Перевод с особого

Марине вдруг стало тесно и жарко в квартире. Она сбросила на пол халат и открыла настежь все окна. Морозный воздух с нежными иголочками снега прильнул к ее горячему телу, промыл затуманенные глаза. Да и в смятенной голове прояснилось. Марина сейчас жила в собственной квартире, что и делало ее независимым взрослым человеком в своем праве. Квартиру ей подарил папа. Время, проведенное с отцом, – это крохотные фрагменты жизни по сравнению с глыбой постоянного общения с матерью-домохозяйкой. Но эти редкие дни, короткие часы и минуты всегда были в ее защиту. Это были конкретные, откровенные и безусловные гарантии ее свободы и возможности полноценного существования.

Отец никогда при Марине не критиковал и не одергивал Веру. Но и она при нем не слишком многое себе позволяла. Но он явно делал выводы из того, что видел. А Марина, как любой одинокий и запуганный ребенок, умела слышать то, что не предназначалось для ее ушей, и видеть сквозь стены.

Однажды папа вернулся из командировки не поздно вечером, как обычно, а днем. Сразу направился в ванную. Остановился у двери, недоуменно подергал ее, пока не понял, что она снаружи заперта на ключ. Быстро открыл и увидел Марину, лежавшую на плитке. Поднял, рассмотрел: на лице следы от ударов ладонью, на руках синие отпечатки чужих пальцев, коленка разбита, возможно, от падения на плитку после сильного толчка.

Денис нежно и умело умыл, переодел в чистую пижаму своего шестилетнего ребенка, уложил в постель. Только после этого вошел в кухню, где что-то готовила Вера, и громко, чтобы слышала Марина, произнес почти шутливо:

– Эй, мамаша, у тебя дочка валялась на холодной плитке в ванной, а ты еще и заперла ее снаружи. Что с тобой, Вера? Такое впечатление, что тебе пора провериться на прогрессирующий склероз.

Даже Марине было понятно, что так папа пытается формально спасти ситуацию. Сделать вид, что он ничего не понял и обеспокоен лишь провалами в памяти жены.

– Ой, да, – ответила Вера. – Я и не заметила.

– Ничего, я сейчас все исправлю, – миролюбиво ответил Денис.

Он сам приготовил еду Марине, поставил на поднос, принес в постель, кормил с ложечки. Девочка понимала: это для того, чтобы она почувствовала, какой она для него маленький и родной ребенок. Потом читал ей книжку, пока ему не показалось, что она уснула.

И до вечера проверял все двери в квартире, как и дверцы шкафов. Высверлил все замочные скважины и забил отверстия. С женой практически не общался, что, впрочем, не было редкостью. В тот день отец до ночи работал в своем кабинете. Потом проверил, крепко ли спит дочь, убрал волосы с ее лба, коснулся губами щеки. Марина к этому возрасту в совершенстве овладела искусством сонного дыхания. Полезный навык для ребенка, который привык спасаться от агрессивной силы. И Марина натренированным слухом по шагам отца определила, что он заходит в спальню, плотно прикрывает за собой дверь. То, что он произнес, Марина услышала с помощью пустого стакана, прижатого к стене: ей о таком фокусе рассказал знакомый мальчик во дворе.

– Сядь, Вера, – четко произнес отец. – Просто выслушай и не вздумай открыть рот. Я не потерплю больше твоей лжи в оправдание. Нет такому оправдания. Опущу подробности, которые, как ты полагала, я не замечаю. Я замечаю все, терпел и пытался сгладить, как мог. Предупреждаю только раз. Посмеешь поднять руку на моего ребенка – переломаю тебе обе руки. Никогда не бил женщину, даже не представлял себе, что такое для меня возможно. Но ты не женщина. Не для меня. Я мог бы приставить охрану для дочери в ее доме, мог бы поступить еще проще – найти ей нормальную мать. Но не хочу скандального развития событий, хотя и не исключаю в этом смысле ничего. Ты кажешься мне чудовищем – тупым и злобным. Не забывай об этом ни на минуту.

Даже Марина поняла, какими жестокими были эти слова для матери. Но они были такими справедливыми. Она в ту ночь спокойно уснула и проснулась утром с чувством, будто с ней случилось что-то важное и нужное.

Конечно, Вера по-прежнему старалась унижать дочь как можно больнее, но уже больше в моральном плане. Могла и ударить, но старалась не оставлять следов.

А Марина росла, и ей нужно было любое одобрение по поводу внешности. Замечания матери Марина хранит в кунсткамере памяти, как слова-уроды.

– Господи, что за уши, – сказала однажды Вера, убрав ее волосы назад. – С такими ушами можно только в цирке людей смешить. Гадкий утенок всегда в кого-то превращается. Один в прекрасного лебедя, другой в жабу, как выясняется.

В ту ночь Марина горько плакала, проснулась с опухшим лицом и пониманием, что ненавидит мать. А сейчас вдруг подумала, что Вера стала всерьез сражаться с дочерью на поле самолюбий после той ночи, когда отец отказал ей в праве называться женщиной. И возможно, Марина сейчас, в своей крепости, даже начинает ее понимать. По крайней мере, на расстоянии. Она уже на собственном опыте узнала, что такое не только жестокое, но и просто неловкое слово мужчины, который рядом, может, ближе всех.

Эдуард

Марина закрыла окна. Как-то сразу опустилась ночная темень. На кухонном столе обнаружила забытый телефон, а на дисплее пропущенный звонок: Эд.

Она задумалась перед тем, как перезвонить. Эдик звонит, когда собирается приехать или уже в пути. И она, как правило, этому рада. Но, кажется, не сейчас. Первая реакция: она жутко выглядит. Лицо, наверное, красное, опухшее, волосы, как пакля. Надо было раньше подумать о том, чтобы принять душ, помыть голову и ненавязчиво, незаметно подкраситься. Да нет, дело все же не в этом. И не в том, что Марина даже не посмотрела за весь день, есть ли в холодильнике какая-то еда. Просто ситуация с папой такая ужасная и запутанная, что она почти уверена: Эд вообще ничего не поймет. Начнет задавать всякие вопросы по своей простоте, а она не может и не хочет на них отвечать. Странное ощущение: своими мыслями, догадками и чувствами по поводу случившегося Марина могла бы поделиться только с папой. Только с ним она умеет быть на одной волне. С матерью все получилось только так, как и должно было. Остались досада и злость на себя: зачем опять дала Вере возможность все оболгать и опошлить. А Эд…

Он, конечно, нравится Марине. Он обаятельный и легкий в общении. Он ей очень приятен физически. И Марина бесконечно ему благодарна за то, что он выбрал именно ее. За то, что, сам того не понимая, так помог изжить чудовищные комплексы, связанные с болезненной недооценкой самой себя. В сложном подростковом возрасте Марина не только не пыталась преодолевать собственное неверие в свою женскую и человеческую привлекательность для кого бы то ни было, но поступала наоборот: замыкалась и казалась нелюдимой. Она никогда не забудет свое потрясенное изумление, когда симпатичный стильный парень с красивыми карими глазами познакомился с ней просто на улице и пригласил перекусить в кафе: у него было окно между парами в институте. И он сразу заявил: «Не могу есть в одиночестве. Начинаю давиться первым же куском, ощущая себя гориллой в клетке, на которую пялятся зеваки в зоопарке». А на первом настоящем свидании он назвал ее хорошенькой, чем окончательно покорил ее сердце.

Марине хорошо с Эдом… Когда все хорошо. Но она вдруг подумала, что совершенно не знает, как он воспримет сложную ситуацию, что может сказать, как поступить. А ее душа за этот день уже так изнылась, измучилась, что больше не вынесет ни горечи новых открытий, ни даже крошечной доли разочарования.

Она так и не решила, что скажет ему, когда перезвонит. Раздался звонок в дверь. Это, конечно, он.

Марина только туже запахнула халат, в прихожей даже не взглянула на себя в зеркало, не причесала волосы. Просто открыла и впустила Эда. Он так загадочно молчал, застыв у порога, что она не сразу поняла, в чем дело. Рассмотрела и ахнула. Эд держал в ладонях перед собой малюсенького рыжего котенка, мокрого и дрожащего.

– Господи, что это? В смысле, кто? – произнесла Марина.

– Я отвечу тебе, – торжественно произнес Эдуард. – Я только что чудом не стал убийцей. Этот тип вовремя пискнул, когда я уже почти опустил на него ногу.

– Но как, почему…

– Да потому, что кто-то очень добрый выкинул его на мороз, – охотно объяснил Эд. – Трудно себе представить, что рыжего заморыша мать-кошка родила прямо в сугробе, а сама пошла домой греться. А я иду, такой голодный, тороплюсь к любимой в гости, только не несу две морковинки за зеленый хвостик. Это из Маяковского, если ты не в курсе. А из-под подошвы, которая еще немного над землей, вдруг отчаянный писк. Успел посмотреть: два рыжих уха торчат из-под снега. Ты против? Может, у тебя аллергия, фобия, непереносимость блох? Так этот рыжий комок еще не успел ничего набраться, поскольку недавно родился и сохранился в стерильности сугроба. У него даже глаза еще мутные.

– И как ты поступишь, если я скажу, что страдаю всем перечисленным?

– Просто, – ответил Эд. – Выйду и засуну его в тот же сугроб. Типа, родину не выбирают… Елки, с каким ужасом ты на меня уставилась. Это была шутка, дорогая моя Несмеяна. Нет, конечно, я не палач. Придется отвезти его к другой девушке.

– Еще одна шутка? Можешь не отвечать, мне смешно не станет, по крайней мере, сегодня. Эдик, у меня в холодильнике нет ничего такого, что можно дать ослабленному и почти новорожденному котенку. Даже если найдется обычное молоко, сомневаюсь, что им такое можно.

– Серьезно? – искренне изумился Эд. – А мы с Марком так надеялись на твое грудное молоко.

– Так, – терпение Марины лопнуло, как воздушный шар. – Очередную дурацкую шутку я вынести не в состоянии. Лучшее, что ты можешь сделать, – продолжать цитировать Маяковского. Не зря же у тебя мама – литературный критик. У нее должен быть как минимум вкус к слову. Но это явно не то, что передалось тебе. Кстати, почему Марк? Вдруг это девочка?

– Мне показалось, он так представился, – ответил Эд. – Если он доживет до момента, когда ты определишь пол, и окажется, что Марк не подходит, можно будет называть Маркой или Марусей. Ты наконец решишься принять в свои материнские руки этого хищника, чтобы я мог хотя бы куртку снять? И заодно посмотреть, где поблизости можно приобрести какое-то детское питание в бутылочке. Думаю, все младенцы потребляют примерно одно и то же. Да, так у тебя точно никакой жратвы в холодильнике? Тогда мне необходимо всех спасать от голодной смерти. Никто не поспорит с тем, что у меня сегодня день великих свершений. И твоя сегодняшняя непримиримость и воинственное отсутствие чувства юмора ничего изменить уже не смогут.

Эдуард нашел то, что искал, в своем смартфоне и не стал снимать куртку. Он решительно отправился в морозную снежную ночь, как первобытный кормилец из пещеры на охоту.

Марина, приняв в ладони крошечный комочек жизни, вдруг почувствовала облегчение. Наконец она может сделать что-то, имеющее конкретный смысл. Ведь не существует ничего мучительнее бесплодных терзаний. Они всегда против спасения, в том числе и собственного.

Она отнесла котенка в ванную, осторожно протерла полотенцем, смоченным в теплой воде. Потом закутала его в сухое, согретое на электросушилке полотенце. Заглянула в окошко для кошачьего личика и почти с восторгом увидела, что на нее смотрят совершенно не мутные, а очень даже ясные, рыжие, даже янтарные глаза.

– Ты ж мой красавец, – шепнула Марина. – Хоть кому-то стало лучше в эту ночь. А вот и наш кормилец пришел.

Эдуард со всем справился, даже умудрился получить полезную информацию у знатоков искусственного вскармливания котиков-грудничков. Они снабдили его бутылочками с питанием и сосками как минимум на неделю. Две пиццы были с пылу с жару, пиво ледяное. Марина в очередной раз убедилась, что ключ, который подходит к сердцам любых людей, называется «обаяние». Это не купишь, но и не пропьешь. Надежнее любого таланта.

Только поздней ночью на Марину вновь опустилась тьма прожитого дня, его ужасных событий, тайн и предчувствия самых тяжелых последствий.

– Ты даже не дотронулась до меня за весь вечер, – тихо произнес Эд рядом. – Я сам не решился. Что-то не так, Марина?

«Боже, – благодарно подумала она. – Он заметил! Почувствовал!» Он, может, и понял бы, но она так и не смогла ничего рассказать.

– Эдик, беда у нас в семье. Она настолько большая и непонятная, что я совсем потеряна. Это папа… Можно я сейчас не стану рассказывать? Просто нет сил.

– Конечно. Ты только не думай, что я такой придурок, каким могу показаться. Иди ко мне, я тебя убаюкаю. С Марком у меня получилось. Спит без задних лап. Скажи лишь одно слово: твой отец жив?

– Да, – шепнула Марина, – но все плохо.

Она растворилась в теплом запахе его тела, поплыла и даже успела посмотреть очень короткий странный сон, но вдруг проснулась от неожиданного звука, который потревожил тишину квартиры. Еще не было шести утра. Ее телефон лежал рядом на тумбочке и точно не звонил. Звук раздался вообще не в спальне, и это не был писк котенка, который сладко спал на ложе из подушки и пледа, которое Марина устроила ему рядом с кроватью, на полу, чтобы не страшно было падать с высоты.

Она встала, прошлась по комнатам, вышла в холл. А там на столике у вешалки лежал телефон Эдуарда. После минутного перерыва он опять позвонил. На дисплее контакт «ВК». Марина успокоилась: Эду мог звонить кто угодно и когда угодно. Он охотно раздавал желающим свой номер и сохранял номера новых знакомых и не особо знакомых людей. Марина уже отвернулась, чтобы уйти в спальню, но что-то заставило ее задержаться и вновь посмотреть на пропущенные звонки. Очень знакомые цифры. Да что же это… На дисплее смартфона Эдуарда светился номер телефона матери Марины. ВК – это Вера Кратова.

Допустим, Вера обменялась с ним телефонами, мало ли по какому поводу. Но зачем такая конспирация? У Марины тоже есть телефон матери Эда, но контакт так и называется «мама Эда». Та однажды позвонила ей вечером и спросила, не у Марины ли ее сын. Это был единственный их разговор, но Марина сохранила номер на всякий случай. А что могло заставить Веру звонить парню дочери на рассвете? Если бы случилось что-то еще серьезное для семьи или даже просто ее блажь, она бы набрала дочь. Марина даже допустила, что мать по какой-то причине не смогла до нее дозвониться. Но она же не знала, что Эдуард ночует тут. Как можно звонить ночью почти незнакомому человеку…

Марина точно помнила, когда в первый и, как ей казалось, единственный раз Эдуард встретился с ее матерью. Было это около полугода назад. Марина обустраивала свою новую квартиру и решила съездить к матери за какими-то своими вещами и книгами. В это время позвонил Эд и вызвался ее отвезти. Они вошли в квартиру Веры, Марина представила матери своего парня. Они остались в прихожей, а она пошла в свою бывшую комнату и довольно быстро вернулась с вещами. Они с Эдуардом попрощались с Верой и уехали.

Марина опустилась в кресло рядом со столиком в холле и напряженно размышляла. Что за ерунда творится? Мать могла тогда попросить у Эда его номер и оставить свой? Конечно, могла, она все может. Но зачем? Чтобы контролировать дочь? Чтобы как-то ей вредить? Чтобы выуживать у Эда какую-то информацию о Марине? Да что угодно. Но почему он попытался зашифровать этот контакт? Почему никогда не упоминал, что она ему звонит? И такие совпадения: беда с папой, Эд приехал практически без предупреждения, а мать звонит ему ночью. Спросить у нее прямо сейчас, раз ей не спится, потребовать ответа? Абсолютно бесполезно. Вера способна только солгать. Даже без нужды. Спросить у него? Он может отшутиться, как всегда. Не признается же, что, к примеру, обещал Вере что-то узнавать у Марины и сообщать ей…

Марина вспомнила, как после той единственной встречи втроем Эдуард сказал в машине:

– А вы похожи внешне, хотя вроде совсем разные типажи. Интересно, это она вытравленная добела брюнетка или ты – светлая блондинка, перекрасившая волосы в иссиня-черный цвет? А глаза одинаковые: светло-голубые.

– Обе крашеные, – ответила Марина. – Мы от природы светло-русые. Но мать всю жизнь кидает то в платину, то в золотистый блонд. А я именно поэтому выбрала иссиня-черный еще в школе. Она меня чуть не убила, увидев такой в первый раз.

– Поняла, что ты хочешь быть ее противоположностью?

– Я не хочу, я просто ее противоположность во всем. И в черном цвете мне уютнее и безопаснее на фоне ее фальшивой белокурости.

– У вас проблемные отношения? Извини, это не вопрос. Не стоит развивать. Просто вырвалось. А тебе очень идут черные волосы, как многим женщинам со светлой кожей и голубыми глазами. Это делает тебя яркой и необычной. Но не исключаю того, что ты хорошо бы выглядела и со своими светло-русыми, которые от природы.

Вот и все, что Марина знает о знакомстве Эдуарда с Верой. Она никогда не забывает: где мать, там ложь. Но ей до сих пор даже в голову не приходило, как много тайн может скрывать от нее ее первый и единственный возлюбленный, у которого так хорошо получается роль искреннего и открытого человека.

Часть вторая

Встречи

Малина со сливками

– Денис, – тихо произнесла медсестра Нина совсем рядом, – вы не спите?

– Нет, Нина, конечно, не сплю. Просто смотреть немного больно, да и не на что.

– Это, к сожалению, неизбежное следствие и травмы, и операции. Со временем пройдет. Но консультация офтальмолога обязательно будет. Денис, к вам пришли посетители. Они не настаивают, чтобы их к вам пустили. Просто хотят узнать, как ваше самочувствие. Виктор Петрович сказал, на ваше усмотрение. То есть он разрешает.

– Кто пришел? – напряженно спросил Денис, не открывая глаз.

– Женщина представилась вашей знакомой Анастасией. Она с ребенком. Оба рыжие. – Денис по голосу понял, что Нина улыбается. – Они принесли малину со сливками. Мальчик держит ее в вазочке перед собой. Он сказал, что это очень важно для того, чтобы вы поправились.

– Да. Так и есть, – серьезно произнес Денис. – Но сначала, Нина, пожалуйста, посмотри, как я выгляжу. В смысле, чего-то отвратительного, отталкивающего. Это чувствительные и ранимые люди.

– Обижаете, Денис. Мы с вами утром наводили красоту не меньше часа. Могу принести зеркало. Гематомы на лице почти рассосались, отеков вообще нет. Я вас побрила и даже подстригла лучше любого парикмахера. Не в моих правилах льстить людям и выдавать желаемое за действительное, но вы на самом деле очень интересный мужчина. А раны заживают, кости срастаются. – Нина немного помолчала, а затем добавила: – А душу даже Волгин не лечит… Извините, но я вижу, что вас что-то сильно угнетает, кроме физического дискомфорта. Не хочу лезть не в свое дело, но я бы приняла рыжих гостей. От них даже в коридоре посветлело.

– Спасибо, Нина, за такие добрые слова. Я очень ценю ваше внимание, умелость и такую совершенно мной не заслуженную заботу. Разумеется, я очень хочу увидеть Настю и Артема, просто волнуюсь. Только зеркало мне не показывайте. И еще: пора нам переходить на «ты». Мы в таких отношениях, каких вообще не бывает между чужими людьми вне подобных стен.

Нина помогла Денису сесть, подсунув под спину подушку. Еще раз по-хозяйски осмотрела все вокруг, поставила у кровати два стула и открыла дверь палаты:

– Где тут наши гости с малиной? Вас ждут с нетерпением. Проходите, устраивайтесь на стульях. Если что-то понадобится, нажмите кнопку рядом с кроватью пациента. Денис покажет. Я тут же приду.

Денис смотрел на видение, возникшее на пороге, в потрясенном изумлении. Здесь, в больнице, напряженно пытаясь что-то вспоминать, он временами сомневался в том, что они действительно были в том нашествии грозового мрака, который его раздавил. Не мог поверить, что это не горячечный сон, – люди, которые открыли ему дверь в спасение. Эта женщина, похожая на девочку с яркой картинки детской книжки. Этот мальчик, как оранжевый цветок календулы, – нежный и упрямый. А они не просто были, они сейчас его сами нашли. А должны были, наверное, постараться забыть такое знакомство, как ночной кошмар.

– Здравствуй, Денис, – нерешительно произнесла Настя. – Ничего, что мы явились? Нам разрешили. Но тебе не тяжело, не больно? Ты, наверное, отдыхал…

– Привет, Денис, – так же, почти виновато, сказал Артем. – Мы просто малину принесли. Я даже сливки сам взбивал. В интернете написано, это очень полезно…

Голос ребенка даже срывался то ли от волнения, то ли от страха.

«Боже, – лихорадочно думал Денис. – Они испугались! Тогда, ночью, все было в таком стремительном темпе, в таких эмоциях, что они отдавали себе отчет только в своих действиях, не рассматривая особо меня. И я тогда передвигался, говорил, даже пил их гранатовое вино. Боль от лекарств тогда стихла, зараженная кровь еще не вспыхнула… Потом мы друг друга практически не видели. А теперь они смотрят не на человека, а на разрезанный и заштопанный предмет, который шевельнуться не в состоянии. Только Нине такой полуфабрикат может показаться интересным, поскольку она видит тех, кто еще страшнее».

– Артем, – обратилась к сыну Настя. – Не волнуйся. Мы не помешали Денису. – Она перевела и мученический взгляд, и страх Дениса, его особый язык. – Денис думает, что нас пугает больница, палата, эти приборы, трубки и все такое. А я вижу и чувствую только то, что ему больше не больно, у него нет жара, а лицо почти чистое, без ран. Посмотри, какое у него стало хорошее лицо. Ты видишь, что он не хочет, чтобы мы сразу уходили? Просто так растерялся от неожиданности, что не знает, как нам это сказать.

– Да не хочу я, чтобы вы уходили, – произнес наконец Денис. – Хочу, чтобы подошли поближе, чтобы я мог рассмотреть два ярких солнышка посреди тоскливого серого дня. Смотрят на меня издалека такими удивленными зелеными глазами… Конечно, я подумал, что показался вам пугалом. Неси быстрее, Артем, мне малину. Какой-то праздник у меня получается, помогите мне с ним справиться.

Артем метнулся к кровати, поставил вазу с малиной на тумбочку и деловито достал из кармана ложку.

– Я взял из дома, чтобы тут не искать, – объяснил он. – А ты можешь сам есть? А то могу покормить.

– Да руки у меня целые, – ответил Денис. – Зубы и язык тоже на местах. Но я хотел бы, чтобы малина подольше постояла тут, со мной. Чтобы запах оставался, когда вы уйдете. Теперь для меня это будет ваш запах.

– Денис, – тихо произнесла Настя. – Меня Игорь предупредил, что не стоит обсуждать общие события сейчас. Историю нашего знакомства. В интересах будущего расследования и вроде как нашей с Темой безопасности. Я к тому, чтобы ты не беспокоился. Я все усвоила. Хотелось бы, конечно, спросить… Не знаю, стоит ли тут.

– Конечно, спрашивай. Тут прослушек нет.

– Игорь сказал, что звонил Марине, та матери. Им разрешат приехать?

– Пока нет, – сказал Денис. – Из-за опасности инфекций. Вы – другое дело. Но Игорь купил мне телефон, мы сможем, в принципе, созваниваться с родственниками, хотя меня предупредили, чтобы не увлекался. Кстати, Настя, возьми телефон в тумбочке, позвони с него на свой номер, сможешь сохранить, не указывая контакт. Тебя, конечно, интересует, как близкие отнеслись… Марина в ужасе, страдает, она такой человечек… У Веры, жены, свои реакции на все. Есть еще Эдуард, бойфренд Марины. Симпатичный парень без комплексов и, кажется, без тормозов. Наверное, он уже в курсе, но мне придется попросить Марину, чтобы не особенно с ним делилась тем, что узнает от меня или от кого-то еще. Коллег Игорь поставил в известность, но только в общих чертах. Они тоже в шоке. Просят, чтобы разрешили приехать. Такая обстановка.

– Как хочется дождаться времени ясности и спокойствия, – произнесла Настя. – И, конечно, твоего полного восстановления. Но мы с Артемом готовы ждать и быть рядом в любом случае. А сейчас нам пора уходить, а то больше не пустят. Номер сохранила, запомнила. Буду ждать звонка. Можешь просто набрать и сбросить. Я пойму, что нас зовут.

Настя склонилась над лицом Дениса, согрела его зеленым светом своих глаз. Погладила руку, лежащую поверх одеяла. Шепнула: «Пока, моя самая странная в жизни находка».

Артем стиснул руку Дениса уже уверенно, по-дружески и, можно сказать, по-мужски. Денис в ответ ласково сжал детскую ладошку.

По дороге домой Настя сосредоточенно вспоминала интонации и выражения глаз Дениса, когда он говорил о родных. Тепло, тоску и, кажется, острую жалость можно было ощутить, когда он говорил о дочери. По отношению к жене – явное напряжение. Причины могут быть любые. Бойфренд Марины – Эдуард… Тут очевидное недоверие, которое, скорее всего, не относится к случившемуся с Денисом. Просто возлюбленный дочери не кажется Денису надежным хранителем информации и, возможно, верности Марине. Это не такая уж редкая позиция отцов по отношению к избранникам дочерей.

– Мама, – вдруг произнес долго молчавший Артем. – Я думаю, что Денис любит свою дочку Марину. Он сказал: «Она такой человечек».

«Ну и дела, – подумала Настя. – Этому малышу даже не нужно переводить с моего особого языка. Он просто сидит тут и спокойно слушает мои мысли».

– Конечно, он ее любит, – ответила Настя вслух и опустила ладонь в золотую копну волос, украсившую такую разумную и родную голову, и мгновенно ощутила свое неизменное, привычное и от этого все более острое блаженство.

Тут все не так

В то утро Марина долго сидела в оцепенении, глядя на телефон Эдуарда, который казался ей чем-то вроде вполне одушевленного лазутчика, провокатора, врага. И наконец сообразила, что смартфон не запаролен, и она может просмотреть все звонки контакта «ВК», а также возможный обмен сообщениями. То есть она может так поступить теоретически и практически… Но до этой ситуации Марина была уверена, что не способна на столь бесчестный, аморальный, античеловеческий поступок. Нельзя ломиться с обыском в личный мир любого человека, особенно того, который безмятежно, доверчиво спит сейчас на твоей кровати. Марина никогда не забудет собственное омерзение, которое испытывала, заметив, что мать роется в ноутбуке или смартфоне спящего отца. У него вход всегда без паролей. Он же дома, среди родных людей. И он не может ожидать от них коварства и подлости, пока считает их своей семьей. Так Марина всегда трактовала открытость и отважную безмятежность отца, который отвергал иную позицию, оберегая лишь собственные принципы, идеалы.

Это чистая позиция, в ней комфортно человеку, который привык уважать самого себя. Марина в этом всегда на стороне отца.

Была на его стороне… Но разве тот кошмар, в который они попали, не следствие какого-то просчета Дениса? Марина всегда знала, что у нее сильный, умный и очень осторожный папа, особенно когда речь идет о безопасности ребенка. И она не профи в криминальных расследованиях, но даже ей понятно, что случайные хулиганы не пытаются убить жесточайшим образом незнакомого человека, к примеру, только потому, что у него нечего было украсть. Не везут зачем-то среди ночи на другой конец Москвы, чтобы выбросить с дикой силой под колеса мчащихся машин. В таком поведении нет даже пьяной или обдолбанной логики. Как нет объяснения, почему они схватили именно его, вышедшего покурить с пустыми карманами, даже без документов, в то время как можно было выбрать из потока прохожих кого-то с деньгами или хотя бы с телефоном и сумками. Но они повесили на себя покушение на убийство вместо мелкого хулиганства.

Чем больше Марина об этом думала, тем менее вероятным ей казалось, что папа попал под бандитскую руку случайно. Он выходит из дома покурить, прогуляться ежедневно, примерно в одно и то же время. Если у него есть враги, они не могли не воспользоваться такой возможностью. Но как узнали, от кого… Марине никогда в голову не пришло бы кому-то об этом специально сообщить. Может, только в обычном разговоре обо всем могла к чему-то упомянуть… А такой разговор для нее возможен лишь с Эдом. А вот мать не только могла разболтать о привычках мужа кому угодно, Вера не могла об этом не рассказывать. Любой поступок отца, каждая его привычка для жены – лакомый повод обвинить его в чем-то.

И потому Марина взяла в руки смартфон Эда и нашла там информацию о звонках контакта «ВК». Входящих звонков она насчитала пять. Но это только те, которые Эд не удалил. Он постоянно чистит журнал вызовов, как все, кому звонят многие. То же самое и с сообщениями: большинство удаляет. Но два остались. ВК пишет: «Номер И? Пришли сейчас». Эд в ответ просто отправляет чей-то номер телефона. Марина, у которой очень хорошая память на цифры, уверена, что никогда не видела такой номер. Состоялась эта переписка в ноябре прошлого года, то есть три месяца назад.

И Марина пошла дальше по тому же постыдному пути: записала и сохранила чужой номер телефона с буквой контакта «И». Почему-то ей уже перестало казаться все это позорным. Тут ведь все не так. Все эти тайны, чужие номера, скрытое общение. И все свалилось на Марину без отца, который помог бы разобраться. Он, такой необходимый папа, там, куда ей не дотянуться. Он там в огне собственной боли, с пробитой головой и переломанными костями. Он даже еще не может крепко вцепиться в край ускользающей жизни. Но он пришел в себя и сразу попросил позвонить ей, Марине. Это же говорит о многом. О том, что ему больше некому верить.

Потом она занялась Марком – поменяла простынку, покормила, протерла ушки и глазки. Успела заказать в интернет-магазине пеленки для кошачьих младенцев, игрушки для «самых маленьких», у которых могут прорезаться зубки. И вновь почувствовала себя при деле.

Эд вошел в кухню на запах кофе и пиццы, разогреваемой в духовке.

– Да елки ж палки! – восхищенно воскликнул он. – Тут у вас прямо райский уголок. Пахнет приготовленной едой, а кусок мокрой шерсти, который я чудом не прикончил, распушился, как одуванчик, и таращится реально рыжими гляделками. Да и Маринка моя уже не похожа на полузадушенную птичку с тоской во взоре. Ты такая хорошенькая сейчас, нежная, с такими умытыми глазами, которые ярче неба за окном.

– Да и ты такой милый с утра, – улыбнулась Марина.