Незалеченные раны. Как травмированные люди становятся теми, кто причиняет боль

При отношенческой травме в игру вступают несколько важных защитных механизмов. Хотя эти психологические защитные механизмы изначально эффективны, со временем они могут помешать человеку понять и проработать свою травму, что приведет к ряду посттравматических проблем. Эти защитные механизмы также могут стать ятрогенными (вредными), когда они начинают обобщаться и проникать в другие области жизни, останавливая психологический рост, мешая нам получить полный доступ к какой‑либо эмоции или искажая структуры наших убеждений. Отрицание может быть защитным, если оно не дает человеку оказаться охваченным мыслями о сексуальном насилии в детстве, однако оно становится менее адаптивным, когда превращается в характерологическое (привычное и являющееся частью личности) и мешает нам распознавать базовые эмоции, например отсутствие счастья в интимных отношениях или ощущение опасности в дружеских отношениях.

Представьте себе дамбу как психологическую стену, в которой часто случаются протечки. Пока мы стоим у стены, затыкая пальцами отверстия, чтобы остановить поток всепоглощающего дистресса, мы не можем отойти. Мы остаемся в ловушке, отчаянно пытаясь защититься от ужасов, скрывающихся за стеной, несмотря на наше желание отойти.

По сути, травма – это состояние, в котором человек замирает во времени, не в силах оторваться от травматического события, и чрезмерная потребность в сохранении психологической защиты – это главный подкрепляющий ее механизм.

Наиболее распространенной защитой от неприятных событий и чувств является отрицание. Отрицание незамысловато, оно эквивалентно фразам «нет, этого не было» или «это было, но не причинило мне вреда». Это один из самых примитивных (сформированных на ранних этапах развития) защитных механизмов. Большинство из нас прибегали к нему в детстве, когда нас спрашивали, сделали ли мы то, в чем нам не хотелось признаваться. Возможно, мы инстинктивно говорим «нет» и придерживаемся этой позиции, несмотря на доказательство в виде идущей к нам дорожки из хлебных крошек. Точно так же мы используем этот механизм различными способами, чтобы защититься от травмы. Мы отрицаем, что она произошла, отрицаем, что она повлияла на нас, или выборочно отрицаем некоторые ее аспекты.

Жертвам часто бывает сложно воспроизвести в памяти травматические события. Это может быть связано одновременно с трудностями формирования воспоминаний об эмоционально тяжелых событиях [3] и психологическими процессами «забывания», которые помогают защититься от дистресса. Мозг не может полностью кодировать эмоционально тяжелые события в долговременную память, поэтому у нас либо присутствуют «вспышки» воспоминаний, либо мы помним определенные впечатления (например, то, что мы услышали) и забываем остальное. Это явление часто эксплуатируется адвокатами во время перекрестного допроса жертв сексуального насилия, которые не могут воспроизвести детали произошедшего из‑за защитных механизмов мозга.

Время от времени я работаю с людьми, которые утверждают, что определенные триггеры (обонятельные триггеры распространены из‑за связи обонятельных нервов и центров памяти в мозге) внезапно позволяют им вспомнить произошедшее более подробно, чем удавалось раньше. Медленная проработка травм и разговоры о них на сеансах психотерапии работают таким же образом и помогают клиентам прорваться через первоначальные защитные механизмы, чтобы осознать последствия травматических событий или даже воспроизвести ранее неисследованные воспоминания. Это психологически сложный процесс, и большинство психотерапевтов действуют очень медленно, следя за тем, чтобы пациента не охватил дистресс до того, как он сможет с ним справиться. Разумеется, клиенты не могут воспроизвести то, что их мозг никогда не кодировал, и я никогда не применяю техники вроде гипноза, чтобы «извлечь» глубинные воспоминания. Такие техники являются проблемными с этической точки зрения и иногда могут привести к извлечению ложных воспоминаний [4] или конфабуляции (автоматическое создание мозгом воспоминаний без намерения обмануть) под давлением. Эти явления лежат в основе истории «сатанинского ритуального насилия» в США в 1980‑х годах.

Среди других защитных механизмов есть те, которые помогают жертвам управлять периодически возникающими тяжелыми чувствами. Наиболее распространенными защитами от эмоций являются вытеснение, подавление и сублимация (человек либо отталкивает эмоцию и отстраняется от нее, либо преобразует социально неприемлемые импульсы, эмоции и поступки в социально приемлемые). Травмированным клиентам бывает сложно испытывать эмоции или признать, что они пережили травматическое событие, заблокировав некоторые его аспекты или проигнорировав последовавший за ним дистресс. Диссоциация может произойти, когда травма слишком сильна или случается на определенном этапе развития. Она позволяет жертве психологически отстраниться от неконтролируемого дистресса, который может возникнуть. Она может проявляться в виде полноценной диссоциации, при которой тяжелые эмоции и опыт распределяются по фрагментам личности, что приводит к диссоциативному расстройству идентичности (ДРИ, также используется диагноз расстройство множественной личности) и другим диссоциативным расстройствам. Ее проявления могут быть менее выраженными, например человек может цепенеть каждый раз, когда в нем пробуждается болезненное чувство, или проводить в постели несколько дней после события‑триггера. Я работала с жертвами, у которых случались функциональные психогенные припадки (припадки, связанные с функционированием нервной системы, а не органическими нарушениями структуры мозга) при любом напоминании о травматическом событии. Некоторые мои клиенты говорят, что они будто бы наблюдают за собой сверху, когда вспоминают о травме. Иногда диссоциация является частью здорового психологического функционирования – всем нам периодически приходится отстраняться от эмоций (например, во время управления автомобилем мы действуем на автопилоте) – однако она становится проблемой, когда мы отгораживаемся от сильной эмоции, которую мы не признаем и не прорабатываем.

Многие жертвы намеренно пытаются приглушить эмоции, например употребляют наркотики/алкоголь и прибегают к самоповреждениям, например режут себя или причиняют себе боль иными способами. Боль может вызывать выработку эндорфинов, что позволяет жертве вернуться в настоящий момент и отдалиться от тяжелого прошлого опыта. Боль часто инстинктивно используется людьми, которым сложно сдерживать и выносить эмоции [5]. Жертвы травм также часто направляют инстинктивные эмоциональные реакции на более социально приемлемые пути, например преобразуют сильный гнев и дистресс в желание помогать другим людям и делать из ужасного прекрасное или занимаются активизмом в сфере травм. Сама по себе такая деятельность не является проблемной, и это благородные стремления, однако направление непроработанных и непризнанных эмоций в заботу о других людях может иметь эмоциональные последствия как для жертв, так и для их подопечных [6].

«Раненый целитель» – это известный троп в сфере психического здоровья, социальных служб и медицины в целом. Некоторые люди с определенной психологической историей и темпераментом находят «лечащие» профессии привлекательными. Они позволяют им получить исцеление и поддержку, а также помешать тому, чтобы подобные истории происходили с другими людьми.

Разумеется, мы не способны контролировать происходящее с другими людьми, как бы мы ни старались, и совершенно точно мы не можем исцелиться, только помогая окружающим. Распознавание и признание своих ограничений, большая рабочая нагрузка, сложные клиенты, личные обстоятельства и психологические процессы часто вызывают трудности даже у тех, кто работает в сфере здравоохранения и социального благополучия, не говоря уже о людях, переживших травмы. Попытки исцелиться путем исцеления других людей могут обернуться катастрофой как для первых, так и для вторых.

Еще одним распространенным защитным механизмом является реактивное образование, или замена неприятного чувства, порыва или мысли противоположным поведением. Дети, ставшие жертвами своих родителей, часто не способны признать, что их родители опасны и виноваты. Они не могут вынести диссонанс, возникающий при осознании, что человек, который должен заботиться о них, причиняет им вред. Иногда дети, подвергшиеся жестокому обращению, испытывают сильную привязанность к родителю‑абьюзеру, что объясняется механизмом компенсации дистресса и гнева, кроющихся внутри ребенка, и формой сотрудничества с родителем ради сохранения безопасности. Гнев на родителя может стать слишком сильным, чтобы ребенок мог это осознать, поэтому ребенок, подавляя свои чувства, сближается с родителем, чтобы удостовериться в его любви и желании обеспечить его безопасность.

Множество других защитных механизмов связаны с тем, как жертвы жестокого обращения относятся к миру и окружающим. Проекция и вымещение весьма распространены, и они связаны со смещением неприятной эмоции с первоначального источника на менее пугающий. Я знаю людей, переживших сексуальное насилие в детстве, которые направляют свою ярость не на обидчика, а на других невинных членов семьи (как правило, родителей), не сумевших их защитить. Гнев на родителей всегда кажется более безопасным и обоснованным, особенно если обидчик недоступен. Я не освобождаю родителей от всей ответственности и признаю, что некоторые матери и отцы намеренно ничего не предпринимают и, как следствие, становятся соучастниками преступления, но многие родители действительно не догадываются о том, что происходит, и/или имеют свои защитные механизмы, включая отрицание. Хотя ярость, направленная на невиновного члена семьи, на первый взгляд кажется полезной и здоровой, со временем она только подпитывает эмоциональный дистресс, потому что родители не могут исправить ошибки, которых не совершали. Невыраженный гнев может еще больше отдалить жертву от доступной поддержки и усугубить изоляцию, которую она и так ощущает.

Проекция подразумевает перенос качеств и характеристик, которые нам не нравятся или вызывают у нас дискомфорт, на других людей. Травмированные люди часто пугаются гнева и стремятся всеми силами избежать его. Переживаемый внутри гнев проецируется на других людей, и жертва может воспринимать окружающих как злых или полных ненависти, сохраняя при этом собственные психологические механизмы против предположительно опасной эмоции. Проекция может быть опасной, поскольку она позволяет человеку продемонстрировать отрицание собственной психики. Все неприемлемое проецируется наружу, что может привести к психической ригидности, порождающей вредоносное поведение (если нам кажется, что только мы нормальные люди, а все остальные – чудовища, мы позволяем себе делать с окружающими что угодно).

Еще одним защитным механизмом является идентификация, при которой человек в значительной степени идентифицирует себя с другим человеком, в том числе с его поведением и личностными характеристиками. Большинство из нас обучается, подражая другим людям. В этом смысле идентификация – нормальный процесс развития. Однако она может стать проблемной в том случае, когда мы перенимаем черты людей, причиняющих вред окружающим, или полагаемся на идентификацию со значимыми людьми, чтобы сформировать идентичность. Мои клиенты из области судебной психологии часто сообщают, что в их жизни были люди, которые стали для них моделью агрессии и гнева задолго до того, как они сами начали вести себя таким образом. Многие мои клиенты замечают, что они идентифицировали себя с агрессором (часто это родитель одного с ними пола) и подсознательно начинали повторять поведение, увиденное в детстве, даже если осознанно они осуждали агрессию, характеризовавшую их детство.

Другие распространенные защитные механизмы могут включать избегание эмоций или ситуаций, бессознательный перевод эмоционального дистресса в соматические симптомы (проявление эмоций через физические симптомы, например боль), задействование юмора и расщепление (негибкое черно‑белое мышление, при котором все делится на плохое и хорошее, не объединяясь в одно целое). У многих травмированных людей черное чувство юмора, и оно может быть адаптивным до определенной степени: смеяться над неприятными событиями, произошедшими с нами, нормально, если мы не прибегаем к этой стратегии слишком часто, просто чтобы избежать боли.

Защитные механизмы не являются проблемой, если они ситуационно зависимые и если мы имеем некоторое представление о том, как и почему они работают. В одном из главных двойных посланий психологического функционирования защитные механизмы обычно работают за пределами сознания, из‑за чего их становится сложно заметить.

Они могут стать проблемными, если они настолько вплетаются в наше психологическое функционирование, что становятся постоянной и естественной его частью. Со временем они становятся частью нашей личности и начинают мешать нам осознанно анализировать ситуации и делать выбор. Все мы знаем людей, которые сразу переходят к отрицанию каждый раз, когда происходит что‑то неприятное («Нет, все в порядке, мне просто нужно мыслить позитивно»), или отказываются замечать плохое поведение окружающих («Нет, все нормально, он(-а) обещал(-а) измениться»).

Было бы упущением обсуждать отношенческие травмы и защитные механизмы, не затронув роль стыда. Вообще, стыд связан с глубинным чувством «я плохой(-ая)» (не путать с виной – «я сделал(-а) что‑то плохое»). Отношенческие травмы тесно связаны со стыдом, развившимся посредством нескольких механизмов: четких сообщений, направленных обидчиком и системами, а также многих случаев отсутствия сонастроя с родителями/опекунами, которые заставляют ребенка почувствовать себя виноватым в том, что он такой, какой есть, имеет потребности и выражает их. Многие психологические защитные механизмы срабатывают, чтобы защитить человека от стыда.

Часто травмы сами по себе являются поводом для стыда, поскольку жертва понимает, что травматические события ненормальны, но четко не осознает почему. Чувство стыда может стать частью психики человека и превратить его мир в череду крайне болезненных отказов. Управление стыдом требует четкого понимания отношенческой основы стыда и крепкой связи с несколькими людьми, которые не стыдят вас, принимают вашу ситуацию и настроены с вами на одну волну. Хотя осознанный внутренний диалог и когнитивная работа могут быть полезны, лекарство от стыда – это в большинстве случаев постоянное неявное принятие со стороны близких людей, до тех пор, пока человек не начинает сам себя принимать.

Реакция на травму: бей или беги, замри, заботься и дружи

В случаях травмы или воспринимаемой опасности наиболее распространенные нейробиологические реакции включают борьбу (буквальную или метафорическую), бегство или замирание (механизм защиты от боли). У всех нас есть биологическая склонность реагировать определенным образом, но на нашу реакцию также влияет степень воспринимаемой опасности и наше восприятие риска. Эти механизмы лежат за пределами сознания и срабатывают за долю секунды – вспомните, как вы когда‑то подпрыгнули от неожиданности. Скорее всего, вы отреагировали бы так, даже если бы увидели, что именно вас удивило. У вас не было времени на то, чтобы осознанно обработать информацию.

Реакции на отношенческую травму используют те же нейробиологические пути, и люди могут драться, убегать или замирать на месте, в зависимости от их темперамента, характера травмы и типа вреда, который грозит причинить агрессор. Жертвы часто винят себя в том, как они отреагировали («Мне следовало дать отпор»), и такое отношение подкрепляется обществом («Почему она не сопротивлялась?»), несмотря на то, что механизм мгновенной реакции и его биологические основы хорошо изучены.

Иногда механизмы «борьба», «бегство» или «замирание» могут стать выученными и обоснованными личностными характеристиками, например, когда люди характерно реагируют на любую угрозу злостью и агрессией (борьба), избеганием любой воспринимаемой опасности (бегство) или отчуждением, диссоциацией или отсутствием сопротивления (замирание). В идеале, реагируя на непрямую опасность или угрозу, мы хотим сохранить способность тщательно оценивать ситуацию и выбирать наиболее адаптивную и уместную реакцию.

Посттравматические психологические трудности могут возникнуть, когда жертвы не могут выбирать реакцию или производить осознанную эмоциональную оценку угрозы. Диссоциация и реакция, основанная на замирании, особенно трудны в управлении, и они могут вызывать сильное чувство стыда, когда люди начинают задумываться, почему они просто не убежали или не дали отпор. Хотя настоящая тоническая неподвижность (рефлекторное отсутствие движения) – это относительно редкое явление, в основе большинства реакций, связанных с замиранием, лежит выученная диссоциация.

Диссоциативные реакции – это попытка отстраниться от тяжелого опыта, чтобы облегчить боль. По сути, это психологическое бегство, как правило, внутрь себя.

Некоторые жертвы могут быть запрограммированы на диссоциацию до такой степени, что определенные триггеры или дистресс могут незамедлительно ввести их в состояние отрезанности от мира и своих эмоций.

Чтобы управлять этими реакциями, нужно понять лежащие в их основе биологические императивы, осознать, почему мы реагируем именно так, и простить себя за то, как мы отреагировали на травматическое событие. Точно так же, если мы понимаем, что реакция на угрозу стала генерализированной, и мы реагируем борьбой, бегством или замиранием даже на незначительные угрозы, нам необходимо постепенно изменить эти реакции, например, практиковать заземление, чтобы замирать не так часто, или научиться справляться с незначительными угрозами, а не убегать от них.

Реакция «заботься и дружи» [8] совсем другая. Она не является типичной темой в литературе о базовых биологических реакциях на угрозу, однако о ней часто говорят в контексте женских травм или несчастий. Эта реакция подразумевает заботу о других людях и стремление стать частью группы, которая в основном направлены на получение поддержки. Проще говоря, три женщины могут дать отпор мужчине, в то время как одна – вряд ли. Реакция «заботься и дружи» – ее иногда называют заискиванием (стремление угождать людям), – как минимум частично является следствием социализации, которую получают дружелюбные и приятные женщины. Она также может происходить от реакции замирания, поскольку умиротворить агрессора иногда проще и полезнее, чем рисковать и вступать в схватку с тем, кто явно сильнее.

Жертвы сексуального насилия, с которыми я работаю, часто рассказывают мне о том или ином варианте этой реакции. Например, они говорят: «Я сказала ему, что он мой друг», «Я отказала, но вежливо» или «Он попросил войти, и я его впустила». Травмированные люди испытывают сильное чувство вины и стыда за свою реакцию, считая, что она способствовала получению травмы. Разумеется, эта идея активно эксплуатируется некоторыми невежественными СМИ («Зачем она с ним дружила?») и адвокатами во время перекрестного допроса. Эту реакцию сложно проработать на психотерапии из‑за сильного чувства вины, и бывает полезно проанализировать, что сделал бы замотивированный агрессор, если бы она все же сказала «нет» (мой опыт работы в судебной психологии здесь пригождается), и объяснить силу социального влияния, оказываемого на человека, усвоившего, что главные качества – это вежливость, доброта и безотказность.

Установление личных границ, умение отказывать и готовность стоять на своем (в некоторых случаях даже проявлять грубость) – это некоторые из ключевых навыков, над развитием которых мы работаем с женщинами‑жертвами, и тому есть веская причина. Разумеется, это относится и к мужчинам, хотя я заметила, что большинство мужчин не приучали всегда быть вежливыми и добрыми.

Искажения: как травма формирует глубинные убеждения о мире и самом себе

Большинство людей, которые пережили травму и пришли на психотерапию, испытывают проблемы с отношением к себе, другим людям и миру в целом. Это важная концепция, которую следует держать в голове во время чтения этой книги: говоря о проблемах, связанных с собственным «я», я в основном имею в виду идентичность, идеи, убеждения и ожидания, связанные с самим собой, а также использование эмоций для существования в мире.

У всех нас есть разные убеждения о мире и ожидания от него, даже если мы их не высказываем. Эти убеждения и ожидания обычно лежат в основе нашей идентичности, и они могут быть как простыми («Утром я проснусь в безопасном теплом доме и спокойно позавтракаю перед уходом на работу»), так и гораздо более сложными («Если я не справляюсь с задачей безупречно в первый раз, я считаю себя неудачником»).

У нас есть убеждения о себе, других людях, своих способностях, будущем, а также о своих потребностях и желаниях. Все эти убеждения влияют на то, как мы себя чувствуем и что делаем.

Мы формируем эти убеждения по‑разному. Большинство из них уходят корнями во взаимодействие с родителями, учителями, сверстниками и родственниками, а также являются следствием моделирования (обучение на примере того, как что‑то делает другой человек). У многих моих клиентов из области судебной медицины большие трудности с выполнением базовых задач, например с тем, чтобы закрепиться на рабочем месте или приходить на встречи вовремя. Это связано не с «ленью», а с тем, что они выросли в травмированных и хаотичных семьях, где они не видели моделей поведения, связанных с базовыми вещами, например подъемом на работу в одно и то же время каждый день или назначением встреч. По этой причине они не умеют выполнять эти задачи. У нас есть множество повседневных привычек, включая то, как мы думаем и чувствуем, и травма может их искажать.

У людей, которые выросли в безопасном доме с последовательными и надежными родителями, убеждения и ожидания обычно такие: «Жизнь во многом предсказуема. Я буду согрет, накормлен и одет. Почти каждый день происходят одинаковые вещи в одно и то же время. Обо мне позаботятся, когда мне это будет нужно, и я могу попросить о заботе и поддержке. Я доверяю родителям и учителям. Люди хорошо ко мне относятся и вдохновляют меня добиваться успеха. У меня будет хорошая жизнь со стабильной работой. Я могу пробовать новое и веселиться. Иногда у меня что‑то не будет получаться, но это нормально. Время от времени мне будут отказывать, но такова жизнь. Мне нравятся люди, а я нравлюсь им».

Проанализируйте убеждения, которые были у Мэдисон в начале терапии:

«Я никогда не знаю, что произойдет дальше, и мне нужно постоянно быть готовой к тому, что все изменится. Ничто не будет прежним. Люди будут причинять мне боль. Доброта опасна, потому что люди проявляют ее, чтобы потом использовать меня. Мужчины особенно опасны, и я должна причинять им боль, чтобы защититься. Моя единственная ценность для мужчин – это способность заняться с ними сексом. Я сплю с мужчинами, которые меня хотят, потому что меня в любом случае принудят к сексу и, если я не буду сопротивляться, мне хотя бы не причинят вреда. Мои близкие, похоже, меня ненавидят, следовательно, я неправильная или плохая. Чувствовать себя в безопасности и расслабляться небезопасно. Мне нужно следить за собой и защищаться. Нападать до того, как нападут на меня. Моя жизнь будет ужасной, и я, возможно, не доживу до тридцати. Если ничто не имеет значения, почему бы мне не повеселиться?»

Многие из этих убеждений были защитной реакцией и требовались, чтобы помочь ей справиться с осознанием причиненного ей вреда и защитить ее от дальнейшей боли.

Чтобы выразить некоторые из этих убеждений и управлять ими, Мэдисон развила в себе гипербдительность и тревожность, связанные с окружающим миром. Она была убеждена, что мир – опасное место, и взрастила в себе отношение «убей или будешь убит». Она употребляла наркотики, чтобы притупить чувства, и из‑за отсутствия хорошей модели поведения, усвоенной от родителей, она считала, что не сможет управлять эмоциями без наркотиков. Она ненавидела ощущение расслабления и не переносила успокаивающие занятия, например йогу или медитацию. Вместо работы над осознанностью, направленной на заземление, я стала бросать ей мяч. Это был хороший физический способ успокоить ее в достаточной степени, чтобы мы могли поговорить. Мэдисон была склонна избирательно проводить время с теми, кто в итоге причинял ей боль или предавал ее, из‑за твердо укоренившегося убеждения, что она не заслуживает большего. Она жила с ощущением безнадежности и часто не могла отличить безопасного человека от опасного. Из‑за ее образа жизни у Мэдисон даже не было шанса встретить безопасных и просоциальных людей. Со временем эти убеждения и решения, связанные со стилем жизни, привели к циклам ревиктимизации и ретравматизации, которые только укореняли ее первоначальные убеждения.

Анализируя влияние травмы на убеждения о мире, важно учитывать, с чего началась жизнь человека: с реалистичных и полезных убеждений или ранних травм, сделавших его систему убеждений деструктивной или негибкой.

Если говорить в общем, жестокое обращение в детстве (четкий возрастной предел назвать сложно, но я говорю о том, что произошло до 12–13 лет) в большинстве случаев ведет к искажению структур убеждений. В таких случаях работа по изменению убеждений связана с пониманием и разрывом этих структур. Если травматическое событие произошло позднее (травля на работе, насилие со стороны интимного партнера и т. д.) на фоне безопасного детства, то работа в основном связана с пониманием того, как травма вступила в конфликт с первоначальными структурами убеждений и изменила их. Цель психотерапии здесь заключается в реформации здоровых и реалистичных посттравматических убеждений.

В общем, нормальная система убеждений должна быть реалистичной (основанной на реальности, а не на тревожности или мнении о событии), гибкой (меняться со временем или в зависимости от ситуации), полезной (помогать нам взаимодействовать с миром и достигать желаемого), а также неабсолютной (никаких «все или ничего» и «должен»). У жертв часто формируются абсолютные убеждения («Мне всегда нужно держать людей на расстоянии вытянутой руки»), которые не зависят от ситуации и не являются реакцией на нее. Эти убеждения могут привести к различным видам проблемного поведения и эмоциональных трудностей и со временем стимулировать развитие нарушений психического здоровья.

Ниже я описала некоторые распространенные убеждения, основываясь на своем обучении схема‑терапии.

«Я недостаточно хорош(-а)»

Эта схема очень распространена, и она часто является результатом ситуаций, в которых человеку говорили, что он недостаточно хорош, или винили его и наказывали за недостаточно впечатляющие достижения. Такие ситуации характерны для семей, где процветает эмоциональное насилие, и они могут привести к возникновению глубинного чувства неудачи, тревог о недостаточных достижениях и крайне требовательных критических внутренних голосов.

Некоторые люди поддаются этим убеждениям, принимают их за истину и даже не пытаются чего‑то достичь. Кто‑то неустанно пробивается через них, пытаясь доказать обратное путем больших достижений.

Эта схема может включать постоянные тревоги о достижениях, стыд за самого себя, проблемы с принятием собственного тела, чрезмерную состязательность, постоянное сравнение себя с другими, неудовлетворенность своими достижениями, постоянное изменение целей, слишком высокие стандарты для себя и окружающих, самосаботаж в случаях, когда все идет хорошо, отказ заниматься чем‑то (вдруг это обернется неудачей), гнев при обращении с просьбами и недостаточные достижения.

«Люди причинят мне боль или бросят меня»

В основе этого убеждения лежит ожидание, что люди будут непредсказуемыми, жестокими и злыми. Человек также может думать, что окружающие его бросят. Это убеждение может проявляться по‑разному, например: в виде поведения, направленного на отталкивание других людей; преждевременного разрыва отношений (бросить до того, как бросят тебя); гипербдительности к любым признакам агрессии или отторжения; сложностей со сдерживанием обещаний; поиска недостатков в людях, «проверки» людей; трудностей с пребыванием в одиночестве. Парадоксально, но человек может смириться с мыслью о том, что другие люди неизбежно причинят ему вред, и перестать отстаивать свои границы или оценивать людей перед вступлением в отношения с ними. Эти схемы часто тесно связаны со стилем привязанности (об этом подробнее рассказывается в Главе 3).

«Никто не удовлетворит мои потребности/я всегда один(-на)»

В основе этого убеждения лежат трудности с распознаванием собственных физических или эмоциональных потребностей, а также неверие, что кто‑то сможет их удовлетворить. Люди с такими убеждениями часто говорят о глубоком одиночестве или ощущении дыры в душе, причем настолько большой, что ее не может заполнить никакое количество заботы. Это убеждение формируется, когда родители отсутствуют, сильно озабочены (например, когда один из них или другой ребенок болен и перетягивает на себя почти все внимание в доме) или проявляют холодность и сдержанность.

Люди с этой схемой боятся быть покинутыми, оказаться слишком навязчивыми, стать грузом или остаться в одиночестве. Управлять таким опытом трудно: люди часто отгораживаются от заботы, которую сами же ищут, или же настолько стремятся к поддержке и близости, что утомляют других и сталкиваются с пугающим их отторжением.

«Я должен(-на) быть идеальным(-ой)»

Перфекционизм характерен для некоторых людей с отношенческими травмами. Он часто возникает, если первоначальная травма была связана с требовательными родителями, которые прибегали к наказаниям (например они ожидали высоких отметок и примерного поведения), или другими людьми во взрослой жизни (например романтическими партнерами), которые прибегали к критике и вызывали чувство вины. Иногда перфекционизм развивается в качестве реакции на тревожность после травмы («Если я буду идеальным(-ой), а все вокруг меня – таким, как надо, то я смогу контролировать свой мир»). В случае некоторых жертв это проявляется в виде контроля за мельчайшими деталями своей жизни, в результате чего у человека развиваются укоренившиеся привычки. Если рутина и привычные структуры оказываются под угрозой, жертва испытывает сильную тревогу. Это тесно связано с убеждением, что человек недостаточно хорош, и иногда может проявляться как защитная реакция на глубинное чувство стыда и неполноценности.

Перфекционизм может проявляться по‑разному. Он может быть открытым, как, например, страх допустить ошибку или тревога при попытке попробовать что‑то новое. Скрытые признаки перфекционизма включают чрезмерное планирование перед новым занятием (я работала с клиентами, которые так долго планировали свои действия, что впадали в ступор из‑за обилия возможных вариантов); прокрастинацию, обусловленную страхом неудачи и тем, что человек просто не может выносить что‑то неидеальное; сосредоточенность на возможной неудаче, а не на приобретении нового опыта; чрезмерное внимание к тому, чтобы все выглядело определенным образом, или поиск «лучшего» решения проблемы (большинство наших решений и сделанных выборов, возможно, не так важны, как нам кажется); трудности с началом новых проектов.

«Я беспомощен(-на)/я не контролирую свою жизнь»

Иногда у травмированных людей развивается выученная беспомощность: они привыкают быть жертвой и начинают верить, что их жизнь и различные ситуации не поддаются их контролю. По этой причине они просто перестают пытаться что‑либо изменить. Отсутствие контроля над своей жизнью приводит ко многим психологическим проблемам и способствует возобновлению циклов ревиктимизации.

Некоторые отношенческие травмы связаны с крайне хаотичными ситуациями, например, когда родители выпивают, употребляют наркотики или постоянно переезжают, поэтому жертвы привыкают к хаосу и не чувствуют, что могут контролировать свою жизнь. Родители или партнеры могут быть чрезмерно контролирующими, и это приводит к тому, что человек приобретает лишь ограниченные жизненные навыки и убеждает себя в неспособности что‑то сделать самостоятельно. Независимо от причины, убеждения такого типа могут проявляться в виде недостаточных достижений, неспособности продолжать начатое и доводить дела до конца, а также полной зависимости от других людей. Со временем люди могут заметить усиление и генерализацию тревожности и ощущения беспомощности, из‑за чего то, что они делали раньше, теперь кажется невыполнимым.

«Я не так важен(-на), как другие люди»

Отношенческие травмы часто связаны с применением силы одним человеком к другому, будь то родитель, распространяющий свое влияние на ребенка, или партнер, контролирующий другого партнера. В сердце большинства отношенческих травм лежит вытеснение потребностей одного человека потребностями другого. Такие травмы нередко связаны с высказанными или подразумеваемыми требованиями проигнорировать собственные эмоциональные реакции и потребности (например, человеку могут запрещать плакать, обращаться за помощью или кому‑либо рассказывать о произошедшем). Человек может усвоить эту модель поведения и привыкнуть жертвовать собственными потребностями ради других людей. Это высокоадаптивная стратегия для тех, кто терпит насилие, чтобы оставаться как можно ближе к обидчику ради собственной безопасности («Если я буду предугадывать твои желания и делать тебя счастливым, ты не причинишь мне вреда»), и у таких людей могут возникнуть проблемы с расшифровкой собственных потребностей.

На практике такие убеждения часто приводят к тому, что жертвы не понимают, чего они хотят, и ставят потребности других людей выше своих, не желая «нагружать» окружающих своими нуждами и эмоциями и ставя себя на задний план в отношениях. Со временем это может привести к охлаждению отношений или сильному стрессу, вызванному стремлением жертвы удовлетворить потребности окружающих в ущерб своим собственным.

Я не знаю, кто я: проблемы с идентичностью после травмы

Травмы, ассоциируемые с негибкими, защитными и проблемными структурами убеждений, приводят к выраженным трудностям с восприятием мира и отношением к нему. Под «отношением к миру» я подразумеваю идентичности и привычки, которые формируются у человека, а также выражение своих ценностей через поведение. «Формирование идентичности» – это загадочный термин, который часто используется в психологии, и вы, возможно, слышали, как его употребляют по отношению к травмам9. Специалисты часто говорят, что у травмированных людей «сломанное» или «разбитое вдребезги» ощущение собственного «я» или проблемы со связностью идентичности.

Говоря об идентичности, мы подразумеваем восприятие человеком самого себя, черты его характера, ценности, предпочтения, стремления, цели и мечты, а также связность всех этих аспектов. Процесс формирования четкой идентичности часто выходит за рамки подросткового возраста и продолжается даже после 20 лет. Идентичность – это уникальное сочетание черт характера, убеждений, защитных механизмов, проблем, сильных сторон и отождествлений, которые делают человека самим собой. Она формируется в ходе сложного итерационного процесса воспитания и влияния окружающей среды, когда человек формирует свой темперамент посредством взаимодействия с миром.

Как правило, к концу подросткового возраста мы ожидаем, что у человека будет частично сформированная личность (стабильные характеристики, например степень экстраверсии, открытость к новому опыту, уровень осознанности, эмоциональность, дружелюбие и т. д.), относительно стабильная гендерная и сексуальная идентичность, а также базовое представление о своих интересах, ценностях и целях. В 20 с небольшим лет человек должен исследовать мир, укоренить свои интересы и цели, усмирить некоторые черты характера (например, мы становимся менее импульсивными после 25 лет, когда формирование префронтальной коры завершается), лучше понять свои ценности, а также получить более полное представление о том, какие партнеры и друзья ему подходят.

Однако у людей, получивших травмы в детстве, иногда возникают специфические и пугающие трудности в развитии и понимании своей идентичности.

Насилие внутри семьи или в раннем возрасте может истощить ресурсы по управлению стрессом и отвести внимание от психологических процессов исследования, роста, приключений и игр к простому выживанию.

Иногда дети вынуждены играть в семье роли, которые полностью формируют их идентичность. В качестве примера можно привести ребенка, который столкнулся с парентификацией (его вынуждают взять на себя эмоциональные или физические задачи, которые обычно выполняет родитель) и у которого развилась идентичность, основанная на самопожертвовании. Часто дети, пережившие травму, оказываются в изоляции от сверстников намеренно (например, обидчику выгодно держать их в изоляции, чтобы никто не узнал о насилии) или случайно (у родителей хаотичная жизнь, и они много переезжают, в связи с чем у ребенка нет возможности завести друзей), поэтому они не могут учиться у сверстников или формировать идентичность в соответствии со специфическими связями внутри группы. У меня были клиенты, которые никогда не смотрели телевизор из‑за запретов контролирующих родителей. По этой причине они не имели представления о телешоу, которые смотрели их сверстники, не могли участвовать в обсуждениях и не формировали идентичность в соответствии с культурными нормами. Хотя это может показаться относительно незначительным, такие мелочи накапливаются и в итоге приводят к ощущению ужасающей изоляции, характерному для многих травмированных людей. Похожие процессы происходят, когда человек подвергается принудительному контролю в отношениях и оказывается в изоляции от друзей и семьи.

Некоторые виды абьюза подразумевают жесткие ограничения, связанные с тем, что человек может делать, видеть или чувствовать. Это подрывает его способность исследовать мир и развивать идентичность (например жертвы насилия со стороны интимного партнера и жертвы принудительного контроля не могут проводить время с друзьями или работать). Часто жертвы насилия сосредоточены лишь на выживании (избегании боли, управлении дистрессом в достаточной степени, чтобы продолжить функционировать, и усмирении обидчика), поэтому у них нет эмоциональных или интеллектуальных ресурсов, необходимых для исследования вопросов более высокого порядка, например «Кто я?» и «Что мне нравится?» Это особенно актуально, когда насилие происходило в ключевые периоды формирования идентичности, например в детстве и подростковом возрасте.

Некоторые мои травмированные клиенты говорят, что у них отсутствует ощущение какой‑либо идентичности: они не могут назвать свой любимый цвет или еду, которая им особенно нравится. Кто‑то быстро переключается между идентичностями, например говорит, что у него та же любимая еда, что и у партнера. Иногда они впадают в панику, если их идентичность отличается от идентичности/желаний близких людей, потому что в детстве для них было опасно выражать другое мнение. В некоторых случаях изменение идентичности нормально – люди влияют на нас, и мы хотим заниматься чем‑то новым – однако мы также хотим иметь четкое представление о том, кто мы, за что мы выступаем, что мы любим и ценим и что нам не нравится. У некоторых травмированных людей оно отсутствует, и они несут в мир недоразвитое чувство собственного «я».

Из‑за нарушения нормального формирования идентичности жертвы могут столкнуться с множеством трудностей, связанных со взаимодействием с окружающим миром, например с формированием межличностных связей, поддержанием дружеских и романтических отношений, поиском работы и закреплением на рабочем месте, функционированием в меняющихся условиях, принятием решений, достижением целей, планированием и организацией (хаос в жизни человека – это первый клинический признак, на который я обращаю внимание при анализе отношенческих травм), восприятием собственного тела, сексуальной жизнью и установлением границ. Многие жертвы постоянно сталкиваются с тем, что окружающие ими пользуются, и это отчасти связано с либо с поведением, которое они стали считать нормальным и научились принимать, либо со страхом сказать «нет».

Глава 3

Травмированный человек в мире

Мы начали работать с Анной, когда ей было 33 года. Она хотела пойти на психотерапию, чтобы получить поддержку после завершения тяжелых отношений. «Мне кажется, я разваливаюсь», – сказала она и плотно сжала губы. Я внимательно на нее посмотрела. Она выглядела собранной, но выкручивала салфетку руками с побелевшими костяшками. По ее предплечьям шли кольца старых шрамов, которые свидетельствовали о больших трудностях с управлением эмоциями, об истории самоповреждений, которые помогали ей успокоиться. На руке был один свежий яркий шрам. Анна заметила, что я его рассматриваю.

«Я пыталась перестать, но мне не становилось лучше, – сказала она. – Я хотела умереть». Она начала плакать. Тихие всхлипывания перешли в рыдания, от которых все ее тело сотрясалось. Со временем Анна рассказала мне свою историю, и мы начали понимать, почему завершение отношений оказалось для нее настолько стрессовым, что ее собственная жизнь лишилась смысла и ценности.

Мы поговорили о ее отстраненной сдержанной матери, которая всегда была занята своими делами. В раннем детстве Анну часто оставляли одну, хотя она умоляла, чтобы ее любили и замечали. Она рассказала мне о своем злом отце и приступах ярости, в которые он впадал. Он кричал на Анну, называл ее отвратительной и говорил, что никто никогда ее не полюбит. Она призналась, что до сих пор слышит его голос и приходит в ужас каждый раз, когда партнер отстраняется от нее или отталкивает ее. Анна сказала, что она не может выбросить голос отца из своего внутреннего мира. Он замолкал, когда все было спокойно, но снова появлялся, как только Анне причинял боль партнер или близкий друг. Маленькое пристыженное «я», которое когда‑то было столь ненавидимым, поднимало голову. Анна предпочитала находиться в изоляции и часто воздерживалась от контактов с другими людьми, чтобы не быть отвергнутой, но из‑за этого чувствовала болезненное одиночество.

Мир травмированного человека может характеризоваться путаницей и фрагментацией.

Это связано с набором глубинных защитных механизмов, которые должны стать щитом от осознания травмы и причиненного ею вреда. Но защитные механизмы отгораживают человека не только от травмы, но и от положительного опыта – мы не можем построить стену, чтобы защититься от солнца, одновременно не лишив себя естественного света и красивого вида. Анна знала об этом: она ненавидела чувствовать себя уязвимой и изо всех сил старалась держать людей на расстоянии вытянутой руки, предпочитая поверхностные отношения. Хотя в некоторых случаях это защищало ее от того, чтобы быть отвергнутой, она не получала достаточно социальной поддержки и часто чувствовала себя изолированной. Анна стыдилась этого и только делала громче интернализированный осуждающий голос своего отца. Когда она все же вступала в отношения, ей было трудно сближаться с людьми. Она очень хотела этого, но все же предпочитала держать их на расстоянии и совершала поступки, которые были чуть ли не самосаботажем. По ее словам, внутри нее была дыра, и никакие действия ее партнеров не могли ее заполнить.

«Мне всегда нравилось уходить первой, – однажды сказала она. – В таком случае мне хотя бы не нужно ждать, когда уйдут они».

Эта динамика сближения и отталкивания присутствовала и в нашей совместной работе. Находясь в моем кабинете, Анна сначала сближалась со мной, а затем либо снова возводила стены вокруг себя, либо резко завершала сеанс. Через некоторое время она просто исчезла после сеанса, не оплатив внушительный долг. Она игнорировала мои попытки связаться с ней, чтобы убедить ее заплатить и вернуться на психотерапию.

Это было похоже на самосаботаж, который присутствовал в других ее отношениях.

Мир травмированного человека характеризуется не только защитными механизмами, но и всевозможными социокультурными трудностями, такими как болезненные модели мышления, слишком сильные чувства, всепоглощающая злость и ряд компенсаторных механизмов, которые помогают управлять этими неприятными чувствами или притуплять их. Эти компенсаторные механизмы могут быть саморазрушительными, например намеренное причинение самоповреждений или употребление алкоголя/наркотиков. Некоторые жертвы предпочитают полностью блокировать эмоции, и иногда они успешно делают это годами, используя различные диссоциативные механизмы. Однако человеку сложно функционировать в мире с его стрессорами, не управляя своими эмоциями, и травмированные люди, прибегающие к защитному блокированию эмоций, часто замечают, что они просто соматизируют эмоции или что блокирование, обычно спровоцированное стрессом, приводит к катастрофическим последствиям. Некоторые люди практически не обладают эмоциональным контролем и срываются на окружающих каждый раз при возникновении сильных эмоций. Они чувствуют себя беспомощными, когда их переполняют сложные чувства. Люди могут наказывать себя за несоответствие строгим стандартам, которые они сами установили, и корить окружающих за те же грехи.

Мир травмированного человека характеризуется глубинным чувством стыда и собственной дефективности, а также либо чрезмерной компенсацией всего этого, либо, как ни странно, полной беспомощностью и принятием собственной неполноценности. Очень распространены дезорганизация образа жизни и проблемы со здоровьем, в их основе лежат многочисленные сложные биологические механизмы, искажения мышления, выученное поведение (например, погружение в работу и полное игнорирование физической потребности в отдыхе и упражнениях) и сложные модели поведения. Вообще, мир травмированного человека часто кажется ошеломляющим. В нем практически отсутствуют определенность и структурированность. Люди кажутся опасными, а отношения – слишком сложными. Что самое важное, многие жертвы не доверяют никому, а меньше всего – самим себе.

Травмированный разум: травма меняет наше мышление

Все люди рождаются с особой способностью и областью мозга, которые отличают нас от других животных. Эта часть мозга – префронтальная кора, и она очень хорошо развита у людей, благодаря чему мы можем размышлять (в том числе о прошлом и будущем), планировать, организовывать и принимать сложные решения. Это одни из простых когнитивных функций, которыми мы обладаем. Однако те же способности, которые дают нам потрясающие преимущества, также могут вызывать большие трудности (например, тревога о потере работы или размышления о расставании с партнером). Многие наши мысли основаны на привычных моделях мышления, или эвристиках (когнитивные упрощения, к которым мы прибегаем, чтобы облегчить обработку информации, например «темные переулки всегда опасны»), и это создает значительные трудности для жертв, чьи модели мышления часто основаны на травматических событиях.

С нейробиологической точки зрения травмированный мозг [1] уникален. Ему сложно понимать и систематизировать угрозы, он слишком сосредоточен на распознавании опасности, ему трудно модулировать информацию от органов чувств, вызывающую эмоции, и формировать воспоминания.

Внимание и концентрация внимания часто страдают, как и исполнительные функции (мышление, планирование и отложенное удовольствие, например). Некоторые травмированные люди подвергались внутриутробному воздействию алкоголя/наркотиков или приобрели травмы мозга, что только усугубляет вышеупомянутые проблемы. Хронически травмированное тело с трудом регулирует уровень физиологического возбуждения (т. е. постоянно остается в режиме повышенной опасности), а также характеризуется высоким уровнем гормонов стресса, которые влияют на различные и биологические процессы, включая частоту сердечных сокращений и артериальное давление. Тело и мозг работают в тандеме, и люди, пережившие комплексные травмы, часто несут на себе тяжелый физиологический груз и множество психологических проблем, уходящих корнями в биологические процессы, которые происходят во время получения травмы.

Говоря о мыслях, мы на самом деле подразумеваем нейронные паттерны, или мозговую активность. Мысли состоят из двух элементов: содержание и форма. Содержание – это то, о чем мы думаем (например, что произошло сегодня на работе), а форма – это то, как мы думаем (например, размышляем о проблемах, ожидаем худшего, сосредотачиваемся на положительных моментах, делаем поспешные выводы или придерживаемся черно‑белого или негибкого мышления). И форма, и содержание временами могут быть проблемными, но больше всего неприятностей они доставляют вместе. У жертв, сосредоточенных на угрозах, часто развиваются модели мышления, основанные на идентификации опасности и реагировании на потерю и отвержение. Со временем эти модели становятся характерологическими, как и защитные механизмы, о которых шла речь ранее. Понять эти модели необходимо, поскольку существует тесная связь между эмоциями, мыслями и поведением, и такие модели могут привести к проблемам с психическим здоровьем.

К этим моделям относятся:

Катастрофизация

Травмированный человек часто ожидает худшего и сосредотачивается именно на таком исходе, игнорируя другие, более позитивные варианты. Суть в том, что жертва ожидает катастрофы и позволяет своим мыслям закручиваться по мрачной спирали, преувеличивая последствия потенциальной трагедии и вероятность того, что она произойдет. Вот пример такого мышления: «Интересно, почему начальница попросила меня встретиться с ней сегодня днем? Наверное, она считает, что я плохо работаю. Возможно, меня уволят. Если это произойдет, я не смогу выплачивать ипотеку. Как мне жить без крыши над головой?» Люди, пережившие травму, очень внимательны к тому, что может пойти не так.

Черно‑белое мышление