Незалеченные раны. Как травмированные люди становятся теми, кто причиняет боль

Черно‑белое мышление связано с крайностями. Все или ничего. Люди либо хорошие, либо плохие. Этот тип мышления не подразумевает никаких оттенков серого. Приведем несколько примеров: «Если он зол, он опасен», «Если у меня не получится с первой попытки, я неудачник», «Все мужчины плохие». Такие крайности могут выполнять защитную функцию, уберегая жертву от дальнейшего вреда. Если людей и ситуации можно быстро и четко категоризировать, тогда жертва сможет избежать потенциальной опасности.

Черно‑белое мышление характерно не только для травмированных людей. Сегодня оно глубоко внедрилось в общество, поскольку мы имеем доступ к большому объему информации, обретаем уверенность в своих взглядах и нетерпимо относимся ко взглядам, отличным от наших.

«Следует»

У всех нас есть определенные руководящие принципы, которых мы придерживаемся, выстраивая курс своей жизни. Проблемы могут возникнуть в том случае, если они превращаются в строгие правила или многочисленные «следует», которые не допускают никаких отклонений. Такое бывает, когда отношенческая травма связана с жестким контролем над жертвой или установкой недостижимых стандартов поведения. Эти «следует» могут быть направлены на нас самих («Мне следует всегда все контролировать», «Мне следует всегда держать дом в чистоте») или на других людей («Моим друзьям следует всегда быть рядом и поддерживать меня», «Моему партнеру следует всегда отвечать на мои звонки»).

Эмоциональные умозаключения

Эмоциональные умозаключения подразумевают выражение сначала чувства, а затем основанного на нем умозаключения (например, «Я испытываю тревогу, следовательно, это опасная ситуация»). Что вполне естественно, для людей, переживших травму, характерны повышенная тревожность, чувство стыда, ощущение безнадежности и уныние. Иногда этот эмоциональный опыт влияет на то, как они видят мир. Не нужно забывать, что иногда чувства – это просто привычки, а не отражение реальности, и эти чувства могут влиять на наше мышление (и наоборот).

Негативная фильтрация

Это очень распространенная модель мышления, и с эволюционной точки зрения она довольно полезна. Она подразумевает отсеивание всех положительных моментов и сосредоточение исключительно на отрицательных. Она может усилиться после травмы, потому что травма связана с угрозой. Это адаптивная модель, потому что человеческий мозг настроен на поиск угрозы, чтобы мы продолжали жить и оставались в безопасности. Однако чрезмерная концентрация на негативе может лишить нас возможности видеть хорошее и чувствовать надежду, счастье и радость.

Поспешные выводы

Эта модель мышления подразумевает, что человек делает выводы о будущих событиях или мыслях/чувствах другого человека, не анализируя факты или альтернативные объяснения, например: «Друг не ответил на мой звонок. Должно быть, он рассердился на меня и больше не хочет со мной общаться». Это очень распространенная модель мышления для настроенного на угрозу травмированного разума, который так остро реагирует на любые риски и потери в межличностных отношениях.

Мы с Анной рассмотрели эти модели мышления и пришли к выводу, что они все проявлялись у нее в разное время. Это очень распространенное явление среди людей, переживших комплексные травмы. Она часто прибегала к катастрофизации и предполагала, что произойдет худшее, из‑за чего она не могла выбраться из огромного водоворота тревоги. Кроме того, она установила очень высокие стандарты для самой себя и наказывала себя порезами в случае любого «провала» (это ее слово, не мое). Она принимала решения, основываясь исключительно на своих чувствах (например, она чувствовала, что отдаляется от партнера, и сразу разрывала отношения, не оценив ситуацию). Такие эмоциональные умозаключения привели ее к изоляции. Во время нашей совместной работы мы стали обращать внимание на эти модели по мере их проявления и развивать более гибкие способы мышления.

Модели поведения

Помимо трудностей с формами и привычками мышления (т. е. с тем, как человек мыслит), у жертв обычно присутствуют убеждения о мире и о них самих (т. е. что они думают), которые часто проявляются в виде сиюминутных поступков, связанных с межличностными отношениями, работой и самовосприятием.

Поступки людей тесно связаны с тем, о чем они думают и что чувствуют, и большинство действий (даже тех, которые кажутся случайными) характеризуют восприятие мира и реакцию на него.

Лишь немногие поступки действительно случайны, и размышления о функции поведения (т. е. что человек пытается этим донести) и мотивах, лежащих в его основе, являются неотъемлемой частью психотерапии. Внешний хаос часто отражает внутренний [2], и типичные модели поведения, обусловленные травмами, включают самосаботаж и навязчивое повторение (т. е. человек делает выбор, который непреднамеренно повторяет первоначальную травму). При анализе последствий отношенческих травм важно понимать некоторые из этих моделей.

Самосаботаж

Говоря простым языком, самосаботаж – это подрывание собственных целей, желаний и успехов. Он включает проблемы с достижением целей, установление недостижимых целей (появляется петля обратной связи негативных эмоций и низкой самоэффективности), трудности с планированием или решением проблем, саморазрушительные действия, противоречащие установленной цели, неполное выполнение плана, преждевременный отказ от цели и избегание успеха. Что касается Анны, ее поведение в конце нашей совместной работы (уход без предупреждения и неоплата счета) можно рассматривать как акт самосаботажа. Он помог ей уйти, и она, вероятно, рассуждала так: «Ахона, должно быть, сердится на меня, и я не могу к ней вернуться». Она вела себя таким же образом в других отношениях и с горечью замечала, что одна ее часть стремилась к близости (и психологическим изменениям), а другая хотела оставить все как есть.

Хотя большинство из нас занимается самосаботажем в разное время и разными способами (например, мы планируем пойти в тренажерный зал, но отказываемся встать с постели вовремя), он особенно распространен среди людей с комплексными травмами, которые имеют выученную беспомощность, низкую самооценку и самоэффективность, а также не могут планировать и модулировать реалистичные действия. Самоэффективность – это наша уверенность в своей способности справиться с определенной ситуацией или изменить свою жизнь. Это одна из важнейших психологических компетенций, которые мы можем развить, поскольку она лежит в основе нашего убеждения о том, что мы способны изменить свою жизнь, научиться новому и освоить лучшие модели поведения. При низкой самоэффективности у нас наверняка будет присутствовать выученная беспомощность, и мы даже не станем размышлять о том, чтобы что‑то изменить, потому что мы не уверены в успехе.

Трудности с управлением эмоциями могут лежать в основе следующих проблем: нетерпимость к дискомфорту, глубинный страх успеха и перемен, а также нежелание нарушить шаткое равновесие. Однако поведение, которое может показаться самосаботирующим, имеет свои преимущества. Например, выражение гнева жестокими способами грозит негативными последствиями, однако оно также может помочь человеку обрести более высокий статус среди сверстников, избежать опасности или поверить, что он способен изменить свой мир (если в повседневной жизни слишком мало возможностей продемонстрировать это).

В случае некоторых жертв насилие произошло одновременно с другими невероятно сложными обстоятельствами (например отбывание родителями наказания в тюрьме или употребление ими наркотиков), из‑за чего их жизнь стала хаотичной и сложной. Самосаботирующее поведение иногда является не столько саботажем, сколько неспособностью по‑другому относиться к миру. Слово «саботаж» подразумевает определенный выбор, но важно удостовериться, что мы не говорим о выборе в тех ситуациях, где его не было.

Навязчивое повторение

Возможно, это одна из самых вредных посттравматических моделей поведения из тех, с которыми мне довелось работать. Она плохо изучена, и существует множество заблуждений о том, почему жертвы оказываются в ситуациях, настолько похожих на первоначальную травму. Каждый раз, когда травматическое событие повторяется, оно укрепляет первоначальные реакции и провоцирует новые, что только усугубляет проблемы жертвы. При изучении навязчивого повторения большинство людей (профессионалы и непрофессионалы в равной степени) склонны винить жертву в неправильном выборе. Иногда люди придерживаются подхода «вот бедняга», пренебрегая способностью жертвы принимать решения, или злятся и называют виктимблеймингом[8] любые попытки побудить человека задуматься, как сделанный им выбор способствовал получению травматического опыта. К сожалению, отказ замечать происходящее из страха боли или оскорблений может привести к тому, что модель поведения никогда не изменится. Важно, чтобы сострадание было сбалансировано с желанием меняться и исцеляться, и это возможно только при условии ясного взгляда на ситуацию. Чтобы добиться успеха, я пытаюсь найти равновесие: понять закономерности, которые лежат в основе навязчивого повторения, но при этом никого не осуждать и проявлять сочувствие.

Навязчивое повторение может проявляться по‑разному, но оно часто касается межличностных отношений. Люди замечают, что они вступают в интимные отношения, похожие на ранние проблемные отношения с родителем или партнером. Так было у Анны, и она рассказывала, что большинство ее партнеров были холодными и отрешенными, как ее мать. Они часто заставляли ее добиваться их любви. Иногда навязчивое повторение случается на работе, когда люди подвергаются травле, а также в кругу семьи или друзей. В некоторых случаях ревиктимизация может принять форму хаотичного образа жизни, когда трудности с отношениями, работой и домом катятся снежным комом и одна проблема провоцирует другую.

Я хорошо знакома с этой моделью поведения. В детстве я столкнулась с рядом трудностей, из‑за которых чувствовала себя одинокой и неполноценной. В подростковом возрасте я испытывала сильную потребность влиться в окружение и очень стыдилась того, кто я. Меня заставляли мириться с абьюзивным поведением и брать на себя родительские обязанности, что очень сильно на меня повлияло. У меня не было радара жестокого обращения, и в попытке стать частью коллектива я вступила в сложные отношения и провела некоторое время в группе, характеризовавшейся религиозным контролем и насилием.

По завершении абьюзивных отношений, чтобы справиться с подавленностью, тревожностью и травмами, я начала ходить к психологу. Я отчаянно нуждалась в заботе и крепкой привязанности. Я выбрала уверенного в себе и авторитарного психолога, но со временем мне стало очевидно, что некоторые ее убеждения меня не устраивают. На первом сеансе она спросила, исповедовали ли мои родители восточную религию. «Да, они индуисты», – ответила я, тогда еще не осознавая, что это был не обычный вступительный вопрос. Она заговорила на такие темы, как одержимость демонами и экзорцизм (убеждение, что демоны вызывают психические заболевания и должны быть изгнаны из людей). Она рассказывала мне о духовных узах и «демонических входных точках» в контексте йоги, восточной религии и секса вне брака. Она часто упоминала о том, что исцеление без Иисуса невозможно. По ее словам, большинство людей, переживших травмы, могут лишь «хромать по жизни» до тех пор, пока они не начнут разрывать «порочные духовные связи», просить Иисуса «забрать части себя» и изгонять демонов. Однажды она пригласила меня к себе в церковь, чтобы послушать выступление человека об этом типе «исцеления». Я была в ужасе и думала, что мне придется изменить свои агностические взгляды, чтобы пройти эту терапию, поскольку в противном случае я бы продолжила страдать. Некоторое время я исповедовала христианство, но оно никогда мне не подходило, особенно вышеупомянутые убеждения. Разумеется, это напомнило мне ранний опыт религиозного насилия, хотя я пришла на психотерапию, чтобы проработать его, а не повторить.

Я испытывала сильную боль, была сбита с толку и чувствовала себя одинокой. Я никому не рассказывала о том, что происходило на психотерапии, до тех пор, пока не ушла от своего психолога. Вы можете поинтересоваться, почему я никому об этом не рассказала или просто не ушла раньше, но ответы на эти вопросы сложны и сосредоточены вокруг привязанности. Я знала, что, если расскажу об этом кому‑нибудь, мне придется взглянуть происходящему в лицо. Игнорировать было проще.

Мне потребовалось два года, чтобы завершить терапию, и, сделав это, я осталась в неорганизованном психологическом состоянии. Проблема, из‑за которой я изначально обратилась к психологу, в основном осталась нерешенной и теперь осложнялась новой травмой привязанности и страхом, пробужденным во мне терапией. Мне было трудно осознать связь между ранними травмами и новыми трудностями, и еще сложнее сепарироваться от своего психолога и противодействовать ей. Хотя она позаботилась обо мне тогда, когда я в этом нуждалась, и все же оказала мне базовую помощь с настроением, она нарушила границы.

Это парадокс отношенческих травм.

Оглядываясь назад, я понимаю, как попытки удовлетворить глубинные потребности, а также отсутствие границ или радара психологической опасности привели меня к таким ситуациям. Моей вины в этом не было: я не могла защититься от того, чего не видела (и я точно не должна была защищаться от медицинского работника), однако для моего восстановления я должна была осознать свою модель поведения и усердно работать над тем, чтобы ее изменить (путем создания более крепких границ и осознания собственных психологических паттернов).

Мой следующий психолог (спустя почти 13 лет мы до сих пор работаем вместе) оказался самоэффективным и понимающим. После нашего первого сеанса у меня были некоторые сомнения, но я считала важным отойти от своей привычки выбирать уверенных людей, обещающих, что они меня «исправят». Она ничего мне не обещала, но была терпеливой и доброй. Она почувствовала мой дистресс и выслушала мою непростую историю (еще она сказала, что не исповедует христианство, что меня успокоило). Мне понадобилось несколько лет, чтобы полностью довериться ей. Первые годы мы прорабатывали мои отношения с прошлым психологом, и я училась верить в то, что меня не предадут таким же образом.

Навязчивое повторение может объясняться различными причинами: неудовлетворенными потребностями, отсутствием четких границ, непониманием признаков абьюзивного поведения и инстинктивным притяжением к знакомым личностям и поведению, даже если они связаны с опасностью. Глубинные убеждения о собственной ценности («Я не заслуживаю лучшего», например) тоже играют важную роль, как и социальный контекст жизни (сфера, в которой мы работаем, партнер и т. д.). Если мы находимся в окружении людей, которые употребляют наркотики и совершают преступления, вероятность оказаться в ситуациях, где мы станем жертвами, повышается. Бывает, мы неосознанно тянемся к динамике, напоминающей пережитый нами абьюз, поскольку мы стремимся добиться лучшего исхода. Мы продолжаем проигрывать травму до тех пор, пока нам не удастся переписать сценарий, изменить свое отношение к людям, причиняющим нам вред, и открыть для себя новую парадигму межличностных отношений.

Что интересно, когда я совершила конкретные шаги, чтобы противостоять своему бывшему психологу, и сообщила о ней регулирующим органам, я обратила внимание и на другие проблемные отношения в своей жизни. Меня перестало тянуть к людям, причиняющим мне вред. Я стала гораздо лучше воспринимать опасное поведение и почувствовала себя сильнее, благодаря чему поверила в свою способность защититься от вреда.

Естественно, я продолжу встречаться с опасными людьми и оказываться в неприятных ситуациях, однако повторного проигрывания вреда, причиненного мне в детстве, а также способности переписать конец сценария оказалось достаточно, чтобы изменить свою привычную реакцию на более сильных людей.

Боязнь эмоций

Эмоция – это ощущение, которое возникает в ответ на наши внутренние процессы, отношения с другими людьми или текущую ситуацию. Все эмоции характеризуются нейробиологическими маркерами (изменениями в теле и мозге при возникновении эмоции), а также физическими изменениями. Распространенные эмоции включают гнев, печаль, страх, отвращение, любовь, потрясение, радость, стыд, счастье и вину.

Каждая эмоция имеет свою функцию, или цель. С точки зрения эволюции эмоции нужны для того, чтобы подавать нам сигналы и помогать выживать. Например, отвращение, как правило, свидетельствует о том, что пища испортилась и может вызвать отравление, в то время как любовь помогает нам объединяться в пары и продолжать род.

Мир стал сложнее, и эмоции тоже изменились, обобщились и приобрели новые функции и смыслы. Теперь тревогу и страх у нас вызывают не саблезубые тигры, а более аморфные причины, например потеря, отвержение или выступление на публике. Печаль побуждает нас оставаться дома, давая нам время пережить потерю. Она также может подать другим людям сигнал, что мы нуждаемся в поддержке. Гнев защищает нас и дает окружающим понять, что нам требуется личное пространство.

Сами по себе эмоции не являются проблемой.

Я часто борюсь с этим заблуждением на работе, поскольку некоторые люди убеждены, что определенные эмоции проблемные (гнев, например). Обычно это связано с тем, что они осуждались в семье или обществе. Все эмоции выполняют определенные задачи, и у каждого из нас есть своя эмоциональная карта, обусловленная тем, что поощрялось у нас в семье, и нашим собственным темпераментом. Эмоции могут стать проблемой из‑за их выражения (например, злиться нормально, а вот бить кого‑то – нет) в тех ситуациях, когда они становятся слишком сильными, или очень часто сменяют друг друга.

Одна из главных трудностей, с которыми сталкиваются мои травмированные клиенты, связана с тем, как они испытывают, понимают и выражают свои чувства. Говоря простым языком, отношенческая травма – это психологическая рана, которая вызывает гнев, печаль и страх. Если мы хорошо умеем обрабатывать свои эмоции, мы испытываем чувства и осознаем их (даже если мы их не выражаем), осознаем их поддерживающую функцию, понимаем причину их возникновения и используем их, чтобы решить, как действовать дальше (например, если мы чувствуем гнев, возможно, мы должны проанализировать, не причиняют ли нам вред). При получении отношенческой травмы нормальная обработка эмоций нарушается практически сразу. Иногда в отношениях, где была нанесена травма, невозможно целиком признать ее и ошеломительные эмоции, которые она вызывает, а также испытать гнев. Считается, что мы можем либо позволять себе испытывать эмоции, либо сохранять отношения. Часто эмоции сами по себе слишком интенсивны, и жертвы не могут развить в себе навыки управления ими.

Как правило, жертвы задвигают свои травмы на задний план или делают вид, что все не так плохо, обесценивая собственный опыт. Велика вероятность, что обидчик (и другие люди, которые поддерживали статус‑кво) тоже обесценивал их чувства, говоря: «Не плачь», «Нет причин злиться» или «Ты преувеличиваешь!» (Как же меня раздражает это слово! В своей практике я использую фразу «сильная реакция».) Возможно, жертву специально научили отрицать собственную эмоциональную реакцию, чтобы она действовала в интересах обидчика («Перестань плакать, все было не так плохо!»).

Когда сложные эмоции отрицаются или подавляются, они могут проявляться поразительными способами, включая:

➧ Оцепенение. Одни мои клиенты отчаянно хотят что‑либо почувствовать, но говорят, что не могут это сделать; другие внезапно уходят в себя во время ссоры, когда градус в отношениях повышается. У меня были клиенты, которые говорили, что они «перестают любить» партнера, когда он начинает стремиться к определенным обязательствам и ясности в отношениях. Такое внезапное эмоциональное оцепенение иногда является проявлением избегающего типа привязанности и обусловленной травмами отстраненности от интимности.

➧ Эмоции, которые быстро сменяют друг друга, иногда каждую минуту.

➧ Эмоции, которые слишком сильны для контекста, например ощущение, что тебя предали и бросили, если друг просто сказал, что не может сегодня встретиться.

➧ Ощущение неконтролируемой ярости и ненависти, направленное на окружающий мир и других людей, которое заменяет специфический гнев, направленный конкретно на обидчика. Я часто работаю с жертвами, которые злятся на всех вокруг, и это значит, что они еще не проработали злость на тех, кто причинил им боль. Гнев, не направленный на что‑то конкретное и основанный на нереалистичных ожиданиях, обычно нельзя проработать. Часто он причиняет боль только тому, кто его испытывает.

➧ Глубокое чувство несчастья и ощущение, что вы никуда не вписываетесь.

➧ Сильную чувствительность к отказам.

➧ Апатию, подавленность и беспомощность.

➧ Чрезмерную тревогу и беспокойство о том, что может произойти.

Проблемы с интенсивными эмоциями часто являются причиной, по которой многие жертвы злоупотребляют алкоголем или наркотиками. Многие вещества приглушают аффект, помогая ослабить слишком сильные эмоции. Некоторые вещества (метамфетамин, например) создают иллюзорное ощущение уверенности и счастья, что не может не привлекать тех, чей эмоциональный пейзаж обычно унылый или сложный. Злоупотребление алкоголем или наркотиками может принести множество проблем травмированному человеку. Иногда оно является единственным способом, которым человек справляется с трудными эмоциями, но большинство подобных веществ оказывает сильное долговременное влияние на психическое и физическое здоровье, несмотря на кратковременное облегчение, которое они приносят. У некоторых людей употребление алкоголя и наркотиков может привести к циклам преступного поведения и хаотичного образа жизни. Во время работы с жертвами я, как правило, сосредотачиваюсь на ослаблении зависимости от алкоголя/наркотиков и развитии более адаптивных стратегий управления стрессом. Я не всегда настаиваю на полном воздержании (однако я все же рекомендую полностью отказаться от некоторых крайне вредных веществ, например метамфетамина), но советую значительно сократить потребление этих веществ и следить за тем, чтобы оно было рекреационным и не являлось способом управления жизнью. Для некоторых жертв, имеющих серьезные проблемы с употреблением алкоголя или наркотиков, полный отказ от них обязателен.

Хотя в большинстве австралийских юрисдикций употребление различных веществ (за исключением алкоголя) криминализировано, это не соотносится с прагматикой работы в сфере здравоохранения. Я воспринимаю зависимость как проблему со здоровьем, а не с законом, и напоминаю своим клиентам, что я не работаю в полиции, когда они боятся обсуждать со мной употребление экстази или марихуаны по выходным (однако я побуждаю их в мельчайших подробностях исследовать, что привело к употреблению запрещенных веществ и почему они сначала не попробовали другие механизмы управления настроением).

Отношенческие травмы, полученные во взрослых интимных отношениях, тоже могут вызывать серьезные проблемы с управлением эмоциями. Интимные отношения во многом отражают привязанность, которая была/есть у нас к родителям, и они могут быстро усугубить существующие раны или нанести новые. У меня было множество клиентов, столкнувшихся с насилием со стороны интимного партнера, и все они признавались, что их страх перед обидчиком был больше, чем они могли себе представить, и что они были в ужасе от степени печали и страха в отношениях (или страданий, возникших после их завершения). Насилие со стороны интимного партнера и принудительный контроль являются серьезными проблемами с психологической точки зрения из‑за вреда, который они причиняют, и реактивации травм в системах привязанности и управления эмоциями.

Что такое эмоциональная регуляция/управление эмоциями?

Эмоциональная регуляция, или управление эмоциями, – это умение распознавать возникающие эмоции, понимать их, а также реагировать на них в гибкой и обусловленной контекстом манере (т. е. человек может выражать печаль на работе не так, как дома с партнером). Она не подразумевает подавление эмоций или, наоборот, беспрепятственное выражение всех возникающих чувств.

Эмоции – это информация, а не факты, и эффективная эмоциональная регуляция подразумевает их прагматическое использование на фоне постоянного потока.

Мы учимся успокаиваться и управлять эмоциями у родителей или других опекунов, и это ложится в основу развития наших навыков эмоциональной регуляции. Со временем мы, наблюдая за родителями и другими людьми, учимся управлять эмоциями посредством той модели, которую мы у них усвоили. В семьях обычно есть характерная эмоциональная среда, которая включает нежелательные эмоции, допустимые способы выражения эмоций, а также реакции.

Обучение эмоциональной регуляции может быть нарушено многими способами:

➧ Родителям не удается эффективно успокоить младенца, когда он находится в дистрессе, что ведет к нарушению эмоциональной регуляции на довербальном этапе. Такие дети учатся успокаиваться, отстраняясь от пугающего эмоционального опыта и входя в состояние выученной беспомощности, поскольку они понимают, что помощи ждать бессмысленно.

➧ Родители сами имеют ограниченную способность управления эмоциями и ведут себя деструктивным образом, например замыкаются в себе, когда им грустно, употребляют алкоголь до состояния оцепенения, прибегают к насилию во время гнева или внушают ребенку вредоносные установки, например «мальчики не плачут».

➧ Человек подвергается влиянию общества, в том числе учителей, сверстников и СМИ. Помню, у меня была клиентка, страдавшая ПТСР, и я спросила ее, что, по ее мнению, является первопричиной блокирования эмоций. «Чак Норрис, – ответила она сухо. – Меня растили на диете из Чака Норриса, Джона Уэйна, Брюса Ли и Клинта Иствуда». Это привело к развитию стоицизма, из‑за которого моя клиентка не обращалась за помощью, когда к ней проявляли жестокость на работе.

➧ Детство, характеризующееся тяжелыми обстоятельствами или хаосом (серьезное заболевание брата/сестры, наркозависимость родителей и т. д.), из‑за которых ребенок не получил достаточно внимания, необходимого для развития навыков самоуспокоения. Это может вызвать больший дистресс, чем развивающаяся нервная система способна вынести.

Эти факторы часто работают в совокупности. Человеку не удается управлять эмоциями, и он попадает из‑за этого в неприятности (драки в школе, проблемы с поддержанием дружеских отношений, социальная изоляция и т. д.). В результате у него формируется либо недостаточно межличностных связей, либо проблемные связи, которые пробуждают и усугубляют ранее испытанный дистресс. Хорошая эмоциональная регуляция во многом зависит от связи между окружением человека и его потребностями, и эффективное, здоровое управление эмоциями практически невозможно в условиях насилия, опасности, обесценивания и пренебрежения.

У Анны было множество проблем с эмоциями, распространенных среди других жертв. Она практически всегда подавляла эмоции и чувствовала, что впадает в оцепенение. Время от времени эмоции выплескивались из нее неконтролируемым образом, и, чтобы наказать себя за это, она стыдила себя и наносила самоповреждения. Научиться просто распознавать и называть испытываемые эмоции было важной задачей, требовавшей интенсивной работы с той частью Анны, которая предпочитала отстраненность и искала безопасности в ощущении оцепенения.

Травма и испорченные отношения

Именно внутри отношений люди как получают комплексные травмы, так и излечиваются от них. Этот парадокс ужасает жертв и иногда ведет к петле обратной связи «плохие отношения – неудовлетворенные потребности – отчаянные попытки завести отношения и удовлетворить эти потребности – плохие отношения – усугубленная травма».

В травмах отношения и привязанность играют главную роль. Абьюзивные или сложные отношения могут нарушить нашу способность формировать привязанность, распознавать характеристики здоровых и нездоровых отношений, осознавать границы, а также использовать отношения и совместное регулирование (управление эмоциями путем внимания к успокаивающим сигналам другого человека) в качестве механизма восстановления. Мы должны понимать, распознавать и строить хорошие отношения, чтобы избежать ревиктимизации, связанной со вступлением в близкие отношения с опасными людьми.

Мы социальные существа и нуждаемся в надежных связях.

Как травма влияет на привязанность

Привязанность [3] – это биологическая потребность устанавливать связи с другими людьми. Человеческие дети беспомощны первые несколько лет своей жизни, и их выживание зависит от родителей/опекунов. У всех нас под влиянием ранних отношений с родителями формируется определенный тип привязанности [4]. Он влияет на все, что мы делаем, и на наши близкие отношения. Он играет наибольшую роль в интимных отношениях, но также может проявляться в дружбе и других отношениях. Вообще, привязанность состоит из двух динамик: отталкивание и притягивание. Отталкивание – это стремление к независимости и автономии, которое проявляется, например, когда ребенок выворачивается из материнских рук, чтобы отправиться на поиски чего‑то нового. Притягивание – это притяжение к другому человеку, стремление к близости, заботе и интимности. Привязанность подразумевает баланс этих двух динамик, поскольку мы нуждаемся одновременно в независимости и близости. Травмы привязанности (их наносят жестокие, непоследовательные или ненадежные родители/опекуны) ведут к проблемам с близостью. Некоторые люди испытывают тревогу, сближаясь с окружающими, а некоторые – находясь без близких отношений.

Сердце привязанности: поиск надежной базы

В центре теории привязанности находится «надежная база»: отношения, к которым мы возвращаемся снова и снова, чтобы почувствовать связь и безопасность, прежде чем сделать очередной шаг вперед. Нам нужна надежная база, а в идеале сразу несколько, и наши самые важные отношения могут ею стать. Наша первая надежная база – это, как правило, отношения с родителями/опекунами. Во взрослом возрасте такой базой являются интимные партнеры и другие важные фигуры в нашей жизни, например психотерапевты и друзья. Мы используем эти базы одинаково и возвращаемся к ним, чтобы что‑то обсудить, успокоиться и почувствовать заботу, прежде чем вернуться в мир. Однако отношенческая травма может нарушить этот процесс, особенно в том случае, если жестокое обращение было со стороны родителей или дальнейшие надежные базы оказались нестабильными (даже если с ранними базами все было в порядке).

Типы привязанности

➧ Надежный («Со мной все хорошо, и с тобой тоже»): Надежный тип привязанности присутствует у взрослых, которых растили доступные, готовые успокоить, внимательные и не чрезмерно строгие родители/опекуны. Взрослым с таким типом привязанности комфортно в близких отношениях, они способны к автономии, могут поддерживать отношения, контролировать контакты и раскрытие информации о себе, не сразу считают себя отвергнутыми, а также умеют успокоить себя и окружающих. Люди с надежным типом привязанности обычно могут оценивать других людей и определять, будут ли отношения с ними здоровыми; их не пугает одиночество, но при этом они ценят отношения. Они способны управлять эмоциями и проявляют открытость в дружеских и романтических отношениях. Они отзывчивы, имеют здоровые границы, не стремятся вступить в отношения слишком быстро и не отличаются чрезмерной ревностью или требовательностью.

➧ Тревожный («Я действительно нуждаюсь в тебе. Пожалуйста, не оставляй меня!»): Тревожный тип привязанности обычно формируется у тех, чьи родители/опекуны были пренебрежительны или недоступны, в результате чего у человека возникала глубинная потребность в близости и страх перед одиночеством. Другие формы абьюза тоже могут сформировать этот тип привязанности. У людей с тревожным типом привязанности обычно быстро возникают интенсивные чувства, есть проблемы с независимостью и иногда бывает сильная потребность в доказательствах привязанности (например, частые контакты). У них может возникнуть ощущение, что они никогда не получают достаточно близости; они нарушают границы и отталкивают людей своей потребностью в поддержке и воодушевлении. Они быстро чувствуют себя отвергнутыми, имеют склонность к формированию преждевременных связей (например, им уже после первой встречи кажется, что они встретили любовь всей своей жизни или лучшего друга), пытаются постоянно находиться в контакте, тревожатся или становятся слишком настойчивыми при отсутствии частых контактов («Ты на меня злишься? Почему ты не отвечаешь?»), стремятся ускорить формирование новой связи (например, встречаются с человеком каждый день), слишком много рассказывают о себе раньше времени, ревнуют или пытаются развивать отношения быстрее, чем следует. Попытки слишком быстрого установления связей часто нарушают процесс узнавания нового человека, что усложняет оценку личностных качеств и истинной мотивации. В результате люди с тревожным типом привязанности могут вступать в близкие отношения с ненадежными людьми или оставаться в опасных отношениях.

➧ Избегающий («Я в тебе не нуждаюсь»): Избегающий тип привязанности обычно развивается у тех, чьи родители/опекуны были непоследовательными, холодными и неотзывчивыми и побуждали своего ребенка рассчитывать только на себя. Людям с таким типом привязанности трудно доверять и сближаться с другими, они могут быть слишком независимыми, а также отстраняться от людей во время дистресса или отвергать их. Их близкие друзья/партнеры/родственники часто не чувствуют себя замеченными/услышанными, и у них может возникнуть ощущение, что ими пользуются. Взрослые с избегающим типом привязанности часто предпочитают свободу и независимость, и их трудности с поддержанием близких отношений часто связаны с желанием сохранить свободу. Люди с избегающими чертами могут странно вести себя в любых близких отношениях: они отстраняются после периода близости, держат свою жизнь в секрете, не могут или не хотят сделать отношения глубже, стремятся к обезличиванию и непринужденности, никогда не вступают в близкие отношения, характеризуют себя как одиночек, отдаляются, как только связь начинает крепнуть, и не желают говорить о главных сферах своей жизни. Этот тип привязанности часто лишает людей социальных связей, хотя мы все в них нуждаемся, и сокращает поддержку, которую можно получить в сложных ситуациях.

➧ Тревожно‑избегающий («Я в тебе не нуждаюсь, уходи. НЕТ, вернись!» Этот тип также называют неорганизованной привязанностью): Это классическая динамика «притяжение‑отталкивание». Тревожно‑избегающий тип привязанности часто развивается, когда ребенок растет с абьюзивными родителями/опекунами. Человек с этим типом привязанности испытывает дискомфорт, связанный с близкими отношениями и, как следствие, отдаляется от партнера или отказывается от него, но затем начинает переживать из‑за недостатка близости и ищет отношений. Эта динамика всегда сбивает с толку, если люди не замечают существующих проблем с привязанностью. Тревожно‑избегающее поведение держит окружающих на расстоянии вытянутой руки, мешая человеку вступить в по‑настоящему близкие, последовательные и стабильные отношения. Некоторые люди сначала идут на сближение, затем оказываются сбиты с толку непоследовательностью и в итоге отдаляются, тем самым закрепляя исходный тип привязанности. Говоря о травматической привязанности, люди обычно имеют в виду тревожно‑избегающий тип привязанности, а также его влияние на близкие отношения, особенно в тех случаях, когда проблемы с привязанностью присутствуют у обоих партнеров.

Хотя я описала каждый тип привязанности отдельно, мы часто переключаемся между ними, у нас могут присутствовать признаки любого из них.

Это не фиксированные типы, а тенденции. Мы можем испытывать надежную привязанность в одних отношениях и тревожную в других.

Мы формируем привязанность в отношениях в тандеме с другим человеком. В целом, однако, травма приводит к недостатку ощущения безопасности в отношениях, несмотря на преобладающий тип привязанности.

Безопасные связи необходимы для того, чтобы проработать травму и исцелиться от нее, поэтому понимание своего преобладающего типа привязанности – это важный первый шаг. Его изменение требует времени, однако это вполне возможно. Необходимо тщательно отбирать надежных людей и вести себя не в соответствии с инстинктивными моделями, чтобы в мозге могли образоваться нейронные связи, которые способствовали бы формированию новых паттернов. Работа над привязанностью помогает нам построить отношения, отвечающие нашим основным психологическим потребностям, что способствует исцелению. В идеале жертвы постепенно учатся формировать надежные связи, в которых можно поддерживать баланс между близостью и независимостью.

Психотерапия – эффективный инструмент для достижения этой цели. Она позволяет сформировать надежную связь, в которой будут удовлетворены определенные потребности человека и которая позволит ему быть по‑настоящему замеченным – возможно, впервые в жизни. Формирование близких и стабильных отношений полезно сразу на нескольких уровнях. Во‑первых, они позволяют жертве получить помощь тогда, когда это необходимо. Хотя звонок другу с просьбой принести нам продуктов, когда мы плохо себя чувствуем, может показаться мелочью, он означает разницу между ощущением поддержки и заботы и полным одиночеством. Хорошие стабильные отношения помогают нам обзавестись надежным фундаментом поддержки, благодаря которому нам есть к кому обратиться, когда мы нуждаемся в помощи и совете.

Наша работа с Анной включала детальное изучение ее стиля привязанности и разбор того, почему ее так часто тянуло к избегающим партнерам. Люди склонны выбирать партнеров с типом привязанности, который активизирует раннюю травму (например, человек с тревожным типом привязанности может выбрать избегающего партнера, напоминающего холодного родителя), так что осознание этой особенности играет важную роль. Еще мы с Анной поработали над выражением эмоций и совместной регуляцией во время психотерапии, а также использованием отношений и связей для утешения за пределами кабинета. В идеале Анна должна была принять тот факт, что она нуждается в людях, и хотя бы частично избавиться от стыда, который она ощущала, однако она прервала терапию до того, как это могло бы произойти.

Основные способы построения отношений после травмы

Я заметила, что у людей развивается ряд характерных паттернов построения отношений после пережитого насилия. Некоторые из них являются прямым следствием абьюза, другие развиваются как компенсация измененного насилием взгляда на мир.

Есть множество причин, по которым люди прибегают к таким паттернам поведения, и не все они связаны с травмой.

Стремление угодить людям (заискивание)

Многие жертвы проводят время с теми, кто уничтожил их ощущение собственного «я» и/или возложил на них вину за произошедшее. У них иногда развивается внутреннее ощущение своей негодности или стыда, поэтому они пытаются компенсировать это «хорошестью» и стремятся угодить людям из страха. Страх перед главными людьми в своей жизни и привычка ставить собственные интересы на последнее место тоже могут привести к такому поведению, поскольку жертва отчаянно пытается угодить окружающим.