– Прибежала к Ольге ночью, после того, как тебя забрали… Я, как услышал стук в такое время, грешным делом подумал, что за мной пришли… Ты слышал анекдот про Дусю? Навеяло… – хохотнул Петя.
– Рассказывай уже и беги домой. А то, как бы они и тебя за компанию не эвакуировали.
– Как-то ночью один профессор был разбужен сильным стуком в дверь. «Кто там?» – спросил он испуганно. «Главнокомандующий Северо-восточными силами Красной армии». Профессор чуть не в обмороке: «Ч-чем я м-могу помочь?» – «а Дуся дома?».
– Тише… нашел, где шутить про красную армию… хоть бы под деникинца переделал. Петр, Бога ради, будь аккуратнее! – Гуля улыбнулся и тут же снова взялся за нравоучения.
– Хорошо-хорошо… даю слово! – Петя собрался уходить, но все же задал не дающий ему покоя вопрос: – Гуля, они всех врачей из города вывозят?
– Похоже на то…
– Кто же здесь людей лечить будет?
– Эх, Петя, кого сейчас волнуют простые обыватели?
XI
В конце концов, петлюровцы взяли Киев. Не успели они начать праздновать победу, как на окраинах города уже появились добровольцы. Поначалу противники всячески пытались избегать столкновений, был даже момент, когда они хотели провести совместный парад на Думской площади в честь освобождения города от большевиков.
Петя не мог этого пропустить. Он непременно должен был видеть странный парад двух сторон, которых при всем желании сложно было назвать союзниками. С полудня молодой человек околачивался возле Киевской городской думы, где уже изнывали в ожидании украинские полки. Добровольческая армия прибыла около двух часов. Часам к пяти подъехал генерал Кравс, который собирался принимать парад с украинской стороны. С согласия петлюровского военачальника на думском балконе подняли русский флаг. Толпа, заполнившая площадь и Крещатик, возликовала. И тут началось. Запорожцам не понравилось, что триколор вызвал больший восторг, чем их торжественный марш. Они бесцеремонно сорвали российский флаг, бросив его под копыта лошадей. Такой наглости и глумления над своей святыней добровольцы и жители Киева стерпеть не могли. Деникинцы дали залпы в воздух, а вот толпа не церемонилась. У киевлян на руках было много оружия, которое стало стрелять по надругавшимся над стягом российской империи всадникам. Петя решил уносить ноги, чтобы его не затоптали лошади бегущих в панике петлюровцев. Все равно, самое интересное он уже видел. Ему не терпелось рассказать о происшествии Вере.
Через несколько дней и после нескольких неудачных попыток примирения, петлюровцам все же пришлось покинуть Киев, потеряв завоеванный город по собственной глупости. А добровольческая армия, наконец, определилась в их отношении к Петлюре. Теперь посыл был предельно четкий – либо тот должен был принять идею Единой и Неделимой России, либо он – враг, а, значит, придется биться. Однако добровольцы были уверены, что петлюровские войска этого совершенно не хотят. Им вполне была мила мысль о широкой территориальной самобытности внутри России. Так считали и киевляне, которые столь рьяно отстаивали честь русского флага.
– Послушай, Вера, что говорит Май-Маевский, – Петя читал свежий номер «Киевской жизни»: – «Глубоких корней в массах идея Петлюры не имеет и обречена на гибель». Помнишь, я буквально тоже самое говорил про щиру Украину? Только тогда о Скоропадском…
– Какой же ты прозорливый, Петя! – Вера, наконец, улыбнулась. С момента эвакуации Гули она ходила мрачнее тучи. Но Петя умел поднять ей настроение. Он умилял ее своей непосредственностью и веселым нравом.
С приходом армии Деникина улицы Киева моментально наполнились дамами в элегантных платьях и солидными господами. Где вся эта роскошная публика скрывались до сего момента, оставалось загадкой. Скорее всего, успокоившиеся горожане достали из сундуков припрятанные от большевиков наряды, стряхнули с них пыль, отутюжили и высыпали на променад.
Деникинцы объявили набор добровольцев. Ах, как Пете хотелось вступить в их ряды! Как ему мечталось творить историю, быть в гуще судьбоносных событий! Его ровесники сражались с революционерами, совершали подвиги, а он вынужден был сидеть в тылу, с Верой и племянницей. Но что делать? Нарушить слово, данное Гуле, он не мог. Петя вздыхал и, потупив взгляд, проходил мимо пунктов записи добровольцев, куда стояли очереди офицеров, волею судеб, оказавшихся в Киеве и переживших нашествие большевистской и петлюровской саранчи.
Единственной отдушиной для Пети стали возобновившиеся приглашения подработать конферансье. Вместе со шляпками и нарядами в город вернулись привычные буржуазные развлечения.
XII
Мариэтта вдруг, совершенно неожиданно, уехала в Москву. Еще большим сюрпризом для братьев стало то, что уехала она не одна. Однажды в ее дверь постучался Николай Тимофеев. Он приехал по работе в Петроград и должен был остановиться у своих знакомых, которых, к большому его удивлению в тот день не оказалось дома. Мужчина жутко устал с дороги и решился постучать соседям, чтобы его, если это не слишком стеснило бы хозяев, пустили дождаться друзей. К нему вышла Мариэтта с младенцем на руках, которая показалась ему мадонной, сошедшей с полотен Леонардо Да Винчи. Николай был сражен. Все остальное моментально отошло на второй план – и работа, и знакомые, и бесконечный, навязчивый страх быть арестованным. Жизнь приобретала новый смысл.
Мариэтта недолго держала оборону. Она не могла больше выносить одиночество, тоску по Глебу и сам северный город, который безжалостно напоминал о навеки потерянных счастливых мгновениях. Николай Константинович казался человеком достойным. Наконец, девушка снова почувствовала заботу и любовь. На его предложение ехать с ним в Москву она практически сразу ответила согласием.
Из-за отъезда в столицу сестра пропустила свадьбу Шуры, которая была устроена невероятно скоропалительно. Через два дня после бракосочетания, Саша отправился в командировку в Пермь, оставив свою молодую супругу на попечении тестя, горного инженера. Евгения не роптала. Добившись, в конце концов, официального оформления отношений с Шурой, она была абсолютно счастлива.
Несмотря на все радостные события, в Петрограде было не до веселья. Началось второе наступление Юденича. Перепуганные успехами белой армии, которая к октябрю заняла Ямбург, Красное Село и Гатчину, большевики рыли окопы в Александровском саду. Несколько баркасов держалось на ходу, чтобы в срочном порядке эвакуировать большевиков, если их оборона падет. Снова в городе начались повальные аресты, и ввели комендантский час. Хотя арестов хватало и до приближения белогвардейцев. Как-то Саша рассказал, что одного из профессоров Горного университета, которого он знал, расстреляли за хранение офицерских вещей. У Сержа дома стоял чемодан с обмундированием брата Николая, которое им с Верой срочно пришлось пороть.
С началом наступления белых Сереже, который пытался выбить себе заграничную командировку, дали понять, что все его хлопоты тщетны. Никто никуда его не выпустит. Оставалась лишь одна надежда – освобождение Петрограда Юденичем.
Уже были слышны взрывы и грохот орудий. Еще немного и доблестная армия спасет несчастный город от коммунистического наваждения. Петроградцы замерли в томительном ожидании. Однако на третий день войска Юденича, не дождавшись поддержки от Антанты, раздираемые внутренними противоречиями, страдающие от недостатка солдат и оружия, стали отходить.
– Вера, все кончено! – Сергей был раздавлен новостями об отступлении северо-западной армии.
Уложив детей спать, жена сидела за швейной машинкой, перешивая пальто и гимнастерку Николая в костюмчик и пальто для Никиты.
– Как же так? Они же были уже совсем рядом!
– Такой стыд! Профессиональные, опытные офицеры разбиты безграмотными оборванцами! Это крах всех надежд! Катастрофа!
– Что же делать? Это точно? Может быть, еще не все потеряно?
– Нет, как ни больно признавать, напрасно мы в них верили… Они ничего не могут! Надеяться больше не на кого. Будем пытаться бежать из Совдепии. Сами. Я поговорю с кузеном, с Гроэром. Он как-то упоминал, что у него есть знакомые проводники в Финляндию.
– Боязно! Что, если схватят?
– Если схватят – расстрел! Но другого выхода нет. Нужно удирать, иначе мы все здесь погибнем!
– Что ж, значит, будем удирать…
Словно чтобы усилить и без того глубочайшее разочарование россиян в несостоявшихся спасителях, фортуна отвернулась от удачливой доселе Белой гвардии на других фронтах. Следом за Юденичем, красные стали одерживать одну победу за другой над армиями Деникина и Колчака.
XIII
На исходе лета Григорий Григорьевич и Вера Федоровна нашли постоянное, как им казалось, пристанище. По крайней мере до тех пор, пока из Петрограда не изгонят большевиков. Как только добровольческая армия освободила Крым, они обосновались в Симферополе. После всех мытарств и испытаний жизнь на полуострове была раем, даже несмотря на рассказы местных жителей о «Варфоломеевских ночах» красного террора в прошлом году. Невозможно было привыкнуть к зверствам гражданской войны, и понять, как могли русские люди так нещадно друг друга уничтожать.
На смену пасмурным дням приходило солнце. Тогда казалось, что скоро все закончится, и жизнь вернется на круги своя. Снова будет место улыбкам и счастью, и сограждане вновь начнут ценить и уважать друг друга. Победы армии Деникина вселяли надежду, что это время не за горами.
Елисеевы все больше влюблялись в Крым. Особенное впечатление на Веру Федоровну произвело озеро Сасык-Сиваш цвета фламинго, которое супруги обнаружили недалеко от Евпатории. Когда Вера впервые увидела ярко-розовую гладь, в которой отражалось васильковое небо и зефирно-белые облака, она обомлела, а потом вдруг заявила мужу:
– Гриша, разве есть на Земле место прекраснее, чем это? Когда война закончится, я бы хотела, чтобы у нас был здесь дом.
– Ты предпочтешь эту провинциальную глушь с сернистым душком Петрограду?
– Пожалуй! Буйство природных красок или серые камни, окутанные туманом из сплетен и интриг, – что ты выберешь? – рассмеялась женщина: – Можем не жить здесь круглый год, но мне бы хотелось, чтобы в любое время можно было приехать и полюбоваться здешним сказочным пейзажем! Только представь – мы с тобой на веранде нежимся в розовом закате! А из дома может открываться вид и на озеро, и на море? Здесь же довольно узкая коса… Чему ты улыбаешься?
Григорий наблюдал за супругой, расплывшись в улыбке.
– Не знал, что ты у меня настолько поэтическая натура! Что за услада для ушей! Еще вчера мы бежали из города в город, опасаясь за свою жизнь, и единственной мечтой было сытно поесть. И никакой поэзии. А теперь говорим о будущем! Это ли не счастье? Знаешь, я бы позвал сюда детей, даже рискуя снова наткнуться на осуждение и холодность… Уверен, Мариэтта была бы в восторге! Раньше она любила поэстетствовать, – Гриша изменился в лице: – Как они там сейчас?
Буквально через несколько месяцев мрачные предчувствия снова окутали Крым. Деникинская армия терпела поражение за поражением, каждым своим шагом назад растаптывая мечты беженцев на счастливое будущее.
XIV
Новый 1920 год Сергей с Верой встретили скромно. К ним пришла Женя, супруга Шуры, который был в очередной длительной командировке, словно скрываясь от своих петроградских женщин. Тихо посидели втроем в задумчивом настроении, каждый гадая про себя, что готовит грядущий год.
Елисеевы начали продавать серебро и японские вещи, чтобы набрать нужную сумму на побег через Финляндию. К счастью, ученым, после того как они стали массово гибнуть от голода и холода, повысили паек, и теперь не нужно было тратить вырученные на барахолках деньги на пропитание. Степан Гроэр, сын той самой Марии Григорьевны, которую в семье назвали не иначе как авантюристкой, свел Сержа с проводниками, которые жили на станции Горской, на полпути от Сестрорецка. Кузен заверил, что этим людям можно доверять, они уже благополучно перевели его знакомых. Немаловажно было и то, что по сравнению с остальными проводниками, мзда у них была божеская.
Двоюродные братья явились к проводникам в январе договориться о деталях. Главной в группе была простая женщина лет сорока. Помогал ей молодой человек. Елисеев так и не понял, кем юноша приходится этой атаманше, ведь в хате присутствовал и ее муж, который равнодушно занимался своими делами, не обращая на ходоков ни малейшего внимания.
– Пойдем пешком по льду Финского залива, – объяснила женщина: – Проведем вас мимо фортов, через опасную зону, а верст за шесть до Териокского берега оставим, и вы пойдете одни. Всего идти верст восемнадцать.
– У меня двое маленьких сыновей… – засомневался Сергей.
– Ребятишек повезете на санках. Но сейчас с детьми идти очень холодно, погодите до середины февраля, тогда будет потеплее, а то на море уж очень зябко!
На том и разошлись.
Пошел обратный отсчет.
Неожиданно в середине февраля Сергею приказали ехать в командировку в Москву по делам Комиссариата иностранных дел. Когда он в марте вернулся домой, выяснилось, что Гроэры больше уже ждать не могли и ушли в Финляндию. С одной стороны, это вселяло надежду на успех предприятия, с другой стороны идти с родственниками было как-то спокойнее. Но теперь уж ничего нельзя было поделать. Стояла теплая весенняя погода. Снег таял. Нужно было поторапливаться. Договорились с проводниками на девятое марта.
Начались сборы. Елисеевы убрали квартиру, продали некоторые вещи и купили думские деньги. Собрали меха и детские вещи в два больших чемодана. Написали письма остающимся в Петрограде друзьям и родственникам. Манефа должна была разнести их через неделю после отъезда.
Нянька плакала ночи напролет после того, как узнала о планируемом побеге. Всей своей мудрой душой она чувствовала, что нельзя уговаривать детей остаться. Слишком уж велик был риск повторного ареста Сергея, который в этот раз мог закончиться не так благополучно. Старуха хотела бы пойти с ними, но понимала, что это невозможно. Она не смогла бы столько пройти. Да и ей ничто не угрожало в Петрограде. Манефа обладала самой что ни на есть правильной родословной класса бедняков. Поэтому каждое утро старушка вытирала слезы и помогала детям собираться.
Во вторник, надев на себя по два платья и костюма, взяв тюки и чемоданы с вещами, Елисеевы отправились на вокзал.
– Сережа, мне кажется, на нас все смотрят… – Вера сильно нервничала. Разве можно было не заметить, что она наряжена, как капуста?
– Не думай об этом. У меня такое же чувство, но, скорее всего, мы его сами себе внушаем… Главное, не нервничать, иначе патрули учуют и остановят. Тогда мы пропали!
Легче было сказать, чем сделать. Сердце Веры колотилось при виде любого милиционера или красноармейца. Всякий раз она была на грани обморока.
Наконец, они добрались до избы проводников. Однако когда со всеми пожитками ввалились внутрь, там оказался лишь муж той самой женщины-проводника. Никого больше.
– Их вчера арестовали. Я с минуты на минуту жду обыска, – заявил им мужчина: – Вам нельзя здесь оставаться!
Медлить было нельзя. Нужно было немедленно убираться. Вера чуть не плакала. Столько пережито волнений, и все напрасно. Что если их сейчас схватят? Вдруг арестованные про них расскажут? К счастью, Сергей не называл свою фамилию и адрес проводникам. Пытающуюся бежать семью не так просто было бы найти в Петрограде.
Грустные и усталые Елисеевы вернулись домой. Лишь Манефа не смогла скрыть радость, что побег сорвался.
Ночью уложили детей спать и сели у самовара.
– Сейчас, наверное, были бы уже в Финляндии…
– Сережа, что же теперь будет? Мне кажется, этот город нас никогда не отпустит…
Глава VII
I
Угрюмые январские тучи над свинцовым морем не предвещали беглецам, нашедшим приют в Крыму, ничего светлого или обнадеживающего. Бодро начав и внушив мытарям надежду на благополучное разрешение гражданского конфликта, армия Юга России теперь уступала недавно завоеванные города. В первые дни нового года, несмотря на продолжающееся сопротивление Белой Гвардии, стало появляться ощущение, что война окончательно проиграна.
Одним невзрачным вечером на Григория Григорьевича и его нового приятеля, с которым они решили выпить по бокалу крымского вина в ресторанчике на берегу, дабы приятно завершить оздоровительный моцион, напал пьяный вдрызг офицер.
– Винцо попиваете? Морским воздухом дышите? Почему не в строю?
Друзья скандалиста пытались его оттащить, но он вырывался и продолжал выкрикивать обвинения, теперь обращаясь уже ко всем посетителям ресторана.
– Трусы! Хотите, чтобы мы за вас пыль глотали и кровь проливали? – дебошир оттолкнул другого офицера, который пытался его урезонить: – Оставьте меня! Пусть знают правду! Они виноваты в нашем разгроме! Мы из-за них Родину теряем!
На последних словах из глаз офицера полились пьяные слезы. Он перестал сопротивляться и позволил товарищам увести себя. Один из его приятелей вернулся и принес обществу извинения, объясняя поведение друга драматической ситуацией – его полк был разбит, почти все друзья и сослуживцы погибли.
В зале ресторана воцарилась скорбная тишина. Мужчины избегали смотреть друг другу в глаза, как будто в глубине души они принимали, что офицер имел право корить их.
Елисеев тоже был не в своей тарелке. Ему необходимо было объясниться, пусть даже перед не самым близким ему человеком.
– Был момент, Константин Петрович, когда я чуть было не вступил в отряд Шкуро… Даже шашку купил. Стыдно признаться, он мне отказал. И совершенно резонно. Я едва выкарабкался после сердечного приступа и не выглядел бравым воякой. Признаюсь, тогда я расстроился. Даже подумывал податься к Колчаку… С Деникиным и Корниловым, даже если б он был еще жив, и иже с ними ни за что иметь дела не стал бы. Они уже один раз присягу нарушили, никогда не знаешь, что от них еще ждать… Возвращаясь к той ситуации со Шкуро… Я тогда, к слову, не знал, что он в Деникинской армии… Сейчас я думаю, что все к лучшему. У меня сыновья остались в Петрограде. А ну их большевики мобилизуют? Что же я в детей своих стрелять стану? К тому же я не понимаю, за какую Россию воюют наши офицеры? «Единая и неделимая» – прекрасно, но дальше что? Вернуть ее бездарным февралистам? Чтобы они развалили страну окончательно? Чтобы через полгода мучений власть снова уплыла к очередному Ленину, финансируемому из-за границы?
– Я все понимаю, Григорий Григорьевич. Кто я таков, чтобы судить кого бы то ни было? Так уж вышло, я совершенно не имею талантов к военному делу. Мое поприще – богословие. Искренне полагаю, что борьба против безбожников – дело праведное, но сражаться я могу лишь пером и словом, – вздохнул собеседник: – И на поручика не стоит держать зла. Похоже, дела настолько плохи, что даже закаленные воины не могут справиться с захлестнувшими досадой и гневом.
– Пером, словом, да моим умением в торговом деле на ситуацию мы сейчас повлиять никак не сможем. Конец близок. Война проиграна, – Гриша тяжело вздохнул: – Нужно уезжать, пока не началась паника.
Константин Петрович был вынужден согласиться с выводом Елисеева.
Тем же вечером, Григорий Григорьевич, вернувшись домой, объявил сборы.
– Вера, пакуй вещи… Со следующим кораблем отплываем в Константинополь.
– Как? Насовсем? Сейчас? – на глаза супруги навернулись слезы.
– Как ни прискорбно, это все, что нам остается. Нужно уносить ноги, пока не начался всеобщий исход. Едва объявят эвакуацию, Крым погрузится в хаос. Тогда есть риск не получить места на судне и дождаться здесь большевиков. Милая, нужно ехать сейчас!
– Гриша, я устала! Не хочу никуда бежать!
– Ты забыла, что комиссары делали в Евпатории с купцами и офицерами? Хочешь, чтобы нас также растерзали? – Елисеев начинал нервничать. Он никак не ожидал, что супруга станет артачиться; – Что за детские капризы?
– Хорошо, оставь меня в Крыму, а сам плыви! Что с меня взять? Я – женщина, меня не тронут. Когда все успокоится, вернешься.
– Святая наивность! Нет такой подлости, такой жестокости, на которую бы они не решились. Дамам еще опаснее. А если советская власть не закончится, и я не вернусь? Что тогда?
Вера Федоровна разрыдалась в голос.
– Гриша, ну как же так? За что нам это все? Россию будто прокляли!
– Не хочу превращаться в старого брюзгу, но чего мы ждали от этой кучки предателей? Я про Деникина и остальных клятвопреступников. Помнится, они царя изображали бездарным главнокомандующим. Так где же ваши таланты, господа? Позвольте полюбопытствовать… И тем немногим достойным молодым людям, которые могли бы изменить ход войны, дороги не дадут! Деникин вон взял и отправил Врангеля в отставку. Да что там… – Елисеев с досадой махнул рукой: – Развалили страну, допустили к власти кровожадных нехристей, а теперь драпают, что есть мочи. Нечего больше ждать, милая! Сердце вдребезги, но остаться нельзя!
Вера Федоровна подчинилась. На самом деле разлука с любимым была для нее страшнее расставания с Родиной. Ляпнула в пылу эмоций, и сама испугалась.
В канун отъезда жена уговорила Гришу съездить на Сасык-Сиваш. Спрятавшись под вдовей вуалью фиалкового тумана, побледневшее озеро прощалось с Елисеевыми легким печальным плеском. Вера Федоровна долго стояла на берегу, будто хороня свои драгоценные мечты в клубах сиреневой дымки.
Поделиться книгой: