Как приручить дракона – 2

— И что — этот ваш пан-атаман оценит широкий кругозор и общую эрудицию? — засомневался я.

Конечно, тот же Бахар Двухголовый или тролль Барбакан из Мозырской «Орды» были личностями примечательными, но увлечения социологией и политологией за ними я не заметил.

— О-о-о, да! — закивал Вождь, и в глазах его загорелся фанатичный огонь. — Он всегда говорит, что мы боремся за звание Орды высокой культуры труда, войны и быта. Мы не вытираем хрен об занавески, не материмся при дамах, моем руки перед едой и вообще — за все хорошее против всего плохого. Причиняем добро, наносим радость и доставляем невыносимое счастье! Я мечтаю встретиться с ним лицом к лицу и присягнуть ему… Моя жизнь принадлежит Орде — вот что я ему скажу! Лок-тар огар!!!

— Лок-тар!!! — откликнулись остальные орки.

Они, похоже, разделяли убеждения своего лидера.

— Однако! — тут определенно пахло матерым прогрессорством, дон Румата Эсторский просто в гробу бы перевернулся от такой социальной инженерии.

А не попаданец ли этот их пан-атаман часом?

— Так что с машиной? Беда? — постарался сбить их пафосный настрой я.

— Да! — тут же настроился на деловой лад Вождь. — Но нет. За два часа сделаем, там…

Тут он стал говорить что-то на электрокарском языке, а я в этом не очень разбирался. Я вообще в авто не очень. Раньше мог разве что масла долить, колесо поменять и аккумулятор новый поставить, а теперь, с этим электрическим безумием и вовсе потерялся. Так что мне оставалось только спросить:

— Сколько с меня?

— Десять. Десять занятий для меня и для всех нас! — решительно заявил Вождь. — Нам нужно повышать образовательный уровень! Вот будем ремонтировать — а ты рассказывай! Ленку посажу записывать, потом еще раз все перечитаю…

— Да и бес с вами, — отчаянно махнул рукой я. Что я, оркам посреди автосервиса курс лекций не прочитаю? — В конце концов, что такое сон вообще? Сон — для слабаков! Начнем, пожалуй, с происхождения государства…

* * *

6. Деструдо

Утром я едва вырвался из объятий сна: вздремнуть удалось часа два, не больше, потому голова ощущалась квадратной.

А еще — я впервые тут, на Тверди, проснулся со стихотворением в голове. Не то, чтобы я сильно люблю поэзию, но кое-что из культурного наследия твердо втемяшилось в голову и иногда всплывало — в основном по утрам. И потом преследовало меня весь день. Например, сегодня это был Есенин:

— Шум и гам в этом логове жутком,

Но всю ночь напролет, до зари,

Я читаю лекции оркам

И с кхазадами жарю спирт! — продекламировал я, глядя в зеркало на свое заспанное лицо.

Бриться, завтракать и прихорашиваться было некогда: плеснул в морду холодной воды, надел свежую рубашку, брюки, ботинки поудобнее — и побежал на выход.

День обещал быть адовым, потому как к нам в Вышемир приезжали актеры из труппы Виленского Великокняжеского драмтеатра. Они ставили спектакль на белорусском языке под названием «Чорная панна Нясвижа». То есть — «Черная панна Несвижа», если кому-то непонятно. За каким бесом нужно показывать детям романтизированную историю последнего Великого Князя Литовского из династии Ягеллонов и первого короля Речи Посполитой Сигизмунда Августа про его великую любовь с Барбарой Радзивилл — это отдельный разговор. Но вопросы такие решаю не я, я — веду на постановку десятый «а», тот самый, где Кузевич, Легенькая и Ляшков, и прочие интересные персонажи.

Почему я? Потому как что такое история и география по сравнению с указиловкой сверху, из самого Гомеля — чтоб все дети с восьмого по десятый класс обязательно посетили театр! Мол, повышали чтоб культурный уровень. Лучше бы Мольера там поставили или Островского — ребятки хоть посмеялись бы. А то — Радзивиллы… У меня от этой фамилии уже оскомина на зубах образовывалась, и начинали мерещиться заговоры и злонамеренность даже в обычном театральном представлении…

Так что, раз у меня пятый и шестой урок в десятом классе — значит, будь любезен, Георгий Серафимович, вместо Корейской войны (тут тоже такая была, и примерно в то же время, что и у нас) и истории Российско-Авалонского противостояния в Азии веди десятиклассников в Земский дом культуры… С другой стороны, десятый класс — это нормально. Был бы шестой — там хоть вешайся.

«Урса» после орочьего автосервиса вела себя отлично. Несмотря на позднее время и долгие разговоры про общественный договор, войну всех против всех, естественные права и естественные же законы, сработал Вождь зеленокожих как положено, любо-дорого кататься!

Задумавшись, я проехал свою любимую парковку — подальше от школы и поближе к магазину — и потому пришлось искать место рядом с калиткой. И — конечно же, я спалился!

Вылезая из машины, я мигом оказался под прицелом двух десятков глаз: восьмиклассники — Бурова, которая на линейке была зеленая, Игнатов, которого тошнило, и самый умный из всех гоблиненок Яша из зверинца, а еще шебутные, но толковые ребята Жаркин, Невзорин и Морковкин, и четверняшки снага — все они с открытыми ртами пялились на «Урсу» и на меня, из нее вылезающего.

— Будете хорошо учиться и много работать — у вас тоже такие же будут, — сказал я как можно более убедительно, хотя сам себе не верил. — Главное, ребята, четко понять, что ты можешь, и чего ты не можешь — и действовать в соответствии с этим пониманием. А теперь — кру-у-угом! На уроки — шагом марш! Третьим уроком — ко мне, будем говорить про географию отечественного автомобилестроения и про «Урсу» — тоже. Понятно?

— Поня-а-а-атно! — протянули восьмиклашки.

Растрендят всей школе, точно. Будут говорить, что я мафиози и в Гомеле собираю бабки с ларьков в районе вокзала. Или еще что-то подобное. Потому что учитель — это кто-то нищий и несчастный. А если нет, то или бандит-мошенник, или муж у нее хорошо зарабатывает. Второй вариант точно не про меня, стало быть — все кристально ясно.

Ничего, стереотипы надо ломать. Вождь смог, а я что — хуже, что ли?

* * *

Столовая вообще и организация питания в земских школах в частности — священная корова всей системы образования. Все дети России обеспечиваются бесплатным питанием в детских садах и школах за счет Государя! Ты не кушаешь припущенную рыбу, синий омлет, холодную овсянку и тушеную морковку? Значит, не уважаешь Иоанна Иоанновича! Аргумент более, чем свирепый, но не особенно эффективный. Государя дети уважали и даже в общем-то были ему благодарны, особенно — те, которые родились в малообеспеченных семьях, но ситуация в целом была классической: младшие давились и ничего не ели, старшим не хватало. Ничего удивительного.

В нашей школе столовка была средней паршивости. Вся выкрашенная голубенькой краской, с обшарпанными столами и тяжелыми табуретками, выщербленным и замазанным сверху вечным суриком дощатым полом. Гутцайт планировала отремонтировать ее в следующем году, пока — средств не имелось, руки не доходили.

В буфете почти ничего не продавалось, кроме отрубных хлебцев, шоколадных батончиков и сока с мякотью, а на кухне работали два типа поваров: старые толстые женщины, которые подворовывали, и молодые сутулые юноши, едва-едва окончившие кулинарный колледж. Не лучшие из его выпускников точно, лучшие после выпускного шли в рестораны. Так что еда тут тоже предлагалась так себе — средней паршивости.

Сегодня была среда, а в среду расписание оказалось составлено таким причудливым образом, что на мою долю выпадало водить в столовку народ почти каждую переменку. После второго, третьего и четвертого урока. Шестой, восьмой и десятый класс соответственно. Но десятиклассники — здоровенные лбы, им ждать четыре часа не улыбалось. Молодые организмы хотели горючего в топку прямо сейчас!

Кое-кто их них кучковался в столовой вдоль окон, начиная со второй перемены и голодными глазами смотрел на уныло ковыряющихся в своих порциях мальчиков и девочек из четвертых, пятых и шестых классов, искренне не понимая, как можно не есть синий омлет! Это же еда-а-а!!!

Я тоже лет до десяти ел очень медленно, мог полтора часа над тарелкой молочной гречки провисеть. А лет в пятнадцать-шестнадцать наворачивал ту же гречку со страшной силой, после меня вообще оставался только стол! Так что десятиклассников понимал прекрасно, и их дикий возглас:

— Куда-а-а, малой? Ты че, офигел? Совсем тю-тю? — его я тоже понимал очень хорошо.

Малой уносил на выброс тарелку с оладушками. Большие, пышные, поджаристые, с джемом! Что-что, но оладушки у поваров получались отлично, и даже привередливые пятиклашки хоть по одной — но съедали. А тут… Пацан совершал настоящее кощунство — хотел выбросить такой деликатес прямо перед носом у полудюжины голодных старшеклассников!

— Что вы к нему пристаете! — завопила одна из лингвисток, которая привела пятиклашек в столовую. — Отстаньте от мальчика.

Мои шестиклашки особо не буянили, так что я решил вмешаться в ситуацию:

— Елена Владимировна, ну, какая разница, пусть ребята съедят! Иначе он отнесет на выброс, и оладьи достанутся свиньям Коха.

— К-к-каким свиньям? — девчоночка-учителка была что надо, лет двадцати двух, стройненькая, голубые глазки, брюнетистая челочка, аккуратный носик, туфли на каблуках, юбка-карандаш до колен и белая блузочка.

Но тупенькая.

— А куда, вы думаете, остатки еды деваются? Вон — в ведро. Ведрами и продают пищевые отходы. По дешевке может приобрести любой желающий. Конечно, их приобретают работники столовой и используют как угодно. У Коха — четыре свиньи, он откармливает.

— Не положено же… — захлопала глазами она. — Они же у детей еду отбирают!

— Да не едят дети, на выброс целые порции идут, давайте будем называть вещи своими именами! Вот смотрите, — я глянул на своих шестиклашек и гаркнул: — Кто не хочет есть котлеты и оладьи — поставьте их на этот пустой стол!

Шестиклашки — кроме тех, кого дома плохо кормили — любили есть компот с хлебом. И картофельное пюре. А школьные котлеты в панировке из сухарей не любили и свекольный салат — тоже не очень. Оладьи любили, но одну, а не две. Потому на пустом столе мигом образовался значительный запас провизии.

— Кузевич, Ляшков! Кто там еще? Идите все сюда, ешьте…

— О-о-о-о, Серафимы-ы-ы-ч! — парни набросились на еду, как голодные волки.

— Не положено же… — Елена Владимировна вообще не понимала, что я вытворяю. — Вон, директор же дежурит, сейчас будет вам…

Гутцайт действительно двигалась в нашу сторону, неодобрительно глядя на меня.

— Если бы к нам сейчас пришла проверка — мы бы имели бледный вид, Георгий Серафимович, — сказала Ингрида Клаусовна.

Пацаны начали есть быстрее, тревожно посматривая на директрису, а я почесал бороду и проговорил:

— Но проверка не пришла. А десятый «А» теперь будет хорошо себя вести на русской литературе и не сделает нервы Галине Ивановне, потому что сытый мужик — это добрый мужик, верно говорю? — последнюю фразу я выделил интонацией в сторону десятиклассников.

И они, эти здоровенные лбы, тут же согласились со мной:

— Да-да-да-да… — и стали жевать еще быстрее.

После четвертого урока, перед самым выходом в театр, они ели ещё раз, уже свои порции — с не меньшим аппетитом. Правда, оладий старшеклассникам не полагалось, но те же котлеты со свекольным салатом и картошкой улетали с гиперзвуковой скоростью.

* * *

Мы шли по Земской, пешком. До дома культуры тут было километра три, общим решением прогулку признали предпочтительней езды на электробусе и потому — растянувшись метров на двадцать, 10 «А» класс со мной в качестве замыкающего двигался по асфальтовому разбитому тротуару в сторону центра города.

Я подставлял лицо солнцу, дышал осенним, еще теплым воздухом, разглядывал одноэтажные кирпичные и деревянные дома со ставнями на окнах, котов на заборах, желтеющие кроны деревьев… Впереди уже виднелась громада собора и холм Детского парка. И мне в голову снова постучался Есенин, только теперь — на мотив исполнившей на его стихи песню группы «Монгол Шуудан»:

— Я люблю этот город вязевый,

Пусть обрюзг он и пусть одрях.

Золотая дремотная Азия

Опочила на куполах… — да, да, он сочинил про Москву, но вот — навеяло.

— Это что — Есенин? — спросила вдруг Легенькая. — Вы читаете вслух Есенина? Или это песня?

— Хм! — я смутился. — Так, навеяло.

— Действительно — похоже. Осень, разруха, церковь… — девочка вздохнула. — Хорошо, что Есенина в школьную программу включили. Ну и что, что участие в Бунте Пустоцветов принимал, талантливый же поэт! Причем тут политика до стихов? Моя бабушка, например, про Есенина первый раз услышала, когда мы «Ты жива еще, моя старушка…» учили. У них в школе его не проходили. Так она себе полное собрание сочинений заказала, представляете?

— Представляю, мне тоже нравится. Талантливый, — кивнул я, удивляясь вывертам альтернативной истории. — Хороший поэт.

— А сейчас вот мы на постановку идем… Как думаете — хорошо будет?

— Про Барбару Радзивилл-то? — я пожал плечами. — Мне не очень нравятся пляски вокруг магнатов, если честно. Но причем тут политика, да? Так ты сказала? Может, спектакль будет и ничего.

* * *

Спектакль оказался и вправду ничего. Артисты играли классно, сюжет — драматический, про любовь, смерть и непонимание со стороны королевы-матери. Правда, мне снова мерещилась социальная инженерия, рептилоиды и заговоры. Почему? Да потому, что Радзивиллы — родичи королевы Барбары, там все как один были благородными, красивыми и чуть ли не святыми ребятами. Сама Барбара — тоже само очарование, идеал женщины.

А Сигизмунд Август — король Польский и Великий князь Литовский — выглядел каким-то инфантилом. Это тот, который Речь Посполитую создал и пока жив был — с Иваном Грозным бодался на равных. Помер — так что в нашей, что в этой истории дичь полная началась, разобрались с которой поляки только Стефана Батория из Трансильвании на трон пригласив… В этой истории, кстати, Батори был всамделишный упырь. Это местный Пепеляев точно знал, он пару склепов с его балканскими родственничками зачищал… Настоящий, стопроцентный вампир, кровопийца с клыками, как положено! На королевском престоле!

Но это к делу не относилось. Театр для меня ушел вообще на второй план после того, что случилось в антракте.

* * *

В антракте я пошел в туалет. Учителя тоже в туалет ходят, писяют и какают, между прочим. Это для некоторых детей — шок и дикое разочарование в жизни, но я заработать проблемы с мочевым пузырем из-за их наивности был не намерен и потому, спустившись по лестнице в цокольный этаж Земского дома культуры, двинул к мужскому туалету.

И только потянул за дверную ручку — сразу понял: дело нечисто. То есть сам туалет был чистым, убирали тут отменно, а вот то, что внутри происходило…

Знаете, для школьных пацанов туалет — это последний рубеж обороны. Последняя автономия. Там устраивают разборки, иногда — курят, чем-то обмениваются, решают какие-то вопросы. Потому что педагоги — почти всегда женщины. И ходят если не в учительский туалет, то — в женский, что логично. В мужской вхожи только бесцеремонные технички, но это — отдельная тема, да и появляются они в нужниках все-таки сравнительно нечасто. Конечно, в нашей школе в этом году ситуация несколько изменилась, но это было скорее исключением.

Так что в школьном мальчиковом сознании туалет — это безопасная территория. И моментально переключиться на то, что есть такой Серафимыч, который запросто ходит писять туда же, куда и они, подростки не могли.

И теперь — сгрудились вокруг незнакомого высокого патлатого сутулого хлыща! Хлыщ, скорее всего, был уже взрослый, совершеннолетний. Не всегда угадаешь, конечно, мальчики мужают с разной скоростью, но — лет восемнадцать или девятнадцать ему уже стукнуло. И за каким бесом он пришел сюда, в туалет дома культуры, а?

— Однако! — громко произнес я. — И за каким бесом вы вокруг него столпились? Что там дают-то такое интересное?

Паника — вот как это можно охарактеризовать. В туалете воцарилась натуральная паника! Препод спалил их за чем-то ужасным! Вот прямо сейчас все они резко стали иллюстрацией к любимой присказке Гутцайт: пацаны имели бледный вид. Среди толпы незнакомых мелких я выхватил взглядом Яшу, Невзорина и Морковкина, моих восьмиклашек — и они поняли, что попались.

— Все на выход, быстро! — рявкнул я. — Съе… валили отсюда, моментально! Марш в зал спектакль смотреть! А ты, скот, останься!

Школьники рванули прочь, как стадо испуганных зайцев. Патлатый попытался скрыться тоже, рванув к выходу, аки сайгак, но был пойман за шкирку. Черта с два он сбежит от меня, ублюдок.

Я уже все понял. Я знал, чем он тут занимался, но еще не определил нюансы. В груди уже жгло огнем, это знакомое чувство бодрило и пугало одновременно.

— УБЬЕМ ЕГО ПРЯМО ЗДЕСЬ!!! — взревел дракон.

— Я сам все сделаю, — сказал я. — Не сметь.

— Ч-ч-что сделаете? Пустите меня! Вы не имеете права! — заверещал этот гад.

Он еще пытался вырваться.

— Все из карманов — в унитаз, — сказал я, когда убедился, что в туалете остались мы вдвоем. — Давай, быстро.

— Вы не знаете, с кем связались! — я даже ждал этого аргумента. — Я все расскажу, вам знаете, что будет?

— Однако, мне насрать. Если ты сейчас не вывернешь карманы в унитаз — я суну тебя туда башкой и смою воду. На счет три. Раз, два… — он не поверил, поэтому я дал ему под коленки изо всех сил, поволок за шиворот к кабинке туалета. — Три!!!

Скот этого точно не ожидал, он думал, что ему все сойдет с рук.

— А-а-а-а!!! — не знаю, это пол в туалете был мокрый, или он обмочился, мне было плевать.

Ей-Богу, я бы убил его, если бы он попытался сопротивляться. Задушил бы к чертовой матери, ударил бы башкой о плитку или об унитаз, проломил бы ему череп. Потому что эта патлатая гнида продавала детям дрянь.

Пластиковые зип-пакетики с какой-то зеленой жижей или белым порошочком отправлялись в туалет один за другим, а он не переставал бормотать:

— Я все скажу, все скажу! Вы не знаете, что они с вами сделают! Вас найдут, вас найдут!