Шокирующая живопись

Но «жизнь сюрпризами полна»! Этот ужасный многомесячный судебный процесс, помимо самой страшной психотравмы, стал для Артемизии поворотной точкой в ее жизни, теперь она была готова принять любое решение и круто изменить свою судьбу. В ходе публичных заседаний она произвела впечатление на помощника адвоката Пьерантонио Стьяттези, который сразу после окончания суда сделал предложение отважной ответчице. Артемизия дала согласие, и после свадьбы молодожены покинули Рим, чтобы начать новую жизнь во Флоренции.

И далее в жизни художницы Джентилески будут блестящие творческие проекты в портретной и даже фресковой живописи, о чем ее коллеги-современницы и мечтать не могли. Она станет членом Флорентийской академии, подружится с Галилеем и Ван Дейком, будет работать при дворах в Венеции и Неаполе. А в семье Стьяттези появятся четверо детей, Артемизия состоится как супруга и как мать. Когда супруги снова вернутся в Рим, это будет триумф, Джентилески станет европейской знаменитостью. Среди заказчиков Артемизии Джентилески – Людовик XIII, Карл I, Мария Медичи и герцог Баварский. Через несколько лет она даже будет расписывать потолки королевского дворца в далеком английском Гринвиче и закончит этот проект вместо постаревшего отца, эта работа будет их примирением. И кажется, что в этой глянцевой картинке нет места страшным воспоминаниям.

Но у такого грандиозного успеха женщины-живописца в те времена была немалая цена. Помимо отсутствия художественных школ для женщин, существовала целая россыпь запретов – женщинам нельзя было изображать мужскую обнаженную натуру, что сразу же отсекало любую возможность изображения мифологических или религиозных композиций. Дамам оставались портреты, пейзажи, натюрморты, которые оплачивались существенно ниже, поэтому жить своим трудом для них было невозможно. Все это ощутила на себе Артемизия, когда покинула мастерскую отца, которого не могла простить за унизительный суд, и оказалась в чужой Флоренции. Она не могла вести свои дела, заключать контракты и договоры, более того, она даже покупать краски и кисти не имела права, ситуацию многие годы спасал верный супруг, который занялся делами своей талантливой половины. Первые годы Артемизия занималась портретами, зарабатывая капитал, обзаводясь нужными связями, пока не нашла щедрого покровителя в лице герцога Козимо Медичи. Получать заказы на церковные росписи она смогла только после 1620 года, когда ее признали членом Академии, а значит, уравняли в правах с «настоящими» художниками.

Выдержать такой гендерный прессинг, чтобы заниматься своим любимым делом, для которого Бог дал тебе талант, – так вот для чего Джентилески нужны были поверженные в прах ничтожные герои-мужчины! Она в своих картинах-триллерах (кстати, их не так много в ее наследии) концентрировала всю свою обиду и горечь, ненависть к несправедливым правилам и бессилие что-либо изменить! А также использовала «нуарные» сюжеты для того, чтобы избавляться от юношеских травм, если вдруг они вспоминались во снах. Поэтому так много тревоги, страха, ненависти, крови, наконец, в некоторых ее картинах. Ее героини всегда побеждали… или умирали, но не сдавались. Задолго до учения старика Фрейда о сублимации в искусстве Артемизия Джентилески своей плодотворной карьерой, своей вполне счастливой личной и семейной жизнью доказала, что любую агрессию, душевную травму, страшную боль утраты лучше всего сублимировать в творческий акт. Так и жизнь ваша будет более здравой, и произведение искусства миру подарите.

История четырнадцатая

Альпийская баллада

Василий Кандинский и Габриэль Мюнтер

Эта история на всем своем протяжении прочно связана с Баварскими Альпами, там она берет свое начало, там она приобрела свои неповторимые очертания, там она достигла своей кульминации. А как только наши герои покинули альпийское «заколдованное место», их история как бы оторвалась от почвы, утратила свою волшебную силу и стала таять на глазах. Речь идет об истории любви двух художников – Габриэль Мюнтер и Василия Кандинского.

Немецкая девочка Элла, как называли ее близкие, росла мечтательной и застенчивой, ее главным увлечением была живопись. Детство Эллы прошло в богатой семье берлинского предпринимателя, в юности она училась в Дюссельдорфской художественной студии. Ей довольно рано пришлось проявить самостоятельность, поскольку они с сестрой еще в юности потеряли родителей. На два года они уехали к родственникам в Америку, там, в Арканзасе и Техасе, фрейлейн Мюнтер постоянно делала зарисовки природы и людей. Американская тетушка подарила Элле чудо новейшей техники – качественный фотоаппарат, который девушка с удовольствием освоила и затем всю жизнь много снимала. Затем она вернулась на родину и в 21 год стала богатой наследницей, независимой и свободной в выборе дальнейшего пути. Габриэль решает отправиться в Мюнхен, где берет частные уроки и изучает технику ксилографии. Узнав о новой школе группы «Фаланга», куда принимали женщин, что было тогда редкостью, она записывается в класс скульптуры и в класс живописи, это было судьбоносное решение.

Классом живописи в «Фаланге» руководил очень необычный преподаватель – он был русским, его звали Василий Кандинский, и он пришел к Мюнхену еще более трудным и извилистым путем. Кандинский происходил также из семьи коммерсанта, или, по-русски, из купеческой семьи. Сам он с детства не мог выбрать между музыкой и живописью и поступил в Московский университет на юридический факультет, который с блеском окончил и получил место профессора в Дерпте. К этому времени ему исполнилось 30 лет, он уже был женат на дальней родственнице по имени Анна, казалось, будущее было определено.

И все же Василий Васильевич находит в себе силы сделать решительный шаг, который взорвал его налаженную жизнь. Он уезжает в Мюнхен учиться живописи в знаменитой школе словенца Антона Ажбе, в которой обучались студенты из разных стран, в том числе здесь было много соотечественников Кандинского. Позже он написал в мемуарах: «Вплоть до тридцатого года своей жизни я мечтал стать живописцем. В возрасте тридцати лет мне явилась мысль – теперь или никогда». После двухлетнего обучения Кандинский поступает в Академию живописи для более глубокого постижения профессии, учится в мастерской известного символиста фон Штука. Но быть только учеником Кандинскому было скучно, эти рамки были тесными для сложившейся и слишком мощной личности художника. В мае 1901 года Кандинский вместе со своими единомышленниками создал объединение «Фаланга», призванное собрать художников, ищущих новые пути в искусстве. При нем было решено открыть школу, где и встретились наши герои.

Василий Кандинский

Габриэль за рисованием 1903

С самых первых дней знакомства союз Мюнтер и Кандинского был не только историей любви, возникшей сразу же, но и творческим альянсом. Они были интересны друг другу как талантливые и глубокие личности. Габриэль пишет в письме сестре вскоре после поступления в школу «Фаланги»: «Для меня было совершенно новым художественным впечатлением то, как Кандинский принципиально иначе, чем все другие преподаватели, все подробно и основательно объяснял и воспринимал меня как сознательно устремленного к своим целям человека, способного ставить перед собой собственные задачи». Сам учитель написал ей однажды: «Тебя ничему нельзя научить. У тебя все от природы. Единственное, что я могу для тебя сделать, это оберегать и пестовать твой дар, чтобы к нему не пристало ничего неверного».

Летом 1902 года преподаватель с учениками выезжают на пленэры в альпийский городок Кохель, здесь Элла и ее учитель впервые попадают в плен альпийской сказки – они обретают свой обетованный рай, их начинают охватывать романтические чувства. Но Василий Васильевич уже 10 лет как семейный человек, супруга Анна то находилась с ним в Германии, то уезжала в Россию. Когда Анна была рядом, учитель и ученица только переписывались, в открытках писали об учебе, а в тайных письмах «до востребования» – о нарастающих чувствах. Когда же во время очередного отъезда Анны влюбленные встретились летом 1903 года в живописном альпийском местечке Кальмюнц, случилось неизбежное, здесь они даже обручились, обменявшись кольцами. После этого разрыв Кандинского с женой стал неминуем. Развод был получен только несколько лет спустя, но вступать в новый брак Кандинский не спешил. Возможно, сыграл свою роль самостоятельный статус обоих, они ни с кем не были связаны обязательствами, ни от кого материально не зависели, у Эллы не было родителей, которые наверняка не одобрили бы ее гражданского брака с полуразведенным мужчиной на 10 лет старше нее. А сама фрейлейн была просто счастлива и влюблена.

Василий Кандинский

Мурнау. Деревенская улица. 1908

Габриэль Мюнтер

Майский вечер в Стокгольме 1916

Первые пять лет, пока развод еще не был оформлен, они не решались на то, чтобы открыто жить вместе в Германии, поэтому много путешествовали, заодно расширяя свои художественные впечатления. Они побывали в Милане и Брюсселе, даже в Северной Африке, но больше всего их притягивали Альпы, они отдыхали в итальянских горных городках, они прошли всю Швейцарию пешком и на велосипедах. Здесь все препятствия, неисполненные обещания, общественное осуждение, недовольство родных – все исчезало, оставались только они вдвоем и их искусство.

Весной 1906 года они прибыли в Париж, где окунулись в бурлящую художественную жизнь, но Кандинский сразу почувствовал отторжение от парижской богемы, он не мог быть одним из многих, ему не нужны были крикливые манифесты и эпатажные заявления. Он захотел вскоре уехать, но Габриэль здесь очень понравилось, она сняла дом в пригороде на год, начала учиться новым приемам, освоила технику линогравюры, здесь происходило становление ее собственной манеры письма. Кандинский уехал один. Магия Альп не работала в мегаполисах, где все непростые реалии их полусемейной жизни возвращались. Но разлука длилась недолго, сила притяжения любви победила, они наконец стали жить вместе, сняли квартиру, а летом уехали к спасительным Альпам – в городок Мурнау, что в 50 километрах от Мюнхена, в живописной долине.

Первое лето они провели в Мурнау с такой же удивительной парой – с русскими художниками Марианной Веревкиной и Алексеем Явленским. Это лето 1908 года многое определило в творчестве Кандинского, здесь он плодотворно работает, пульсирующие краски пейзажей из Мурнау – пожалуй, самое пленительное наследие великого мастера. Здесь же они вчетвером приходят к выводу, что готовы к решительным переменам в живописном языке, это решение осенью выльется в появление «Нового мюнхенского объединения», а позже – и «Синего всадника». Новый творческий подъем усиливал пламя в их семейном очаге, и наоборот, их личный союз вдохновлял художников на новые свершения. Мурнау не отпускал наших героев, на следующий год Мюнтер купила там дом, в котором ей суждено было прожить долгую жизнь. В последующие годы они с увлечением занимались домом и садом, расписывали мебель, создавали свой мир. Габриэль с успехом освоила подстекольную роспись и учила этому своих коллег. Но главное, им здесь хорошо писалось, именно здесь Кандинский окончательно разрывает с фигуративным искусством и создает свои первые абстрактные композиции. Здесь же, занимаясь выращиванием клубники, он обдумывал свою знаменитую книгу «О духовном в искусстве», которая увидит свет в 1911 году.

Для Василия Васильевича следующие пять лет – это период интенсивного, фонтанирующего творческого полета, он создает всемирно известные шедевры абстрактной живописи, участвует в громких выставочных проектах, в том числе на родине, в России, издает вместе с Франсом Марком альманах «Синий всадник», его имя становится весомым и значимым в художественной среде. Для Мюнтер это непростые годы, когда она понимает, что ей трудно избежать воздействия личности и таланта Кандинского, она пытается сохранить свою самостоятельность как художницы, ее творчество переживает мятущийся период. Перемены в личных отношениях она тоже почувствовала, ушла прежняя эмоциональная погруженность в мир другого, постепенно оставалось только профессиональное и бытовое содружество двух все еще близких людей. Это крайне огорчало Эллу, она сожалела, что не настояла на заключении брака раньше, а теперь надежд на это оставалось все меньше – Кандинский отдалялся от нее.

Неизвестно, как сложились бы их отношения в дальнейшем, скорее всего, они все же вступили бы в официальный брак и альпийский чудодейственный воздух помог бы им сохранить свою любовь. Но… за пределами альпийских предгорий случилась катастрофа, которая оказалась роковой для Эллы и Василия. Началась мировая война, и Кандинский как подданный Российской империи не мог оставаться в Германии, они вдвоем отправляются в Швейцарию. Там, вдали от Мурнау, их отношения стали ровными и сухими, оба испытывали страдания от этого, расколовшийся мир и затянувшаяся война не оставили им шанса. Кандинскому пришлось возвращаться в Россию, и он решил ехать один, предложив Габриэль классический вариант – «остаться друзьями».

Окончательный разрыв был мучительным, его затягивала Габриэль, которая все же надеялась на их совместное будущее. Между ними возникает переписка, полная упреков, напоминаний, ложных обещаний. Наконец они договариваются, что должны увидеться в нейтральном Стокгольме, куда в 1915 году отправляется Мюнтер и ждет там Кандинского несколько месяцев. В это время она создает пронзительные работы, полные тревоги и горького одиночества. Парадокс, но чем дальше был Кандинский, тем интереснее была ее живопись. Когда Кандинский прибыл в Стокгольм, они вместе устраивают выставку его работ, потом весной 1916 года с большим успехом проходит выставка самой Габриэль. На миг создается иллюзия, что счастье еще возможно, Кандинский едет в Москву, обещая вернуться осенью с документами для оформления брака. И… больше они никогда не встретятся. Вскоре в России, а потом и в Германии начнутся революционные события, весь старый мир будет опрокинут, для Кандинского довоенная жизнь станет иллюзорной и навсегда потерянной, а вместе с ней и Элла. Для нее политика ничего не значила, она не понимала, что происходит, куда он исчез. Несколько лет, пока шла Гражданская война, переписка вообще была невозможна. Поэтому только в 1920 году она узнала, что Кандинский еще три года назад женился на молодой девушке Нине Андреевской.

Мюнтер почти десять лет выкарабкивалась из глубокой депрессии, когда она даже не могла подойти к мольберту. В 1927 году она познакомилась с историком искусства Йоханнесом Эйхнером, который возродил ее к жизни, он стал для нее заботливым мужем, они вместе жили в Мурнау до последних дней, она писала картины, он делал выставки и писал статьи. Когда госпоже Мюнтер исполнилось 80 лет, в 1957 году, она сделала подарок всему человечеству – оставила в дар городу Мюнхену несколько десятков картин и рисунков Кандинского. Эти картины остались в Мурнау еще с 1914 года, когда пара спешно покидала Германию, думая, что они скоро вернутся. Потом в 1920-х годах Габриэль вернула часть работ автору, когда тот преподавал в Баухаусе, а часть оставила себе как компенсацию за «моральный ущерб». Когда к власти пришли нацисты, творчество Кандинского было под запретом, за хранение его картин могли забрать в гестапо. Габриэль хранила наследие Василия в специально оборудованном подвале дома в Мурнау, у нее было несколько обысков, но картины не были найдены, как шутила Элла, их спас комод, расписанный когда-то Кандинским, он закрывал вход в подвал. Так, рискуя жизнью, Габриэль Мюнтер сохранила шедевры человека, которого так сильно любила. Теперь прекрасной коллекцией можно полюбоваться в Ленбаххаусе, мюнхенской художественной галерее.

История пятнадцатая

Венера и Марс из семьи Бонапартов

Антонио Канова

В европейской истории многие правящие династии имели своих «семейных» художников, которые создавали целые галереи полотен с портретами августейших родственников. Холсты Веласкеса запечатлели фамильные образы испанских Габсбургов, у Рубенса мы найдем вереницу изображений французских Бурбонов, а Ван Дейк стал блистательным портретистом британских Стюартов. На рубеже XVIII–XIX веков, когда консул Наполеон стал стремительно продвигаться к императорскому трону, фамильный портретист потребовался для новоиспеченной династии Бонапартов. На роль придворного живописца претендовало множество мастеров, которые в считаные годы создали десятки парадных композиций, где в мантиях и диадемах красуются представители всего немаленького семейства императора. Но Наполеон после итальянских походов и знакомства со многими эталонами античной скульптуры вознамерился оставить потомкам образы всей династии в мраморе, подобно римским правителям, интуитивно чувствуя всю силу влияния «монументальной пропаганды». Император справедливо полагал, что, став «мраморными», Бонапарты обретут недостающую величавость и значительность, визуально приобщатся к древним героям и укрепят свой статус среди «старых» европейских династий.

Самым знаменитым скульптором Европы, работающим в неоклассическом стиле и именно в мраморе, был Антонио Канова, тонкий знаток античного искусства. Это был беспроигрышный вариант, и Наполеон остановил свой выбор на итальянском ваятеле. В смутные времена наполеоновских войн у Кановы, по большому счету, выбора не было, и он взялся за выгодный и перспективный заказ, несмотря на свое неприятие политики Бонапарта. Так в начале нового, XIX столетия один за другим появились скульптурные портреты братьев императора – Жозефа, короля Испании, и Жерома, Вестфальского короля. Они отличаются реалистичностью черт и безусловным портретным сходством, сохраняя при этом торжественность и приподнятость классического стиля. В этом заключалось удивительное умение Кановы – придавать современным произведениям интонацию «вневременной классики». Наиболее эмоциональным среди всех родственников Наполеона скульптор изобразил маршала Мюрата, короля Неаполя. Открытая улыбка, роскошные кудри, легкий поворот головы – перед нами любимец всей армии, храбрый кавалерист, вознесенный Фортуной к вершинам власти благодаря женитьбе на младшей сестре Наполеона – Каролине.

Антонио Канова

Венера Викторис. Полина Боргезе. 1805

Сестры императора Каролина и Полина также позировали Канове, который точно отметил разницу характеров своих моделей. Каролина отличалась большей сдержанностью и благоразумием, а красавица Полина была более легкомысленной и эмоциональной, что и отражено в ее скульптурном портрете. К этому времени 25-летняя Полина Бонапарт после недолгого вдовства была второй раз замужем и носила знатную фамилию Боргезе. Этот брак устроил ее всемогущий брат, желавший связать родственными узами род Бонапартов со старой аристократией. Теплых чувств между супругами не возникло, вскоре они разъехались и жили каждый своей жизнью. Полина отличалась красотой и жизнелюбием, у нее был неунывающий характер, и у ее ног всегда был сонм поклонников. Графиня Потоцкая так писала о княгине Боргезе: «Самые тонкие правильные черты лица соединялись в ней с удивительными формами. Благодаря ее прелестной внешности никто не обращал внимания на ее ум, и ее любовные приключения служили темой для бесконечных разговоров».

Полине понравился камерный портрет работы Кановы, и она решила заказать ему скульптуру в полный рост с ее чертами в образе античной богини. Когда мастер предложил княгине вариант с образом девственной Дианы, Полина весело ответила: «Но ведь никто не поверит в мое целомудрие». И решила позировать для образа Венеры, что ей было ближе, настаивая на отсутствии всяческих одежд. Небольшая драпировка, которая появилась в ходе работы, – это решение скульптора, так вносилась нота скользящей пластичности, что придавало изваянию живости. Изящество силуэта, волнующие изгибы линий, восковая поверхность мрамора – скульптура была прекрасна.

Легенды об этой статуе стали появляться уже на этапе создания. Особенно устойчивыми оказались толки о том, как автор работал над моделировкой бюста своей модели. Когда маэстро взглядом знатока посмотрел на совершенную грудь Полины, он сказал: «Эта часть вашего тела так прекрасна, что мне вряд ли удастся превзойти природу. Поэтому я просто сделаю слепок с вашей груди». Более того, якобы именно этот слепок послужил моделью для изготовления знаменитой серебряной чаши «Бюст Полины», которую княгиня заказала придворному ювелиру Жану-Батисту Одио.

Когда Полина выставила новый шедевр Антонио Кановы в особняке Боргезе, разразился скандал, дамам из столь высоких сфер даже в голову не приходило решиться на столь смелое позирование. Когда же одна из знатных особ с сарказмом заметила, насколько, должно быть, трудно было позировать в таком виде, Полина беспечно ответила: «О, совсем не трудно, в мастерской исправно горел камин, и мне было совсем не холодно». Скульптура Полины Боргезе в образе Венеры Викторис (Победительницы) стала одной из самых больших удач великого мастера и любимым портретом самой княгини. Образ Венеры был для Полины дорог еще и тем, что с помощью него она подчеркивала свою принадлежность к роду Боргезе, который вел свою родословную от Энея, сына Венеры.

Совсем иначе сложилось сотрудничество Кановы с главным из Бонапартов – Наполеоном. Начиналось оно с камерного портрета, созданного еще в бытность Наполеона консулом республики. Портрет отличается тонкой и сложной моделировкой лица, а также прекрасной обработкой мрамора, что всегда являлось отличительной особенностью творчества Кановы. Консул был доволен своим портретом и оставил ваятеля при своем дворе.

Спустя несколько лет, когда Франция стала империей, Канова как приверженец классических традиций предложил монарху создать его большую статую, где бы он представал в образе бога войны Марса. Наполеон отнесся к этой идее весьма скептически, видимо, не представляя себя без своего любимого мундира, но за неимением времени позабыл об этом проекте. Скульптура изготавливалась в Италии, поэтому император, постоянно занятый в военных походах, смог с ней познакомиться только в 1811 году и был неприятно удивлен. Перед ним возвышался (высота статуи – более трех метров) прекрасно сложенный античный воин с идеализированным лицом, в котором с трудом угадывались черты Наполеона. Он произнес: «Она слишком атлетична» и запретил ее показывать широкой публике. Марса отправили в запасники Лувра, после падения империи статую выкупили англичане и подарили герцогу Веллингтону, в особняке которого она и находится до сих пор. Бронзовая копия Марса украшает одну из площадей Милана.

Если Полина в образе восхитительной Венеры чувствовала себя органично, то ее венценосный брат сразу же увидел свое несовершенство в сравнении с идеально прекрасным Марсом Миротворцем, в этом случае желание автора возвеличить императора обернулось обратной стороной, рядом с безупречным образцом он смотрелся только «маленьким капралом». А может быть, Канова добивался именно этого, поскольку не мог простить Бонапарту разграбление итальянских произведений искусства? Известно, что после падения Наполеона скульптор активно занимался поисками и возвращением национальных сокровищ на родину.

О скрытом неприятии Кановой агрессивной политики Наполеона говорит дивная история создания статуи «Мир». Эту статую мастеру заказал канцлер Российской империи Николай Петрович Румянцев, сын прославленного фельдмаршала и знаменитый основатель библиотеки и музея. Работа над статуей началась в 1811 году, когда Россия и Франция находились в состоянии мира после Тильзита. Румянцев был активным противником войны с Бонапартом, потому хотел в мраморе увековечить свою мечту о мире. Канова основательно разрабатывал композицию, сделал три эскиза в гипсе, а тем временем ситуация в Европе кардинально поменялась, и «Мир» рассыпался вдребезги. Начиналась осень 1812 года, Наполеон подходил к Москве, когда скульптор завершил модель статуи и начертал на ней дату «сентябрь 12-го года», предполагая, видимо, что скоро война закончится миром после взятия русской столицы, и, возможно, после этого Румянцеву не захочется иметь мраморное напоминание о печальной войне. Поэтому работа над скульптурой была приостановлена. Но через два года война действительно закончилась миром после взятия столицы, только французской. И тогда ликующий автор напомнил Румянцеву о его заказе, предполагая, что теперь статуя приобретет триумфальное звучание. Канцлер дал добро на перевод творения Кановы в мрамор, и прекрасная скульптура «Мир» была замечательным украшением Венского конгресса, прозвучав как символ победы России над Наполеоном. Так Канова еще раз доказал, что его произведения способны подниматься над конкретными обстоятельствами и вступать в диалог с вечными ценностями.

Антонио Канова

Наполеон в образе Марса Миротворца 1811

История шестнадцатая

Месть отвергнутого мэтра

Ангелика Кауфман

Нашим современникам об этой скандальной истории теперь напоминают только два портрета художников, которые сначала изобразили друг друга, а затем обменялись портретами в качестве подарков. Это были прославленные портретисты Джошуа Рейнольдс и Ангелика Кауфман. Что связывало двух знаменитостей и что стало причиной такого обмена?

Героиня этой истории, весьма популярная на рубеже XVIII–XIX столетий художница Ангелика Кауфман, может считаться истинной дочерью Европы, поскольку она писала портреты в разных странах Старого Света и известность ее была общеевропейской. Даже родилась Ангелика на территории, которая относилась в разные времена то к Швейцарии, то к Австрийской империи. Затем годы ее обучения и становления протекали в Италии, вместе со своим отцом-художником она по нескольку лет жила в Милане, Венеции, Риме и Флоренции. Но самый главный успех Кауфман ожидал в Туманном Альбионе, где она прожила 15 очень плодотворных лет. Однако в личной жизни Ангелики это были самые драматичные годы, поэтому о пребывании в Лондоне художница вспоминать не любила.

Дружеские отношения с супругой английского посла в Милане леди Муррей заставили Ангелику подумать о поездке на Британские острова. Когда Ангелика Кауфман решилась на поездку в Англию, ей было 25 лет, она уже была обласкана признанием ее талантов, помимо живописного дара природа подарила девушке и прекрасный голос, так что она даже сомневалась в юности, что же выбрать – живопись или музыку. Она сразу же по приезде произвела в английской столице фурор благодаря не только картинам, но и своей очаровательной внешности вкупе с благородным достоинством в манерах и умением держать себя в свете. Известно ее письмо отцу, написанное вскоре после переезда: «Сегодня утром посетила меня госпожа Гаррик. Миледи Спенсер была два дня тому назад, миледи Бальтимор собирается меня посетить. Королева всего два дня как приехала… и я буду ей представлена».

Кауфман создала множество холстов на мифологические сюжеты с «превосходным римским вкусом», как считали в лондонском высшем обществе. Но особенно востребованным стал ее дар портретистки. Прекрасно передавая сходство, Ангелика умела уместно и деликатно подкорректировать внешность и придать любой модели некую очаровательную привлекательность. Спустя короткое время ее успехи на живописной ниве были по заслугам оценены и коллегами, в 1769 году она стала одним из основателей Королевской академии художеств, а также единственным членом Академии – женщиной.

Такому признанию во многом способствовал сам президент Академии, любимый художник английской знати сэр Джошуа Рейнольдс. Это был блестящий портретист, прекрасный литератор, великолепный оратор и даже лидер парламентской партии вигов. Молодая, образованная, эффектная и одаренная Ангелика Кауфман произвела сильное впечатление на Рейнольдса, он начал оказывать ей знаки внимания, они подолгу беседовали о живописи, написали портреты друг друга, обменялись ими. Маэстро был настолько увлечен, что предложил Ангелике руку и сердце, но молодая особа ответила отказом. Возможно, она справедливо полагала, что рядом с таким ярким талантом ее более скромный дар обречен находиться в тени. О том, как оскорбило сэра Джошуа это отвергнутое предложение, Ангелика узнала через некоторое время.

После разрыва отношений с президентом Академии живопись Кауфман по-прежнему оставалась популярной, а сама она продолжала кружить головы своим поклонникам. Вскоре среди них появился шведский аристократ граф Горн, тонкий знаток искусства и коллекционер. Он был восхищен Ангеликой, ее талантом и обаянием и был настолько красноречив, обворожителен и галантен в своих ухаживаниях, что девушка вскоре поняла, что влюблена. Молодые люди обручились, хотя отец Кауфман после нескольких попыток узнать что-либо о прошлом графа перестал ему доверять и просил дочь отказаться от свадьбы. Но Ангелика, которая всю жизнь занималась только искусством и, по сути, не имела никакого любовного и просто житейского опыта, была ослеплена своим нахлынувшим чувством и согласилась лишь отложить венчание. Тогда жених, чувствуя, что желанное событие отдаляется, поведал невесте о том, что он стал жертвой наветов, ему грозит серьезное наказание за политическое преступление и только брак с Ангеликой, вхожей в королевский дворец, сможет спасти его репутацию и свободу. В результате брак был заключен, и после короткого безоблачного периода разразилась катастрофа. Поведение графа стало вызывающим, он открыто вел распутный образ жизни, тратил огромные суммы, Ангелика вскоре оставила мужа и переехала к отцу.

Когда спонтанный брак потерпел полное фиаско, Джошуа Рейнольдс предоставил обществу якобы только что найденные доказательства того, что никакой граф Горн в Англию не приезжал, под его именем действовал брачный аферист Фредерик Брандт. Когда обман раскрылся, Брандт был выслан из страны и в обмен на 300 фунтов дал супруге согласие на развод, брак был расторгнут, Ангелика стала свободной. Но свобода далась нелегко, Ангелика перенесла нервный срыв и горячку, надолго уединилась от общества. А ее репутация безнадежно пострадала, теперь круг ее заказчиков сузился, двери во многие дома закрылись. Многие утверждали, что так художнице отомстил отвергнутый сэр Джошуа, который, собственно, и познакомил Ангелику с ее будущим горе-супругом, прекрасно зная о его прошлом.

Как бы то ни было, через некоторое время наша обиженная героиня покинула туманные британские острова, вышла замуж по рекомендации отца за его друга, художника Антонио Дзукки, и прожила с ним до самой смерти. Она еще долгие годы успешно работала в любимой Италии, где ей предстояло написать множество произведений. Кауфман отличалась от многих художниц тем, что с легкостью справлялась с многофигурными холстами, охотно писала картины на мифологические и литературные сюжеты. Ее композиции всегда отличались гармоничностью, а кисть – дымчатой мягкостью, за что ее ценили современники.

О портретах она тоже не забывала, ей позировали аристократы и коронованные особы различных стран. Для княгини Дашковой художница написала заочный, по миниатюре, портрет императрицы Екатерины II. А вот наследника российского престола мадам Кауфман могла портретировать в Риме лично, когда он путешествовал по Европе с супругой Марией Федоровной под именем графской четы Северных. Русские аристократы – Барятинские и Толстые, Нарышкины и Куракины – очень любили заказывать изображения своих семейств у изысканной и добропорядочной госпожи Кауфман. Она даже стала автором портрета супруги поэта Гавриила Державина, который написал об Ангелике: «Живописица преславна, Кауфман, подруга муз!»

Среди ее поздних работ стоит особняком прекрасный портрет Иоганна Вольфганга Гёте, великого поэта, с ним у Ангелики сложились дружеские отношения, которые завершились, однако, только многолетней перепиской. Хотя Гёте пылко отзывался о необычной женщине: «Ее глаза так умны, ее знание механизма искусства так велико, ее чувство прекрасного столь глубоко, а она остается так непостижимо скромна…» К этому времени Ангелика к мужчинам относилась гораздо более скептично, она предпочитала с ними переписываться или писать их портреты.

История семнадцатая

Два способа разлюбить Климта

Густав Климт

Густав Климт, звезда венского модерна, обладал вполне заурядной внешностью и потому не счел нужным оставить потомкам свой автопортрет, а в «Комментарии к несуществующему автопортрету» о себе высказался так: «Я убежден, что как человек я не очень-то интересен…» Вопреки этому критичному мнению неизъяснимый магнетизм личности Климта был настолько велик, что он с легкостью влюблял в себя практически любого собеседника. Но поскольку мужчин он считал совсем неинтересными, он даже портреты их писал только в исключительных случаях, все свое обаяние художник направлял на окружающих женщин, прежде всего, своих моделей. Для Климта чувство влюбленности было необходимым условием для написания шедевра, для женщин же отношения с любвеобильным Густавом часто становились либо скандальными, либо драматичными. Многие дамы, от миллионерш до белошвеек, не могли забыть взбалмошного живописца годами, рискуя своей репутацией, преследовали его письмами и мольбами. Выйти из этого морока, не потеряв реноме и душевного здоровья, можно было несколькими способами. Рассмотрим два самых известных примера, которые к тому же сопровождались созданием прекрасных живописных произведений.

Первая история произошла в самом начале нового, ХХ столетия, когда имя Густава Климта было уже известно всей Австрийской империи. Он был желанным гостем во всех салонах Вены и однажды появился на вечере в доме богатого сахарозаводчика Фердинанда Блоха. Хозяйкой салона была его молодая супруга Адель Бауер, блистающая своей изысканной красотой. Адель происходила из семьи банкиров, ее сестра Тереза была выдана замуж за брата Фердинанда – Густава Блоха, это был двойной брачный союз по расчету, объединивший капиталы Блох-Бауеров. 18-летняя супруга сахарного магната была прекрасно образована, она хотела продолжать обучение в университете, но родители сочли это вольнодумством и быстро устроили ее брак. И Адель, не имея возможности реализовать свои способности, смертельно скучала и впадала в депрессию. Ее любимая племянница Мария Альтман вспоминала о тетушке Адели: «…Постоянно страдающая головной болью, курящая как паровоз, ужасно нежная и томная. Одухотворенное лицо, самодовольная и элегантная». Нетрудно предположить, что встреча рафинированной светской дамы и пылкого художника привела к вспышке, начал разгораться роман, о котором стали шептаться в гостиных, и этот шепот дошел до ушей супруга – Фердинанда.

После приступа праведного гнева супруг решил действовать хладнокровно, справедливо рассудив, что его жена еще очень молода и может решиться на необдуманный поступок. Господин Блох сделал ставку на профессионализм Климта, на его преданность своему искусству, что для любого настоящего творца важнее краткого, пусть даже очень страстного романа. Он заказал художнику портрет своей супруги Адели с непременным условием, чтобы его помнили через века, и предложил живописцу небывалый гонорар. И как опытный делец прибавил к договору пункт о чудовищном штрафе в случае разрыва контракта. Климт подписал бумаги, не читая, окрыленный открывающимися перспективами. На что рассчитывал муж? На перфекционизм Климта, который скрупулезно подходил к своей живописи, он делал сотни рисунков и набросков с модели, прежде чем начинал писать маслом. На написание портрета у Климта уйдет не менее года, предполагал Блох, за это время капризная и болезненная Адель изведет его своими придирками, а сама устанет от вспыльчивого и непостоянного нрава портретиста.

Расчет блестяще оправдался! Чувства модели и автора в течение многих месяцев вынужденного общения из романтических стали сначала неприязненными и нервными, затем просто холодными и профессиональными и, наконец, пришли к дружеским. Но чего не мог предположить магнат, так это того, какой именно мировой шедевр получится у Климта. «Золотая Адель», ослепительная и сверкающая, стала визитной карточкой художника и всего австрийского модерна. На портрете Адель одновременно кажется неприступной в своем сияющем облаке, и в то же время она излучает чувственную энергетику, ее манящий взгляд, движение полуоткрытых губ, жест сцепленных рук – все наполнено эротической притягательностью. Этому, безусловно, поспособствовала вся та гамма чувств, которая сопровождала процесс написания портрета – от влюбленности до ненависти, от холодного пренебрежения до дружеского участия. А Климт и Адель останутся приятелями, через пять лет он снова напишет ее портрет, но уже в другом стиле и с более сдержанными эмоциями.

Густав Климт

Портрет Эмилии Флёге 1891

Платье Эмилии Флёге

Второй способ избавиться если не от самой любви к Густаву Климту, то от болезненной зависимости, испытала на себе Эмилия Флёге. Густав познакомился с Эмилией еще в 1891 году, когда его брат Эрнст женился на старшей сестре Эмилии – Хелене Флёге. Родственные отношения позволяли Климту бывать в гостях и часто видеться с фрейлейн Эмилией, к которой он всегда испытывал очень теплые чувства. Густав и Эмилия могли беседовать обо всем на свете, художник под ее опекой стал изучать французский язык. В эти годы Климт пишет два вполне добротных реалистических портрета своей юной родственницы, на них мы видим серьезную девушку из приличной буржуазной семьи. Далее звезда Климта поднималась все выше, его ждали масштабные проекты, премии и награды, важные заказчики и элегантные модели. А Эмилия все эти годы была рядом, художник всегда прислушивался к ее мнению, доверял ее вкусу, делился с ней мыслями и впечатлениями в многочисленных письмах. Они вместе проводили летние месяцы на вилле ее родителей, вместе ходили в театр и на вернисажи, вся Вена была уверена, что их связывают романтические отношения. Но, видимо, все было не так однозначно.

Для Климта Эмилия стала частью его жизни, самым близким другом, а для нее Густав стал всей жизнью, она уже не могла представить себя отдельно от Климта. Эта глубокая привязанность была больше, чем просто влюбленность или дружба, она лишала ее свободы и собственной личности. Но годы, проведенные рядом с такой мощной фигурой, как Климт, не прошли даром, Эмилия выросла в эмансипированную женщину, что помогло ей решиться на смелый шаг – обратиться к Зигмунду Фрейду, с которым она была знакома через заказчиков Климта. Великий психиатр дал ей полезный совет – заняться своим собственным делом, желательно тоже творческим, ведь она обладает для этого всеми талантами и навыками.

Интересно, что именно в это время Климт пишет третий и самый знаменитый портрет Эмилии в голубом узорчатом наряде, утонченный силуэт гибкой и хрупкой фигуры Эмилии контрастирует с очень неоднозначным выражением лица: немного смущенная улыбка и при этом блеск в глазах и нервный румянец. Как за прошедшее десятилетие изменилась фрейлейн Флёге, и как изменился автор! Теперь это признанный шедевр Климта, но тогда Эмилия отвергла портрет, сказав, что он ей не понравился. Думается, что отказ от портрета был знаковым жестом, Флёге надо было научиться жить без Климта, а такой выразительный портрет на стене ежечасно напоминал бы ей о его авторе.

Последовав совету Фрейда, Эмилия вместе с сестрой Хелен, которая стала уже к тому времени вдовой, решает открыть салон модного платья, вспомнив свои уроки рисования и приложив свои широкие познания в искусстве, дизайне, обладая тонким чувством стиля и художественной смелостью. Сестры Флёге как выходцы из буржуазного семейства прекрасно знали, что такое покупательский спрос и рыночная конъюнктура, поэтому для респектабельных кругов венского общества они шили шикарные, модные и всегда в рамках приличий наряды. Кстати, модный салон «Сестры Флёге» был успешным коммерческим предприятием вплоть до прихода нацистов в 1938 году. А вот для себя и своих друзей Эмилия создавала нечто совершенно новаторское, удивительные платья-хитоны, дающие свободу, с эксклюзивными орнаментами, придуманными на основе изучения собранной ею богатой коллекции образцов народного творчества различных этносов Центральной Европы.

Дизайн одежды стал для Эмилии спасением, она почувствовала себя эмоционально свободной от удушающей привязанности к Климту, ее перестали мучить приступы ревности, она перестала оберегать его от всех бытовых тревог. Теперь их отношения, оставаясь теплыми и дружескими, стали более партнерскими, их объединял творческий профессиональный союз. Флёге стала изобретать фасоны платьев для моделей Климта, а он придумывал для нее эскизы и орнаменты для росписи тканей.