Король уселся за полированный деревянный стол и ударил по нему кулаком.

– Не вижу смысла в таких разговорах, – сердито сказал он. – Союз с Португалией необходим для Испании. И Эммануил этого хочет. Ее брак принесет нам большую пользу.

– Дай ей еще немного времени, – тихо проговорила Изабелла, но таким тоном, чтобы Фердинанд осознал: ему придется подождать, прежде чем его желание осуществится, – дочери и в самом деле надо дать время.

– Наше счастье в руках наших детей, Изабелла, – вздохнул он. – Благодаря им мы сумеем сделать Испанию великой.

Мне бы хотелось иметь побольше детей. Ах, если бы у нас была возможность чаще бывать вместе в самом начале нашего брака…

– Вне всякого сомнения, у тебя было бы меньше незаконных сыновей и дочерей, – согласилась Изабелла.

Фердинанд лукаво улыбнулся, однако счел эту минуту неподходящей, чтобы поднимать вопрос об Альфонсо и Толедском архиепископстве. Вместо этого он произнес:

– Моими предложениями заинтересовался Максимилиан. Изабелла грустно кивнула. В такие минуты она забывала о том, что была правительницей великой и огромной страны, она могла думать о себе только как о матери.

– Они еще слишком молоды… – начала она.

– Молоды! Хуан и Хуана уже созрели для брака. А что касается нашей старшей дочери, то у нее было вполне достаточно времени, чтобы изображать из себя вдову.

– Что же тебе предложил Максимилиан?

– Он хочет, чтобы Хуана вышла замуж за Филиппа, а Хуан женился на Маргарите.

– Это были бы два самых значительных брака, какие мы смогли устроить нашим детям, – задумчиво проговорила Изабелла. – Но Хуана еще слишком молода… слишком непостоянна.

– Скоро она станет взрослой, дорогая, и никогда больше не изменится. Нет, время уже наступило. Мы расскажем им о наших намерениях. И не нужно смотреть на все так мрачно. Ручаюсь, Хуана очень обрадуется. Что же касается твоего ангелочка-сына, то он никогда не покинет страну своей матери. Эрцгерцогиня Маргарита приедет к Хуану. Значит, только непостоянной бедняжке Хуане придется уехать.

– Мне хотелось бы уговорить Филиппа… чтобы они жили здесь.

– Наследника Максимилиана! Браки наших сына и дочери с детьми Максимилиана создадут грандиозные пары. Ты понимаешь, что потомки Филиппа и Хуаны станут владельцами портов Фландрии и получат в придачу еще Бургундию и Люксембург, не говоря уже об Артуа и Франш-Конте. Хотелось бы мне увидеть выражение лица короля Франции, когда он узнает об их бракосочетании. А когда Изабелла выйдет замуж за Эммануила, мы сможем сократить наши оборонительные укрепления на португальской границе. Как бы мне хотелось увидеть лицо французского короля!

– А что тебе известно о детях Максимилиана… о Филиппе и Маргарите?

– Ничего, кроме хорошего. Только хорошее, – отвечал Фердинанд, потирая от радости руки. Глаза его сверкали.

Изабелла медленно опустила голову. Конечно же, король прав. И Хуан и Хуана неизбежно должны вступить в брак. И королева возьмет верх над любящей матерью, которая лелеяла несбыточные надежды всегда видеть своих детей подле себя.

Фердинанд захохотал.

– Филипп унаследует корону империи, и дом Габсбургов будет связан с нами кровными узами. Когда германские владения соединятся с испанскими, замыслы Франции относительно Италии рухнут.

«Он всегда прежде всего – государственный деятель, – думала Изабелла, – и только потом отец. Для него Филипп и Маргарита не живые люди, а олицетворение дома Габсбургов и германских владений. Но нельзя не признать, что план блестящий. Заморские владения Испании расширялись благодаря ее несравненным путешественникам и искателям приключений. Однако Фердинанд всегда мечтал о завоеваниях поблизости от дома. Он намеревался стать властелином Европы, и, возможно, – всего мира».

Самый честолюбивый человек из всех, кого она когда-либо знала. Изабелла наблюдала, как с каждым годом его жажда власти возрастала все больше и больше, и теперь часто задавалась неприятным вопросом – а не результат ли это слишком частых упоминаний, что она королева Кастилии, и ее слово – закон. Не было ли его самолюбие уязвлено настолько, что он решил стать властелином всего мира за пределами Кастилии?

И она сказала:

– Если эти браки состоятся, то, похоже, вся Европа будет твоим другом, за исключением одного островка – драчливого, назойливого крошечного островка.

Фердинанд посмотрел ей в глаза и тихо произнес:

– Ты имеешь в виду Англию, не так ли, моя королева? Что ж, согласен с тобой, этот островок, наверное, одно из самых беспокойных мест. Однако я не забыл о нем. У Генриха Тюдора двое сыновей, Артур и Генрих. Я хочу женить Артура, принца Уэльского, на нашей малышке Катарине. Тогда, моя дорогая, вся Европа будет связана со мной. И что станет делать король Франции? Скажи мне.

– Катарина! Но она совсем еще дитя.

– Артур тоже очень юн. Из них получится идеальная пара. Изабелла закрыла лицо руками.

– Что с тобой? – громко спросил ее муж. – Тебя не радует, что у твоих детей есть отец, который устраивает такие отличные партии?

Какое-то время Изабелла не могла произнести ни слова. Она думала о Хуане – о необузданной Хуане, чье настроение нельзя предугадать и привести в норму – о Хуане, которую оторвут от нее и пошлют в равнинные безлюдные земли Фландрии. Она станет женой совершенно незнакомого ей человека, который очень подходит ей только потому, что он – наследник Габсбургов. Но больше всего Изабелла беспокоилась о Катарине… о нежной малышке Катарине… Ее оторвут от семьи, чтобы она стала супругой иностранного принца, и отправят жить на суровый остров, где, если верить сообщениям, солнце светит очень редко, а земля всегда затянута туманами.

«Я всегда знала, что так случится, – думала королева. – Но от этого мне ничуть не легче».

* * *

Королева закончила исповедь, и Хименес перечислил наказания за грехи. Она была виновна в том, что позволила личным чувствам бороться с ее долгом, допустила слабость, которой она грешила и прежде. Королева обязана забыть, что она – мать.

Изабелла смиренно приняла упреки своего духовника. Он-то, без сомнения, не собьется с пути долга, в этом она уверена. Она смотрела на его изможденное лицо, на строго сжатые губы, никогда не осквернявшие себя улыбкой.

«Ты благочестивый, хороший человек, Хименес, – размышляла королева, – но тебе проще, ибо у тебя нет детей. Когда я думаю о глазах маленькой Катарины, пристально глядящих на меня, мне кажется, я слышу, как она умоляет: «Не отсылай меня из дома. Мне не хочется ехать на этот остров густых туманов и дождей. Я возненавижу принца Артура, а он возненавидит меня. А тебя, мамочка, я люблю так, как не смогла бы полюбить никого».

– Знаю, знаю, любовь моя, – прошептала Изабелла. – Будь это в моей власти…

Однако мысли королевы отклонились от совершенных грехов, и не успев вымолить прощенье, она снова поддалась искушению.

Когда она опять увидит Катарину, то напомнит дочери о ее долге.

Изабелла поднялась с колен. Это была уже не кающаяся грешница, а могущественная королева, и когда она взглянула на монаха, брови ее нахмурились.

– Друг мой, – проговорила она, – ты по-прежнему отвергаешь честь, которой я хотела бы тебя удостоить. Сколько же еще будет длиться твое упрямство?

– Ваше Величество, – отвечал Хименес, – я не смогу занять пост, считая себя недостойным его.

– Ерунда, Хименес, ты знаешь, что эта должность как раз по тебе. Я ведь могу просто приказать принять ее.

– Если Ваше Величество решится на такое, мне ничего больше не останется, как вернуться в свою лесную хижину в Кастаньяре.

– Знаю, что именно это ты собираешься сделать.

– По-моему, мне более подходит быть отшельником, нежели придворным.

– Мы просим тебя быть не придворным, Хименес, а архиепископом Толедским.

– Придворный, архиепископ – какая разница, Ваше Величество.

– Если эту должность займешь ТЫ, уверена, все будет совершенно по-другому, – улыбнулась Изабелла. Она не сомневалась, что через несколько дней Хименес примет архиепископство в Толедо.

Когда королева отпустила его, Хименес направился к себе, в небольшую комнатку, которую занимал во дворце. Она напоминала монашескую келью. На полу лежала солома, у стены стояла кровать, где подушкой служило полено. В комнатушке отсутствовал камин, и какая бы ни была погода, здесь никогда не разжигали огня.

Во дворце говорили: Франциск Хименес получает наслаждение, мучая самого себя.

Когда он вошел в комнату, то обнаружил ожидающего его монаха, и поскольку капюшон у новоприбывшего был откинут, Хименес увидел, что гость – его собственный брат Бернардин.

На суровом лице Хименеса отразилась несказанная радость. Его радовало, что Бернардин вступил в францисканское братство. Мальчишкой Бернардин всегда своевольничал, и меньше всего можно было ожидать, что он вступит в орден.

– О, брат, – произнес Хименес. – Рад встрече. Что ты здесь делаешь?

– Пришел тебя навестить. Я слышал, что о тебе при дворе высокого мнения.

– Человек, о котором при дворе высокого мнения, часто в дальнейшем впадает в немилость.

– Но ты же не впал в немилость. Это правда, что ты стал архиепископом Толедским?

Глаза Бернардина искрились от удовольствия, но Хименес быстро проговорил:

– Тебя ввели в заблуждение. Я не архиепископ Толедский.

– Неужели тебе предложили эту должность, а ты отказался? Нет, ты не такой дурак!

– Я отказался от этой должности.

– Хименес! Да ты… сумасшедший! Непроходимый болван…

– Полно тебе. Что ты понимаешь в подобных делах?

– Только то, какую пользу ты принес бы нашей семье, став самым могущественным человеком в Испании.

– Я всегда боялся, что из тебя не выйдет монаха, Бернардин. Скажи мне, какую выгоду может получить благочестивый францисканец от самого могущественного человека в Испании?

– На твой дурацкий вопрос нет ответа. Любой человек рассчитывал бы на самые высокие почести. А кого бы ими удостоил архиепископ, как не собственную семью?

– И это говорит мой брат?

– Да не будь ты старым лицемером! – возмутился Бернардин. – Думаешь, что сможешь скрыть истинные чувства от МЕНЯ? Ты отказался от этой должности, верно? Или нет? Почему? Зачем? Да для того, чтобы на тебя посильнее нажали. И ты все равно эту должность примешь. А потом, когда поймешь, какая власть у тебя в руках, может, и подашь немножечко бедствующему францисканцу, который случайно оказался твоим родным братом.

– Я бы предпочел, чтобы ты меня покинул, – заявил Хименес. – Мне не нравится, когда ты разговариваешь в таком тоне.

– Ох, ну и дурак же у меня брат! – завопил Бернардин. Внезапно выражение его лица изменилось. – Ты ведь, наверное, забыл, что очень многое из того, что ты считаешь верным, неправильно. Даже в нашем собственном ордене тебе многое не нравится. Некоторые из нас очень любят роскошь. Тебе хотелось бы видеть всех, мучающих свои тела власяницами, хотелось бы, чтобы мы все подкладывали под головы поленья вместо подушек и чтобы всегда голодали. Что ж, в твоей власти доставить нам все эти неудобства, мой святой брат.

– Убирайся! – вскричал Хименес. – Ты не брат мне… нет, несмотря на то, что нас родила одна мать и ты одет, как положено францисканцу.

Бернардин с усмешкой низко поклонился.

– Хотя ты и лицемер и настолько свят, что не примешь должность, которая дала бы возможность помочь нашей семье, все-таки не так плохо быть братом Франциска Хименеса де Сиснерос. Люди всегда относились ко мне настороженно и вместе с тем искали моего расположения. – Бернардин придвинулся к брату почти вплотную и прошептал: – Всем известно, что в один прекрасный день ты не сможешь противиться этой чести. Всем известно, что я, Бернардин де Сиснерос, в один прекрасный день стану братом архиепископа Толедского.

– Они не дождутся такой радости, – возразил Хименес.

Бернардин лукаво усмехнулся и вышел из комнатушки. Оставшись один, Хименес упал на колени и начал молиться. Искушение было чрезвычайно сильно.

– О Боже, – тихо шептал он, – если я приму эту великую честь, то сумею совершить столько преобразований, сколько удастся. Буду трудиться от твоего имени, во славу Тебя и Испании. А может, мне не следует принимать эту должность?

– Нет-нет, – оборвал он себя. – Ведь это временная власть, которую ты ищешь. Тебе хочется носить одеяние архиепископа и видеть, как люди падают на колени к твоим ногам.

Но это было не так.

Чего же он хотел? Он и сам не знал этого.

– Я никогда не приму архиепископства Толедского! – громко проговорил он.

Спустя несколько дней его снова вызвала к себе королева. Изабелла принимала Хименеса с любезной, несколько торжествующей, улыбкой.

Она протянула ему документ.

– Брат Франциск, – молвила она. – Как видишь, послание от Его Святейшества, и адресовано оно тебе.

Папа еще раз обращался к Хименесу, как к архиепископу Толедскому.

Никаких отказов больше не могло быть. Александр VI писал из Ватикана, что брат Франциск Хименес де Сиснерос с этого времени считается архиепископом Толедским, и любой отказ с его стороны принять эту должность будет рассматриваться как неповиновение папскому престолу.

Итак, решение приняли за него.

Хименес думал: а не было ли чувство, которое он сейчас испытывал, ликованием. Его Святейшество вынуждал Хименеса смириться с такой участью.

* * *

Изабелла сидела с детьми. Когда ей удавалось освободиться от государственных дел, она любила проводить время с ними, и для нее было очень важно знать, что и они рады видеть ее.

Хуан накинул платок на ее плечи.

– Из окна дует, дорогая матушка.

– Спасибо тебе, ангел мой. – Она произнесла про себя благодарственную молитву, ибо любого из детей могут у нее отнять, а Хуан навсегда останется рядом.

Катарина облокотилась на ее колено и со счастливым видом задремала. Бедная беззащитная маленькая Катарина, совсем еще ребенок. Изабелла хорошо помнила тот противный холодный декабрьский день, когда она родилась. Тогда Изабелла подумала, что пятый ребенок будет у нее последним.

А Хуана никак не могла прекратить болтовню.

– Мама, а какие из себя женщины во Фландрии? У них золотые волосы, я слышала… у большинства из них. Там живут крупные женщины с огромными грудями.

– Замолчи, замолчи! – прервала ее принцесса Изабелла.

Она сидела на высоком стуле, перебирая четки. Королева знала, что она молится. Старшая дочь постоянно молилась. О чем? Чего она просила у Бога? Чуда, которое вернуло бы к жизни ее мужа? А может о том, чтобы ей не надо было покидать родной дом и еще раз отправляться в Португалию? Наверное, это оказалось бы таким же чудом, как возвращение к жизни ее Альфонсо.

– Но ведь королева сказала, что не надо никаких церемоний, – возразила Хуана. – Никаких церемоний, когда мы вместе.

– Это так, доченька, – кивнула Изабелла. – Однако неприлично обсуждать размеры груди женщин, живущих в стране твоего будущего мужа.

– Но почему, мама? Наверняка эти женщины будут мне безразличны.