Бесконечный октябрь

— Вроде всё хорошо, не жалуется, — ответил мне на выдохе, женщина сделала несколько глотков чая. — Наверное, хорошо притворяется.

— Понимаю, — тихо брякаю я в ответ.

— В последнее время Олеж стал намного реже бывать дома. Он с головой уходит в работу, да и помимо неё загружает себя всевозможными делами, — монотонно сказала Амра.

— Быть занятым — лучшее лекарство, — задумчиво вставляю я.

— От чего?

Этот вопрос оказался для меня абсолютно неожиданным. Я не знаю, как на него ответить.

— От странных мыслей, например, — неуверенно, но резко проронил я.

— В таком случае это не лекарство, а временное утешение, — хмуро сказала Амра. — Может и не стоит так обобщать, ведь я сужу со своей колокольни, но тем не менее.

Женщина вновь делает несколько глотков чая. Поставит чашку на стол, она сложила рядом с ней ладони, скрестив их своими бледными пальцами.

— Бесполезно это всё, Дорогой. Благо ты не слышал, как он стонет во сне, а что ещё хуже — его ночные разговоры сквозь сон, в которых он то и дело упоминает её имя.

Холодный ветер качает усохшие цветы на клумбе Амры. Видимо вера в лучший исход погибла внутри женщины вместе с этими некогда полными жизни растениями. Так всё и заканчивается, хотим мы этого или нет. Я буду последней веткой хризантемы в этом саду, которая умрет не от засухи, а от мороза. Зимние дни и ночи щедро засыплют снегом этот промерзший насквозь цветок. По весне этот снег превратиться в воду. Именно эта вода и унесет меня в те места, куда попадают все погибшие мечты, надежды и желания, какими бы сильными они не казались. Если чьи-то мечты и попадают в подобные, никому неведомые места — ответ один: они были недостаточно сильны.

Я слышал, Амра, я всё слышал. Сколько ночей я тихо спал, и вдруг, просыпаясь с мокрыми глазами, понимал, что притащил за собой из снов душевные муки, которые в доли секунды сжимают грудь в тиски и безжалостно выдавливают из тебя последние силы.

Дамба, сдерживающая всё плохое, что скопилось внутри тебя, рушится и начинается настоящий потоп, от которого нигде не скрыться. После подобных ночей я по несколько суток боялся смыкать глаз.

Всё оставшееся время мы пили чай в тишине, лишь изредка заводя разговоры о саде, и о том, как идут мои дела в городе. Я понимаю, что Амра приняла для себя факт того, что Яника уже никогда не вернётся. Возможно, это просто способ самозащиты. Надейся на лучшее — готовься к худшему.

Я так не могу. Я боюсь, что если я попробую вести себя подобным образом-то комфорт от смирения погубит веру в то, что она жива. Я сопротивляюсь этому, как могу. Я не знаю, насколько меня хватит в этом деле. Надеюсь, что до дня, когда она вернётся, мой лимит не исчерпается, а в противном случае я буду гнуть в себе эту линию до последнего вздоха, который в таких условиях может наступить намного раньше, чем мне уготовано.

— Когда ты снова заедешь, Аксей? — мы выходим на улицу. Женщина провожает меня. — Мы ведь всегда ждем тебя, помни об этом.

— Сегодня вечером я планирую быть у мамы. Не знаю, как долго я там пробуду.

— Заезжай сразу же, как только снова приедешь в город, — Амра пробежалась по мне взглядом с ног до головы. — Береги себя, родной!

— До скорой встречи, Амра. И вы тоже берегите себя, — в ответ женщина заулыбалась.

Я завожу мотоцикл и трогаюсь с места. Бросил взгляд в зеркало заднего вида, я увидел в нём Амру, которая всё отдалялась и отдалялась. У меня возникло чувство, будто это не я уезжаю от неё, а она уходит от меня, да и не только от меня. На миг мне показалось, что она разом покидает нас всех. Со столь грустной мыслью в голове я покинул дом несчастной от горя женщины. Как бы мне хотелось, чтобы наша следующая встреча состоялась уже в другом свете, но этот свет ушел вслед за исчезнувшей в ночи Яникой.

Вокруг меня поля. Приятно мчатся по такой прямой дороге, ведь она позволяет время от времени бросить взгляд на красивую осеннюю природу, которой наполнено всё открытое для взора пространство. Вдали виднеются ярко-красные полосы деревьев, разделяющие то уже вспаханные и черные, то зеленые, засаженные озимыми поля. Лишь изредка дорога совсем несильно извивается в разные стороны. Она всегда напоминала мне дорогу, лежащую через какую-нибудь мексиканскую пустыню, но разница лишь в том, что там кругом песок, кактусы и вдали виднеются рыжие горы, а здесь же дорога стелется сквозь разноцветные, в зависимости от времени года, поля и деревья, и последние именно сейчас ярко-красные.

Воздух здесь влажный, над головой тяжелые тучи, из которых в любой момент может сорваться дождь. Зимой в этом месте не видно края заснеженным просторам. Только черная полоса асфальта, уходящая вдаль, резко выделяется на белом фоне. Так же, как и на дороге через пустыню, встречные автомобиль в этом месте редкость.

Проколесил ни один десяток километров, я сделал остановку. Кемпинг на краю дороги для этого как нельзя кстати. Закурив сигарету, я решил позвонить Насса. Друг ответил мне практически сразу же.

— Привет. Уже соскучился? — он, как обычно, в хорошем настроении.

— Да. Причем настолько, что уже собрал вещи. Я сегодня еду домой.

— Я рад это слышать, друг! Только что-то ты поздно надумал. Поедешь в потемках?

— Ну и что в этом страшного? — недоумевая, любопытствую я. — Да и к тому же я уже больше часа в пути. Приеду не в столь уж и поздний час.

— Дерзай, я верю в тебя! — Насса произнес эти слова таким тоном, будто это какой-то лозунг. — Ты осторожнее там, хорошо?

— Можешь не переживать о таких пустяках, Насса. Всё будет хорошо.

— Когда ты сможешь заглянуть ко мне?

— Думаю, что через пару дней ты можешь готовить красный ковер, по которому я пройду в твой дом, — шутя, ответил я.

— Да ради такого я постелю десять, двадцать красных ковров! — разыгрался же у него аппетит.

— Хорошо-хорошо, — сказал я, точно успокаивая разошедшегося друга. — Ладно, Насса, мне пора ехать дальше. Я позвоню тебе позже.

— Обязательно. Жду.

— Счастливо.

Мотоцикл успел остыть. Даже его рукоятки стали намного холоднее обычного. Я обхватываю их как можно сильнее. Приятный холод. Он отвлекает меня.

Поля остались позади. Теперь дорога стелется сквозь сосновый лес. Как же тихо вокруг. Даже бесконечно высокие сосны задумчиво молчат. Здесь нет ни единого звука. Нет ни птиц, ни ветра, и машин здесь тоже нет.

Я вглядываюсь в темноту, которая постепенно начала окутывать стволы деревьев. Такое чувство, будто всё живое в ней умерло. Она наполнила собой всякую жизнь и продолжает разрастаться, губя собой всё, что оказывается на её пути.

Наверное, и во мне поселилась точно такая же тьма. Мне никуда от неё не деться. Я обречен. Может быть, единственный плюс в том, что во мне она разрастается медленнее, чем вокруг меня, но это лишь вопрос времени.

Послышался треск веток. Сквозь набирающие силу сумерки я увидел, как из леса кто-то бежит в сторону дороги. Я пристально всматриваюсь, будто боюсь пропустить что-то важное. Из тьмы на дорогу выбежал крупный волк. На какой-то миг мне стало страшно, но я быстро понял, что я не интересен ему. Животное остановилось на обочине. Кажется, что он пытаете сориентироваться, в какую сторону ему бежать дальше. Это не заняло много времени. Волк перебежал дорогу всего в нескольких десятках метров от меня и снова скрылся в лесной глуши.

Я задумался. Волк движется сквозь мрак, не взирая не на какие преграды. Его ничего не страшит. Зверь следует к своей цели, пусть она и далека, и нереальна, а вокруг лишь преграды. Он находит в себе силы двигаться вперед, не взирая ни на что.

Мне пора ехать. Нужно двигаться дальше. Моя жизнь продолжает вести меня по какому-то пути и мне интересно знать, что она для меня уготовила.

Спустя полчаса пути движение стало значительно оживлённее. Я в полпути к дому. Кругом уже порядочно стемнело. Лунный свет начал окрашивать появляющийся местами туман в голубой цвет. Я начинаю замерзать. Если я поеду медленнее или остановлюсь где-нибудь немного погреться-то я попаду домой куда позднее, да и на улице за это время станет лишь холодней. Учтя все эти факты, за весь путь я остановился лишь у железнодорожного переезда, чтобы пропустить неспешно плывущий по рельсам поезд.

Подъехал к дому я заглушил двигатель и неохотно снял шлем. Голову тут же окутало холодом. От этого по всему моему телу пробежали мурашки. Октябрьские ночи холодны.

Первое, что я слышу — это мерное пение сверчков. Над моей головой мерцают яркие звёзды. Какая красота! Трудно оторвать себя от такого зрелища, но непоколебимый холод беспощаден.

Я не стал загонять мотоцикл во двор, дабы никого не разбудить шумом ворот. Как оказалось, я напрасно переживал по этому поводу. Меня ждут.

Я вхожу в дом. В прихожей стоит мама и оба брата. Мама подошла ко мне практически сразу же, как только моя нога пересекла порог. Её приветствие началось с крепких объятий.

— Здравствуй, Сынок! Как хорошо, что ты приехал! — оставил руки на моих плечах, произнесла она радостным голосом.

— Здравствуй, мама. Как ты себя чувствуешь? — я закрыл дверь свободной левой рукой.

Она отпускает меня, целует и немного отходит назад.

— Аксей, всё хорошо! Жаловаться, слава Богу, не на что.

Моя мама выглядит очень бодро. Я бесконечно рад видеть её в таком состоянии. Женщина, немного ниже меня ростом стоит и смотрит на меня снизу вверх. На её лице сияет теплая и искренняя улыбка. Ей уже пятьдесят лет, но она выглядит значительно моложе. Почти всю свою жизнь она проработала бухгалтером. Всю свою карьеру ей приходилось работать с бумагами. Я никогда не мог даже представить её работающей в саду, или копающейся на грядках. Теперь же она только этим и занимается — сад, дом, огород. На ней вся кухня, в которой всегда есть что-то вкусное. Конечно, братья помогают ей, но я всегда думал, и буду думать, что на ней слишком много хлопот, на которые она тратит уйму усилий.

Мой старший брат Диос инвалид. Он отсталый от развития, но это не так страшно, как может показаться на первый взгляд. По большому счету он лишь ребёнок, живущий в теле взрослого человека. Сейчас ему уже почти тридцать лет, а сколько ему в душе — никому не известно. Многие местные относятся к нему как к недалёкому человеку, хотя, если хорошенько разобраться, он бывает прав во многих вещах, и порой он с уверенностью может отвешивать учения многим из местного окружения. За такие действия многие селяне постоянно скалятся на него, считая для себя оскорблением тот факт, что человек, имеющий инвалидность способен заставить разумного человека чувствовать себя глупее него. Я считаю, что ему тяжело в обществе, точнее, обществу тяжело с ним, ведь он совсем не переживает, что о нём подумают и всегда говорит всё прямо, что всегда и везде мало кому нравится.

Иногда он становится настоящей бедой. Сжечь по весне сухую траву — запросто, наорать на полицейского — никаких проблем, а поругаться с соседом — вообще одно из его любимых занятий. Он всегда радует меня собой. Его присутствие вызывает на моём лице искреннюю улыбку. Он чистый изнутри и искренен наружи. В нём присутствует очень много хороших качеств, которые не помешало бы заиметь даже некоторым людям из высших слоёв.

— Привет, Аксей! — Диос протянул мне свою руку.

— Здравствуй, брат! — вместе с рукопожатием я хлопаю его по плечу.

— Сежо, здравствуй! — я протягиваю руку среднему брату.

— Привет, Аксей!

Сежо двадцать восемь лет. Он настоящий книжный червь. После школы Сежо нигде не учился, но он знает столько всего, что с легкостью может писать энциклопедии, причем, по своей памяти.

Он, как и Диос, немного выше меня ростом, худощав и носит бороду. Практически всё своё свободное время он читает. Лишь изредка брат выбирается на озеро или в лес. При этом он делает из этого настоящее путешествие, с заранее проложенными маршрутами, с уже выбранными местами для привалов и поставленными задачами. Так с самого детства. Мы с Насса и Диосом нередко отправлялись с ним в подобные походы. Помимо этого он увлекается всем мистическим и сверхъестественным. Порой всё это меня пугало, но я понимал, что этим он точно никому не навредит. С годами я стал убежденным скептиком, живущим лишь в реальном и единственном для меня мире.

— Привет, Аксей! — брат, как всегда ответил мне спокойным голосом. — Как дорога?

— Без происшествий, — отвечаю я.

— Это хорошо, — кивая, говорит Сежо.

Мама с братьями не сводят с меня глаз. Я соскучился по ним и они, естественно, тоже скучали без меня.

— Такое чувство, будто год не виделись!

— Да, Диос, ты прав.

Дома как-то легче. Я знаю, что здесь меня всегда ждут. Я знаю, что на свете есть место, где меня всегда примут и помогут всем, чем только смогут. Я вырос с ними. Они — моя семья.

Конечно, каждому из них известно, что я сейчас переживаю. Они будут стараться всячески залечить мои раны, хоть это и безнадёжно. Каждый из них пожертвовал бы многим, только бы мне стало легче. Так бы поступил и я, случись бы что-то подобное с кем-то из них.

Я помню, как мама плакала ночами после смерти отца. Тогда мне было тринадцать лет. В таком возрасте я не осознавал всю тяжесть ситуации. Мама осталась одна, с тремя детьми на руках. Мы не отходили от неё ни на шаг, встречали и провожали её с работы, готовили ей всяческие сюрпризы, заходили по ночам в её комнату, чтобы посмотреть, не плачет ли она, а если она плакала — мы ложились спать рядом с неё. Мы говорили ей, что мы любим её, а в ответ она снова начинала плакать, снова и снова. И всё-таки она справилась. На неё была возложена огромная ответственность в виде трех детей, которых нужно воспитать и вырастить. И вот мы уже стоим перед ней, высокие, крепкие и взрослые и здоровые.

— Сынок, я уверенна, что ты голоден. Идём на кухню!

Мама всегда заставляет меня кушать, иногда она делает это даже тогда, когда я уже ем. Я не знаю, как ей отказать. Дорога оказалась настолько долгой и холодной, что сейчас я хочу лишь поскорее забраться в свою теплую постель.

— Мама, братья, вы простите меня? Я порядочно промёрз, пока ехал сюда. Сейчас мне хочется лишь поскорее лечь в постель. Я боюсь заболеть и провести все оставшиеся с вами дни больным. Давайте начнем всё с завтрашнего утра, хорошо? — я чуть ли не умоляюще прошу родных об этом.

— Какой разговор? Конечно, Аксей, — первым ответил Диос.

— И я не против этого, — добавил Сежо.

Мы все смотрим на маму.

— А я против этого! — резко заявила она. — Но понять тебя нужно, — резко сменил тон, согласилась и она.

— Ну, тогда я пошел к себе! Спокойной всем ночи.

Братья ответили мне взаимностью. Мама провела меня в комнату. Она достала для меня свежее бельё и спросила, нужно ли будить меня утром. Я сказал ей, что мне не помешает выспаться.

Я на самом деле жутко устал. Меня уже валит с ног. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и после этого мама пошла к себе. Переодевшись, я выключил свет и наконец-то лег. Теплая постель окутывает меня с ног до головы.

Сквозь окно в комнату падает лунный свет. Через него видны и звёзды. Мои мысли летают где-то среди них. Навязчивые терзания оставили меня в покое. Я погружаюсь в сон.

Что-то теплое и нежное ласкает моё лицо. Немного приоткрыл глаза, я увидел, что вся моя комната залита светом восходящего солнца. Насыщенные, яркие цвета, наполняющие всё вокруг теплом, нежно согревают мою кожу.

Мои глаза ещё не отошли ото сна. Я снова и снова закрываю их, медленно погружаюсь в сон, но этот упрямый свет неустанно будит меня вновь и вновь. Неповторимая нежность.

Я в очередной раз медленно приподнимаю веки. Точно по центру окна я вижу чей-то окутанный ярким, нежным сиянием силуэт. Он медленно протягивает перед собой свою растворяющуюся в красках руку, будто пытается к чему-то прикоснуться. Мои веки снова опускаются.

— Аксей, пора. Просыпайся.

Я понемногу открываю глаза. Теперь я почти четко вижу у окна силуэт девушки. Её рука всё так же тянется ко мне. Я узнаю голос Яники. Сей факт мигом пробуждает меня. Я вылезаю из-под одеяла. Силуэт на месте. Я встаю ногами на теплый от света пол. Медленными шагами я двигаюсь в сторону силуэта Девушки, которая может быть Яникой.

С каждым моим шагом в её сторону она почему-то отдаляется от меня. Я ускоряюсь — она отдаляется быстрее. Чем ближе я к окну, тем сильнее меня ослепляет солнечный свет. Ещё пара шагов и я уже ничего не вижу. Вокруг лишь теплый, яркий, нежный свет.

— Ну проснись же ты наконец-то! — слёзно молящий голос Яники где-то рядом.

Я открываю глаза. Комната наполнена молчаливой, утренней прохладой. В ней ещё достаточно темно. На часах без четверти семь. Скоро взойдет солнце.

Ещё некоторое время я лежу в постели, пытаясь уснуть, но у меня ничего не выходит.

Очередной дурацкий и в то же время прекрасный сон, в котором я снова видел Янику. Как же жаль, что я не смог остаться там навечно, рядом с ней. Я бы пошел подобный поступок без малейших колебаний.

Финал всего — сумрачное утро. Впереди очередной день. Быть может, сегодня произойдет что-нибудь новое. Пора вставать.

Я выхожу из комнаты. В коридоре царит тишина. Видимо все ещё спят.

На часах, висящих на стене уже семь утра. Я решил немного пройтись по просторному и уютному дому. С момента моего переезда в нём практически ничего не изменилось. В каждой без исключения комнате стоят горшки с цветами, на стенах очень много разных фотографий. Я подхожу к ним. Отец и мама держат меня с братьями на руках, на следующем фото я с ними же играю в машинки. Здесь даже есть несколько фотографий родителей из их молодости. Дойдя до фотографий бабушек, дедушек, тёть и дядь я решил закончить изучение фотографий. Пройдя в конец коридора, я увидел на стене одиноко висящую нашу с Яникой общую фотографию. Её руки держат моё лицо, мои руки на её шее. Мы целуемся с закрытыми глазами. Как-то раз Насса решил незаметно нас сфотографировать. Он всегда говорит, что люди лучше всего получаются на фото лишь тогда, когда они не знают, что их фотографируют. Я не знаю, насколько это правда, но фотография точно удалась.

Придя на кухню, я поставил чайник. Утром только черный кофе без сахара. Он очень горяч и я разбавляю его водой из-под крана. Взял чашку в руки, я подошел к большому кухонному окну. Из него открывается вид на появляющееся над горизонтом солнце. Так же я вижу крутой спуск, начинающийся от края сада, и заканчивающийся где-то вдалеке полосой высоких тополей. Низина его всё ещё укутана туманом, которым понемногу начал сдвигаться в сторону.

Мне хочется выйти во двор, и я отправляюсь туда вместе с чашкой. Первым делом я выхожу на улицу, чтобы посмотреть на месте ли мой мотоцикл. Его покрыли совсем маленькие капельки росы, львиная доля которых сорвалась вниз при моём первом прикосновении к рулю. Я ставлю чашку на асфальт и закатываю его во двор. Его ручки чертовски холодны. Собравшись с силами, я перетерпел холод. Справившись с этим, я выхожу в сад.