Шум. История человечества. Необыкновенное акустическое путешествие сквозь время и пространство

Издававшаяся в Пассау Donau-Zeitung описывала ситуацию в осажденном Севастополе под заголовком «Восточный театр боевых действий». «Нас бомбардируют день и ночь», – телеграфировал военный корреспондент с места событий. Французская армия открыла «сокрушительный огонь» по укреплениям. Во всем городе выбиты окна, улицы усыпаны осколками снарядов. «День еще можно перетерпеть, однако становится невыносимо тяжело ночью, когда уставшее тело просит отдыха, но не может его найти из-за грохота бомб, треска гранат и леденящего душу свиста зажигательных ракет»[270].

Это была первая война нового типа. Британские нарезные винтовки «Энфилд» попадали точно в цель с расстояния 800 м, что в четыре раза превышало дальнобойность русского оружия. Военные историки подсчитали, что за время Крымской войны было сделано примерно 150 млн выстрелов из винтовок и 50 млн – из пушек. Этот конфликт считается первой медийной войной в истории. Благодаря телеграфу новости с фронта достигали Парижа всего за несколько часов – вместо двух недель. Уильям Говард Рассел (1820–1907), один из первых военных корреспондентов, отправлял в Лондон самые свежие сводки с места событий. Пионеры военной фотографии, такие как Роджер Фентон (1819–1869), делали на поле боя снимки, которые распространялись по всему свету. Все газеты постоянно писали о войне, и даже возникающая индустрия развлечений обращалась к этой теме. Большие панорамы из папье-маше, огромные рельефы Севастополя, фотографии Фентона и театральные представления с применением пиротехники привлекали тысячи зрителей в Париже и Лондоне.

В ходе Датско-прусской войны 1864 г.[92] начало намечаться превосходство немецкой оборонной промышленности. В сражении при Дюббеле высокоточная и высокотехнологичная прусская артиллерия нанесла сокрушительный удар по датским войскам. Стальные пушки, произведенные в мастерских сталелитейного магната Альфреда Круппа (1812–1887), наголову превосходили бронзовые датские орудия в мощности и дальности стрельбы. Находясь на безопасном расстоянии, прусские канониры обстреливали противоположную сторону залива Фленсбург-фьорд, и их снаряды сеяли смерть и разрушение, в то время как ядра датских пушек падали в воду Балтийского моря. Разрывные снаряды крупповского супероружия нанесли датским войскам непоправимый урон. Сейчас об этой трагедии живо напоминает музей в Дюббеле (Дания). Его посетители могут услышать звуки сражения – гром пушек, крики умирающих, звуки выстрелов из ручного огнестрельного оружия.

12 апреля 1864 г., за неделю до штурма Дюббеля, одна из статей Kölnische Zeitung представила свидетельство убедительного превосходства прусской артиллерии: «Прежде всего обращает на себя внимание глухой звук выстрела из мортиры, за которым почти сразу же следует разрыв снаряда… Иной звук издают пули – их пение и свист леденит кровь. Со страшным грохотом 24-фунтовая пушка выстреливает разрывным снарядом и поднимает воздушную волну, которая уляжется и отшумит не раньше, чем снаряд поразит свою цель… Более громко и зловеще отмечает свой путь круглая граната; неуклюже вращаясь в кругу дыма или, если дело происходит ночью, в кругу огня, она поднимает ревущую бурю в воздушном океане»[271].

В 1865 г. дармштадтская газета Allgemeine Militär Zeitung рассказывала о производстве новых стальных пушек на заводах Круппа в Эссене. Чтобы отлить предназначенную японской армии пушку весом 400 центнеров, в цехе металлургического завода собрались 800 рабочих. Любопытствующие посетители и журналисты могли наблюдать за рождением гиганта сверху, защищенные стеклом. «Работа при такой жаре требует чрезвычайного напряжения сил и утомляет настолько, что после каждого литья, длящегося менее 10 минут, рабочим предоставляется двухчасовой отдых»[272]. Орудие, представленное в качестве экспоната на Всемирной выставке в Париже, Крупп впоследствии подарил королю Вильгельму I Прусскому, будущему императору Германии. Небесполезный подарок в преддверии близкой войны.

Альфред Нобель (1833–1896) впервые услышал о нитроглицерине в возрасте 17 лет. Отец отправил его в путешествие по Европе, и в 1850 г. в Париже юный швед повстречал итальянского химика Асканио Собреро (1812–1888). За три года до этой встречи Собреро, человек замкнутый и осторожный, получил травмы во время своих экспериментов с пироксилином – он открыл еще никому не известное взрывоопасное соединение. Глицерин, входящий в его состав, сам по себе совершенно безвреден. Это сладкое на вкус вещество, которое используется для изготовления косметических средств и обувных кремов. Однако в результате нитрования он образует потенциально смертоносное соединение: крайне взрывоопасное, чувствительное к ударам и сотрясениям, способное детонировать с невиданной силой. Собреро рассказал Нобелю об этом веществе, слишком опасном, чтобы продолжать с ним экспериментировать. Молодой человек не мог им не заинтересоваться.

https://youtu.be/VHuBS_EFdZE?si=SUhq_PPfpmPrW4Dj

33. Гром пушек

XIX в. Гражданская война в США. Выстрел из орудия Паррота (1861) (реконструкция)

В 1859 г. пылающий энтузиазмом Нобель вернулся в Стокгольм, обустроил лабораторию на территории отцовского предприятия и начал свои эксперименты. Уже на следующий год он опробовал получившееся «взрывчатое масло» (Nobels Sprängolja) на практике – в шахтах Швеции и Рурской области. Взрывов такой мощности не производило ни одно известное человечеству вещество, так что Нобель решил вывести свое открытие на мировой рынок. Однако его коммерческому успеху предшествовала трагедия. Утром 3 сентября 1864 г. в здании фабрики Нобелей на острове Сёдермальм в Стокгольме прогремел сильный взрыв. Погибли пять человек, среди которых был и младший брат Альфреда Нобеля, Эмиль Оскар (1843–1864), как раз в этот момент проводивший эксперимент с нитроглицерином. Обугленные тела младшего Нобеля, ассистировавшего ему инженера, а также мальчика-подростка и девятнадцатилетней девушки, помогавших в проведении эксперимента, разбросало в разные места[273], сообщала Magdeburgische Zeitung.

Несмотря ни на что, фирма продала огромное количество «взрывного масла» уже на старте продаж – слишком велики были преимущества и польза этого опасного вещества. В 1865 г. Альфред Нобель купил земельный участок, расположенный у города Гестхахт близ Гамбурга, прямо у Эльбы, чтобы ускорить отправку нитроглицерина по морю. Построенная там фабрика «Крюммель» стала одним из крупнейших центров производства взрывчатого вещества. Нобель наладил его экспорт по всему миру и активно рекламировал свой товар. Несмотря на смертельную опасность, нитроглицерин оказался в топе продаж. «Патентованное взрывчатое масло Нобеля» подходит «для подрывных работ всякого рода, в том числе под водой»[274], сообщало рекламное объявление в декабре 1865 г. Кроме того, «оно безопасно для транспортировки», уверял Нобель. На самом деле все было совсем не так.

Мощные взрывы, в результате которых погибли и пострадали множество людей, прогремели в 1865 г. в Нью-Йорке, в 1866 г. – в Панаме, в 1867 г. – в Сан-Франциско. 5 ноября 1865 г. портье отеля «Вайоминг» в Нью-Йорке выбросил из окна загоревшийся ящик с образцами товаров из Гамбурга. Взрыв сотряс весь Гринвич-Виллидж. Каким-то чудом пострадали лишь 29 человек. «Мистер Корнелиус Стивенс, молочник, в тот момент как раз проезжавший мимо “Вайоминга”, был оглушен, изувечен и найден на улице истекающим кровью»[275], – писала на следующий день газета New York Times. Пять месяцев спустя из-за несчастного случая в порту произошла катастрофа в Колоне (Панама). Там взорвалось британское грузовое судно «European», перевозившее нитроглицерин. «Более 60 человек убиты, ранены и пропали без вести, – сообщала New York Times 21 апреля 1866 г. – Два причала и складские помещения Панамской железнодорожной компании разрушены… ущерб колоссальный». Порт был разрушен до основания, ксилографии с изображением места происшествия облетели весь земной шар. Удивительно, но катастрофы не уменьшили объем продаж. Скорее, напротив, они продемонстрировали всем силу, скрытую в новом взрывчатом веществе. Прогресс был делом рискованным, и это принималось в расчет – как и сопутствующий шум и грязь.

Самого Нобеля взрывная сила нитроглицерина одновременно восхищала и ужасала. Сделать это вещество безопаснее стало главной его целью – не в последнюю очередь потому, что очередной несчастный случай коснулся его лично. 12 июля 1866 г. взлетела на воздух только что открытая им фабрика в Гестхахте. Причиной стало, очевидно, самовозгорание взрывчатого вещества. Восстановив разрушенное, с октября 1866 г. Нобель из соображений безопасности переносит свои эксперименты в плавучую лабораторию на Эльбе, напротив фабрики. Предположительно, дальше ему помог случай. Сосуд с нитроглицерином якобы протек при транспортировке, и капли взрывчатого вещества попали на кизельгур («горную муку»), которым в целях амортизации была покрыта грузовая платформа вагона. Получилась вязкая масса, которую один из рабочих показал Нобелю. Это был прорыв: смесь обладала взрывной силой нитроглицерина, но была устойчива к толчкам и ударам. Изобретенный таким образом динамит начал свое триумфальное шествие по миру. До сих пор нет уверенности в том, что эта история правдива. Сам Нобель до конца своей жизни отрицал, что его изобретение является лишь результатом случайного стечения обстоятельств. Коммерческий успех динамита стал основой его мировой известности, богатства, а впоследствии – основанного им Фонда Нобеля. Если в 1867 г. его фабрика произвела около 11 т динамита, то всего три года спустя она производила уже почти 800 т. Нобель основал более 90 фабрик по производству динамита во всем мире, его имя стало легендой.

Однако при его жизни динамит вовсе не предназначался для ведения боевых действий. Гудящие гранаты, снаряды для мортир и пушек начинялись другим веществом – тротилом (тринитротолуолом). Различие между двумя типами взрывчатых веществ, изменивших мир, очень простое: если динамит представляет собой смесь нитроглицерина с другими веществами, тротил – это одно химическое соединение. Его впервые синтезировал в 1863 г. немецкий химик Юлиус Вильбранд (1839–1906), и случилось это в том же самом Крюммеле, где два года спустя началась мировая слава Альфреда Нобеля. В XX в. ужас стали измерять в тротиловом эквиваленте.

Навязчивая мелодия в голове Генриха Гейне

Из шума музыка растет,

И шумом кажется нередко.

Вильгельм Буш

Гигантомания была приметой века – ей были подвластны и культура в целом, и музыка в частности. Соответственно запросам эпохи композиторы-романтики постоянно увеличивали состав оркестров и вводили в него новые группы инструментов. Уже Людвиг ван Бетховен порвал с привычными piano и mezzoforte[93] венской классики и обратился к действительно сильным средствам музыкальной выразительности. Гектор Берлиоз (1803–1869), Густав Малер (1860–1911), Рихард Штраус (1864–1949) и – последний по списку, но не по значению – Рихард Вагнер (1813–1883) сочиняли мощные композиции, в которых слушателей впечатляли не только гармония и мелодия, но и сама сила звука. В музыке позднего романтизма доминировали медные духовые инструменты и литавры. Струнные и деревянные духовые инструменты вводились в оркестр в двойном и тройном количестве, а в хоре могли петь до 300 человек. Вплоть до рубежа XIX–XX вв. композиторы непрестанно наращивали численность групп медных и деревянных духовых, дополняя их почти экстремально громкими инструментами, вроде бас-кларнета или тубы. Венские классики располагали всего двумя валторнами в оркестре, а в помпезных сочинениях Рихарда Вагнера бывает задействовано и восемь.

Растущую громкость окружающего мира отражали и концертные залы конца XIX в. К их числу относится бостонский Coliseum. Его длина составляла 150 м, а высота стоящего там органа – 13 м. В нем было 100 000 зрительских мест. Все это делало его одним из крупнейших концертных залов в истории человечества, а в 1872 г. там состоялся на тот момент самый грандиозный в истории концерт – Праздник мира во всем мире (World’s Peace Jubilee). Он продолжался с середины июня по начало июля и был приурочен к столетнему юбилею независимости Бостона от Англии. Это был гимн музыкальной гигантомании, но, кроме того, с помощью многолюдных хоров и захватывающей дух музыки организаторы фестиваля хотели заявить всему миру, что они против ужасов современных войн – так, чтобы их невозможно было не услышать.

Одной из приглашенных знаменитостей был венский композитор Иоганн Штраус (1825–1899). Газеты сообщали, что 17 июня 1872 г. его встретили бурными аплодисментами, после чего он дирижировал самым большим в истории оркестром, игравшим его Дунайский вальс. В оркестре играли 800 музыкантов, в хоре пели 20 000 певцов. Потребовалось почти 100 ассистентов, чтобы помочь Штраусу дирижировать исполнением «Хора цыган» из «Трубадура» Верди, «причем для усиления эффекта сотня пожарных разом ударила по сотне наковален»[276]. Впоследствии Штраус вспоминал об этой премьере так: «Внезапно прогремел пушечный выстрел – так нежно двадцатитысячному хору давали понять, что пора начинать концерт… Я подал знак, мои сто помощников повторили мое движение так быстро и хорошо, как только могли, – и началось подлинное светопреставление, которого мне не забыть до конца моих дней… Поскольку нам удалось начать практически одновременно, все мое внимание было направлено на то, чтобы одновременно и закончить»[277].

В марте 1822 г. Генрих Гейне писал из Берлина о постановке оперы итальянского композитора Гаспаре Спонтини (1774–1851): «Теперь, мой милый, вы можете объяснить себе шум, переполнявший в продолжение этого лета весь Берлин, когда “Олимпия” Спонтини впервые появилась на нашей сцене. Не пришлось ли вам слышать музыку этой оперы в Гамме? В литаврах и трубах недостатка не было, так что один остряк внес предложение испытать крепость стен в новом драматическом театре посредством этой музыки»[94][278]. Чувствительный поэт страдал также от того, что мы сейчас называем эффектом навязчивой мелодии. Виновником его несчастья был композитор Карл Мария фон Вебер (1786–1826), звезда эпохи романтизма. Завершив свою оперу «Вольный стрелок», он отправился с ней в турне по германским землям. Итог: теперь на каждом углу распевали песню «Девичий венок» (Der Jungfernkranz), особенно полюбившуюся публике:

Плетем из роз тебе венок С фиалковой повязкой, Готовим свадебный чертог, К игре зовем и пляскам[95].

В письме Гейне жалуется: «И так целый день не оставляет меня эта проклятая песня. Лучшие мгновения отравляет она мне. Даже когда я сижу за столом, ее, в виде десерта, горланит мне певец Гейнзиус. Все время после обеда душит меня “фиалковая повязка”. Здесь вертит “Девичий венок” безногий калека на шарманке; там пиликает его на скрипке слепой. Но к вечеру разражается самая свистопляска. Тут и гудят, и вопят, и пищат, и воркуют, – и постоянно старая мелодия… “Девичий венок” непреходящ: едва кончил его один, другой начинает сначала; из всех домов звучит он мне навстречу; каждый насвистывает его со своими вариациями; кажется, чуть ли не собаки на улице воспроизводят его своим лаем»[96][279].

Генрих Гейне не дожил до того момента, когда его кошмар стал частью нормальной жизни. Примерно через 20 лет после его смерти один юный немец запатентовал в США изобретение, которое для кого-то до сих пор является источником блаженства, а для кого-то – акустической пыткой. Речь идет о граммофоне. Этим изобретением мы в каком-то смысле обязаны военному призыву 1870 г. Не желая быть солдатом прусской армии, девятнадцатилетний Эмиль Берлинер (1851–1929) покинул родной Ганновер и уплыл в США. В своей квартире в Нью-Йорке он разработал микрофон для телефона, только что изобретенного Александром Грейамом Беллом (1847–1922). Разработка оказалась настолько технически совершенной, что фирма Белла выплатила ему за патент астрономическую по тем временам сумму 50 000 долларов.

Воспользовавшись этими средствами, Берлинер сконструировал граммофон и подал заявку на патент 26 сентября 1877 г. Его изобретение идеально подходило новому времени. Машина, которая позволяет записывать голос и музыку и воспроизводить их в любой момент, – еще один триумф современности, стоящий в одном ряду с изобретением железной дороги, парового двигателя и телеграфа. Никогда прежде у человека не было возможности воспроизводить звук таким образом. Симфоническая музыка, популярная песенка или вальс – где и когда вам угодно. Кладем пластинку, вращаем рукоятку, музыка! Конечно, десятью годами ранее Томас Альва Эдисон уже изобрел фонограф. Однако граммофон имел перед ним одно весомое преимущество. Он проигрывал ровно то, что было записано на пластинке, а размножать копии было совсем не сложно. Граммофонная пластинка стала основой индустрии развлечений и повлияла на культуру XX в. больше, чем любой другой носитель информации. Кроме того, она в корне изменила восприятие музыки. Благодаря этому аппарату можно было слушать что угодно, где угодно и когда угодно. Граммофон сделал музыку доступной каждому. Отпала нужда в дорогих билетах на концерты, новое устройство стало дешевым оркестром для рядового обывателя.

В 1900 г. один из мюнхенских магазинов предлагал покупателям уже 1000 пластинок с «новейшими и прекраснейшими записями» для воспроизведения на «самой громкой и благозвучной на свете говорящей машине»[280]. Окружающие почти сразу начали жаловаться на упомянутую громкость. Венский журналист Эдуард Петцль (1851–1914) включил отзыв о граммофоне в свою книгу «Современный маскарад» (Moderner Gschnas, 1901). С его точки зрения, это устройство – «сущее мучение для всякого добропорядочного семейства, его звук смешон, он так хрипит, шипит и дребезжит», что годится лишь для воспроизведения «вульгарных уличных песенок»[281].

После 1900 г. суды Баварии, Пруссии и прочих германских земель были засыпаны жалобами на шум. Особенно часто их мишенью оказывались хозяева трактиров и ресторанов, где всю ночь напролет играли граммофоны, механические пианино или оркестрионы (нечто вроде музыкального автомата), не давая соседям сна и покоя. В 1912 г. в Мюнхене суд присяжных приговорил одного трактирщика к штрафу 20 марок «за грубое нарушение общественного порядка». Почти каждую ночь он допоздна развлекал своих гостей, проигрывая пластинки на граммофоне с гигантской трубой. Трактирщик защищался: никому он не мешал, поскольку его инструмент стоял в самой глубине помещения и играл только красивые марши. Кассационная инстанция прислушалась к его доводам и отменила приговор, «так как обвиняемый не сознавал противозаконность своих действий». Тем не менее граммофон ему пришлось убрать[282].

https://youtu.be/6BjLJoF8ioU?si=Ez2HQi5YbUAe9mWX

34. Музыка для масс

XIX в. Граммофонная пластинка (ок. 1889–1890) с записью «Лорелеи»

Под заголовком «Темная сторона культуры» некий утонченный мыслитель отмечал в апреле 1908 г.: «Для чего нам телефон, какой смысл в изобретении граммофона? Там, где царит хороший вкус, изобретатель граммофона был бы осужден на пожизненную каторгу… Он производит только шум»[283]. А газета Münchener Abendzeitung получила от одного читателя письмо, в котором он требовал «клеймить и бичевать не только шум улиц, но и тот звук, который раздается в домах, терзая уши невольных слушателей. Я имею в виду так называемый громкоговоритель и в этой связи упомяну также граммофон. Следует законодательно запретить включение громкоговорителя и граммофона при открытых окнах»[284].

Музыка была модной, особенно когда звучала из граммофонной трубы. В юмористической рубрике газеты Münchner Neuesten Nachrichten в 1900 г. появилась история типичного современного брака:

Познакомились на теннисном корте, Объяснились в любви по телефону. Помолвка по телеграфу, В церковь на велосипеде, Свадебное путешествие на автомобиле, Об измене узнали в кино, Ругались под звуки граммофона, Развелись в корзине воздушного шара[285].

Для культуры это было время поисков и проверки границ. Музыканты экспериментировали с темпом, ритмом, полифонией и диссонансом. Клод Дебюсси (1862–1918) создавал совершенно новую музыку, прокладывая путь додекафонии. Даже изобразительное искусство открыло для себя мир шума и звука. Когда норвежец Эдвард Мунк (1863–1944) продемонстрировал публике свою картину «Крик» (1893), он обнажил нерв эпохи. В этом полотне он запечатлел свои собственные страхи, душевные муки и панические атаки, однако у многих людей возникало чувство, что картина отражает их личные проблемы – экзистенциальный ужас, отчуждение, беспомощность перед лицом постоянно усложняющегося мира. Именно «Крик» стал главным символом душевных терзаний человека Нового времени, а вместе с тем – шума индустриальной цивилизации, с которым человеку отныне придется жить.

Самый громкий звук в истории человечества

Я рад наконец оказаться на палубе. Ночь была неспокойной, потому что зловещий рокот не прекращался. Никто не сомкнул глаз с половины шестого утра, когда нас разбудил ужасающий взрыв, от которого содрогнулся весь корабль. Слава богу, «Чарльз Бал» – крепкое судно. На горизонте виден огромный столб дыма, он отстоит от нас на 10 морских миль, и капитан Уотсон ободряет нас. Здесь, в Зондском проливе, извержения вулканов случаются часто, беспокоиться не о чем. Верится с трудом. Этот непрестанный утробный рокот звучит уж слишком жутко. В 6:44 следует новый взрыв, в 8:20 – еще один. Приняв дежурство на палубе, мы с Джонсоном смотрим вдаль. Напряжение не отпускает. Наконец в 10 часов 2 минуты начинается светопреставление. Я знаю точное время, потому что часы остановились на этой отметке. Остров взрывается, у нас подкашиваются ноги. Я вижу взрыв прежде, чем могу его услышать. Грохот оглушительный, взрывная волна невероятно сильна. Через несколько секунд мою голову пронзает острая боль. У Джонсона кровь течет из уха, и я понимаю, что у нас обоих лопнули барабанные перепонки. Скрывая солнечный свет, к нам приближается облако. Мне страшно: возможно, пришел мой последний час. А затем на нас обрушивается каменный дождь.

Антропогенный шум не идет в сравнение с тем, который может происходить по естественным причинам. Падения астероидов и извержения вулканов – самые громкие в мире события. Человеку посчастливилось не застать большинство этих катастроф, ведь они происходили задолго до его появления на планете. Однако некоторые потрясающие природные явления выпали на время существования современного вида людей, и самое громкое из них произошло ровно 140 лет назад: это было извержение вулкана Кракатау в августе 1883 г.

Взрыв был настолько мощным, что слышался на расстоянии 4800 км. Громкость звука оценивают в 310 дБ. Жители австралийского города Перт, удаленного от взрыва более чем на 3000 км, слышали приглушенный хлопок, треск и грохот. Звук был такой, «будто в недрах Земли стреляют из пушек»[286], вспоминал комендант штаба Королевского морского флота по фамилии Коглан. В центре Австралии утром 27 августа «можно было отчетливо услышать звуки взрывов, похожих на выстрелы из винтовки»[287], как рассказывал некий Скиннер из города Алис-Спрингс, лежащего в 3500 км от места катастрофы. Грохот извержения был ясно слышен даже по ту сторону Индийского океана, за 4800 км от его эпицентра. Казалось, «будто вдалеке ведет огонь тяжелая артиллерия»[288], сообщал Джеймс Уоллис, начальник полиции на острове Родригес, расположенном неподалеку от Маврикия (Восточная Африка).

Извержение стало причиной цунами с волнами 30-метровой высоты, землетрясений и пирокластических потоков – раскаленные до 800 °C камни двигались со скоростью до 400 км/ч. Было разрушено 160 городов и деревень, погибли более 36 000 человек. Высота выброса пепла составила примерно 80 км, раскаленные куски пемзы падали на корабли, плывущие в этой части океана. Цунами выбросило на сушу голландский пароход «Berouw», так что он оказался на расстоянии 4 км от береговой линии; все 28 членов экипажа погибли. От самого острова Кракатау осталось в конце концов лишь 30 % первоначальной площади.

Благодаря современным приборам и методам исследований мы получили возможность физически выразить размах этой катастрофы. По оценке ученых, мощность взрыва Кракатау была как минимум в 10 000 раз больше, чем у атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Выброс вулканического материала в атмосферу был колоссальным – сейчас геологи оценивают его примерно в 20 км3. Для сравнения: при извержении Сент-Хеленс (США) в 1980 г. объем выбросов составил всего 1 км3.

Во время извержения 27 августа 1883 г. восемь европейских кораблей находились в радиусе 40 морских миль от острова Кракатау. В 10:02, когда оно достигло своего пика, британское торговое судно «Norham Castle» находилось примерно на границе этого воображаемого круга. Капитан Сэмпсон записал в вахтенном журнале: «Ужасный взрыв, устрашающие звуки. – И далее: – Пишу эти строки в непроглядной тьме. Стоим под дождем из пемзы и пепла. Взрывы такой силы, что более чем у половины моей команды лопнули барабанные перепонки. Мои последние мысли – о моей милой жене. Я убежден, что настал час Страшного суда». Капитан Уотсон с ирландским грузовым судном «Charles Bal» находился всего в 10 милях к югу от вулкана: «Были слышны будто звуки артиллерийского огня с секундными промежутками и потрескивание, вероятно, от выброса осколков в атмосферу… С неба на корабль дождем сыпалась пемза, большими кусками и довольно горячая»[289].

По всему миру барографы зафиксировали изменения атмосферного давления. В течение пяти дней семь раз было отмечено прохождение ударной волны. Поднятая взрывом звуковая волна, по расчетам исследователей, должна была обогнуть земной шар три с половиной раза. Выброшенный вулканом пепел поднялся в верхние слои атмосферы и там за несколько дней рассеялся над всей Землей. Эти мельчайшие частицы преломляли свет, что превращало закаты солнца в потрясающее зрелище – как уже было семьюдесятью годами ранее, после извержения вулкана Тамбора. Газеты по всему миру публиковали письма изумленных очевидцев. «В начале шестого горизонт вдруг вспыхнул багряно-алым, окрасив пурпуром небо и облака. Многим казалось, что где-то на западе большой пожар»[290], – сообщала New York Times. Сила извержения вскоре уменьшилась, и к утру 28 августа 1883 г. Кракатау стих. Однако слабые толчки и взрывы продолжались вплоть до октября. Наконец прекратился и этот шум.

Произошедшее в апреле 1815 г. извержение вулкана Тамбора, расположенного в 1400 км восточнее Кракатау, было значительно сильнее – но было ли оно громче? Лишь немногие свидетельства позволяют судить о силе его звука. Тамбора выбросила в атмосферу 150 км3 вулканического материала – почти в восемь раз больше, чем Кракатау. Число погибших на острове Сумбава, где был расположен вулкан, достигло 48 000 человек, многие десятки тысяч стали жертвами цунами и голода. Очевидно, недостаток свидетельств об этой катастрофе объясняется условиями жизни в ту эпоху, когда она произошла. В 1883 г., когда проснулся Кракатау, в Батавии (Джакарта) уже был телеграф, так что первые сообщения о произошедшем достигли Европы уже через несколько часов, а в течение суток об извержении узнал весь мир. В 1815-м новости из Индонезии шли в Англию или Германию несколько месяцев.

Вероятно, формированию легенды Кракатау способствовало именно изобретение телеграфа, благодаря которому точно можно сказать: извержение 1883 г. следует считать самым громким из достоверно задокументированных событий.

Однако в XIX в. в мире бушевали уже не только стихии. Несовершенная техника, переоценка собственных сил и наивная вера в прогресс превращали Новое время в акустический ад. Еще никогда в истории не происходило такое количество антропогенных катастроф. Взрывы паровых котлов, несчастные случаи на железных дорогах и в шахтах – только начало перечня бед. Его продолжают обрушения мостов, прорывы дамб и кораблекрушения с участием пароходов. Каждая из катастроф уносила такое количество человеческих жертв, которое раньше трудно было даже представить. 19 января 1883 г. принадлежавший компании HAPAG пароход «Cimbria» пошел ко дну, столкнувшись с британским судном возле острова Боркум. Погибли 437 пассажиров, следовавших в Нью-Йорк. На первые полосы газет попали также сообщения о гибели французского пассажирского судна «La Bourgogne» у берегов Новой Шотландии (июль 1898 г.; 565 погибших) и крушении колесного парохода «Lady Elgin» на озере Мичиган (сентябрь 1860 г.; около 400 погибших). Причиной всех этих катастроф было столкновение с другим кораблем – из-за плохой видимости, в темноте или в тумане. Движение транспорта по воде стало слишком плотным, срочно требовалось какое-либо изобретение, которое могло бы сделать его более безопасным. Время от времени происходило нечто вовсе загадочное. 1 марта 1854 г. из Ливерпуля вышел корабль «City of Glasgow» и направился к США. Больше о нем никто никогда не слышал. Пароход почти с 500 пассажирами на борту бесследно исчез на просторах Северной Атлантики.

18 ноября 1857 г. в Майнце взорвалась пороховая башня, разрушив до основания часть города. В тот момент люди уже должны были понимать, насколько это опасно. Еще 200 лет назад, в 1654 г., в Нидерландах прогремел так называемый дельфтский гром – взрыв на пороховом складе, унесший 1200 человеческих жизней. Тем не менее городской совет Майнца решил поместить около 200 центнеров черного пороха и 600 сигнальных ракет в старую городскую башню, никак не обеспечив безопасность хранения. «В пять минут четвертого пополудни внезапно раздался громоподобный звук, – сообщало издание Eilbote в Ландау. – Земля сотрясалась вместе с домами, рушились крыши, полы комнат были усыпаны осколками оконных стекол и зеркал, со стен падали картины – во всем городе царил неописуемый ужас»[291]. В руинах лежал почти весь район Кестрих[97]. «Нет слов, чтобы передать царящее там смятение, – признается один репортер. – Все улицы усыпаны осколками стекла»[292]. 700-килограммовый каменный фронтон пролетел почти полкилометра до площади Балльплац, где попал в нежилую постройку и разрушил несколько ее этажей. Там он лежит по сей день. Рабочие висбаденского глиняного карьера в Доцхайме слышали подземные толчки, находясь в шахте[98]. Трагический итог: по меньшей мере 153 жертвы.

Одной из крупнейших катастроф в истории США был прорыв дамбы в Джонстауне, штат Пенсильвания, 31 мая 1889 г. В течение нескольких недель газеты всего мира публиковали материалы об этом ужасном наводнении; последний раз таких крупных заголовков удостаивались лишь новости об убийстве Линкольна в 1865 г. Одной из причин трагедии стали затяжные дожди, из-за которых напор воды на дамбу усилился и в конце концов прорвал ее. С ужасающим ревом и грохотом поток обрушился в долину, где лежал город. Погибли 2200 человек. Вода сокрушала все на своем пути, будь то повозка, дом или фабрика. Огромная груда обломков выросла у железнодорожного моста, который скрипел и стонал под напором воды, но смог устоять. Когда вода сошла, в образовавшемся у моста завале начался пожар, и замурованные там люди сгорели. «Женщины и дети душераздирающе кричали и звали на помощь», – рассказывала одна из баварских газет. Однако несчастным суждено было «медленно сгореть заживо в этой намытой рекой жаровне»[293]. Газеты сообщали, что среди жертв пенсильванской катастрофы было множество этнических немцев. Шестнадцатилетний Фриц Хесслер, один из переселенцев, находился в доме своих родителей, «когда услышал глухой звук, похожий на шум приближающейся воды. Он сказал об этом отцу, однако тот счел его слова не заслуживающими внимания»[294]. Когда поток воды снес дом, Фриц смог спастись на крыше, как на плоту. Что стало с его семьей, он не знал.

Подлинной причиной катастрофы была халатность. Дамба находилась в сфере ответственности элитного клуба – South Fork Fishing and Hunting Club, членами которого были финансовые гиганты своего времени, такие как сталелитейный магнат Эндрю Карнеги (1835–1919). На расположенном выше Джонстауна озере они занимались своим хобби – охотой и рыбалкой. Хотя всем было известно, что в дамбе бывают протечки, а ее подпорные стенки обветшали, никто не был привлечен к ответственности. Карнеги основал в восстановленном городе библиотеку.

Неуверенность росла, страх перед новыми временами усиливался. Этому немало способствовала переживающая свой расцвет пресса, готовая миллионными тиражами умножить и распространить шум каждой катастрофы. На что вообще положиться в этом новом мире?

Век нервозности: медицина открывает шум

Болезнью будущего станет шум. И когда-то человечеству придется бороться с шумом, как с чумой или холерой.

Роберт Кох (1843–1910)

Эту мысль Роберт Кох, великий бактериолог, открывший возбудителя туберкулеза, и лауреат Нобелевской премии, якобы высказал в последний год своей жизни, страдая тяжелой болезнью сердца. Сейчас мы знаем, что шум негативно влияет на здоровье. В XIX в. это было лишь предположением. Конечно, люди замечали, что сильный шум вредит слуху и может привести к полной глухоте, но как длительная шумовая нагрузка может повлиять на сердце, кровообращение и психическое состояние человека, было еще неизвестно.

Лишь в начале XVIII в. медицина начала серьезно заниматься вопросами влияния шума на здоровье человека. Пионером в этой сфере был итальянец Бернардино Рамаццини (1633–1714), который сейчас считается основателем производственной медицины. По инициативе своего друга Готфрида Вильгельма Лейбница он написал книгу «О болезнях ремесленников» (De Morbis Artificum Diatriba, 1700), которая стала эпохальным событием. Впервые в истории медик посвятил свой труд профессиональным заболеваниям, производственным рискам и опасностям для здоровья рабочих. Сегодня может показаться, что Рамаццини ставит диагнозы неаккуратно и неточно, однако этому итальянцу удалось сделать нечто действительно необыкновенное. Он был первым, кто признал заболеванием вызванную шумом глухоту и тугоухость, указал ее причины и симптомы. Ранее последствия тяжелых условий труда считались проявлением Божьей воли или превратностью судьбы, сопротивление которым было бесполезно. Сильный шум, чудовищная жара, пыль и ядовитые газы считались естественной частью профессии рабочего.

В 1831 г. английский врач Джон Фосброк вновь обратил внимание научного сообщества на эту проблему. В профессиональном медицинском журнале The Lancet, который издается с 1823 г. по сей день, он опубликовал три статьи, касающиеся потери слуха вследствие сильного шума. Фосброк полагал, что это заболевание требует изучения и регулярных обследований, поскольку глухота рабочих является следствием их деятельности и проявляется постепенно. «Слуховое восприятие пациента искажено. Иногда звук кажется ему чрезмерно громким, затем он теряет способность воспринимать низкие тона»[295]. В 1827 г. к нему на прием пришел молодой человек, который был уже пять лет глух на левое ухо и страдал шумом в ушах (этот несуществующий звук был похож на свист чайника). Фосброк отчаянно пытается понять, что с этим делать. «Увеличенные миндалины способствуют глухоте»[296], – предполагает он – пока неверно. Важно, однако, то, что врачи начали осознавать проблему.

Настоящую поддержку фабричные рабочие получили 50 лет спустя. 3 марта 1886 г. на заседании Королевского философского общества Глазго выступил с докладом шотландский врач-отолог Томас Барр (1846–1916) – и тем самым навеки вписал свое имя в историю борьбы с шумом. В течение нескольких лет он изучал жалобы на нарушения и потерю слуха, в первую очередь у рабочих сталелитейной и металлургической промышленности. Во второй половине XIX в. лицо индустриального Глазго уже определяло машиностроение, производство станков и паровых котлов – а рабочие были никак не защищены от производственного шума. Барр скоро пришел к выводу, что проблемы со слухом наиболее распространены среди котельщиков, занятых на производстве паровых машин. Работа этого шотландского врача считается первым в мире квалифицированным исследованием нарушений слуха.

Во время работы котельщики стояли между двумя огромными, несколько метров в высоту, стальными пластинами. Один из них, находясь внутри будущего котла, вставлял в отверстие заклепку и удерживал ее щипцами, второй прижимал ее сверху, а третий бил по ней кувалдой. Грохот был адский, котел вибрировал. Чтобы смягчить боль, пронзающую уши, многие рабочие затыкали их ватой. Другой защиты от шума не было. Особенно страдали мужчины, которые во время удара находились в котле. Едва ли найдется хоть один рабочий, слух которого не подвергся бы необратимым изменениям, писал Барр в своем знаменитом исследовании.

Звон вибрирующего котла бьет по внутреннему уху «с чудовищной силой», грохот пробирает до нутра и повреждает чувствительные слуховые нервы[297]. Барр обследовал 100 рабочих в возрасте от 17 до 67 лет. Результат: 15 человек почти полностью оглохли, они не слышали даже тиканья часов, прижатых к уху. У всех остальных обнаружились серьезные нарушения слуха. Некоторые из них страдали глубокой тугоухостью[298]. Эти мужчины вынуждены были работать в акустическом аду до 14 часов в день. «Глухота котельщика» (Boilermaker’s Deafness) стала первым официально признанным профессиональным нарушением слуха.

Шум действовал людям на нервы в течение долгих столетий. В XIX в. шли оживленные дискуссии на тему, какой вред он может нанести психическому здоровью человека. Начиная с 1869 г. самой распространенной болезнью индустриальной цивилизации становится неврастения – то, что мы сейчас могли бы назвать выгоранием. В Германской империи и викторианской Англии неврастеничные женщины падали в обморок, а интеллектуалов мучили творческие кризисы. Все больше людей страдали от усталости, нервного истощения, депрессий, головных болей, невралгии и панических атак.

Растущей популярности термина «неврастения» немало способствовал американский невролог Джордж Миллер Бирд (1839–1883). Его статья «Неврастения, или Нервное истощение» (Neurasthenia, or Nervous Exhaustion, 1869) стала поводом для широкой дискуссии на страницах газет и профессиональных журналов, а также темой докладов. «Неврастения, или нервное истощение, может стать причиной проблем с пищеварением, головных болей, мышечного пареза, бессонницы, обмороков, невралгии, ревматической подагры и бесплодия у мужчин, а у женщин – вызвать нарушения менструального цикла»[299], – утверждал Бирд в своей знаменитой статье. Он сообщал, что подвергал своих пациентов воздействию слабого электрического тока – электротерапии, что не одобрили многие его коллеги.

Какую роль в истории этой болезни играет шум, оставалось загадкой. Тогда медики считали причиной жалоб на нервное истощение общую сенсорную перегрузку. Многие люди распознавали у себя симптомы неврастении – и отправлялись к неврологам или психиатрам. Спрос на услуги этих врачей был колоссальным, в конце XIX в. заметно выросло число их клиентов и приемных часов, особенно в больших городах. То, что шум усугубляет нервное расстройство, в медицине считалось азбучной истиной, которую можно было не проверять. Слишком незрелыми были методы измерения и диагностики.

Зигмунд Фрейд (1856–1939) избегал классификации неврастении как отдельного заболевания со своей клинической картиной. Тем не менее она оставалась темой публичных обсуждений даже в XX в., и постепенно главной ее причиной стал считаться именно шум эпохи. «Транспорт, оглушительно грохочущий по булыжным мостовым… путем постоянного сотрясения и раздражения нервной системы оказывает на нее столь же многообразное вредоносное воздействие, которое проникает вглубь до самых ганглиев головного мозга»[300], – высказывались эксперты в 1892 г. «Постоянное возбуждение наших слуховых нервов является главной причиной столь распространенной нынче неврастении», – писал колумнист одной мюнхенской газеты шесть лет спустя. Неврастения оставалась модной болезнью, а ее возбудителем был шум. «Тот, кто хотя бы раз страдал катаром среднего уха, кого день и ночь терзали связанные с этим заболеванием звуки, может себе представить, как раздражают нервы шум и суета современной жизни; они подтачивают крепость нервной системы медленно, но верно»[301], – резюмирует другое мюнхенское издание в 1898 г.

В XIX в. жизнь многих горожан превратилась в сенсорный ад, и улучшения ситуации не предвиделось. Им могли бы помочь только технологии шумоподавления, улучшение условий труда или эффективные законодательные меры. Да, первые осторожные попытки ограничить шум некими нормативными актами уже предпринимались ранее. Однако они оставались половинчатыми, обязательными далеко не для всех, и лишь немногие из них действительно соблюдались. До конца XIX в. в Англии, Франции и Германии власти боролись в первую очередь с транспортным шумом и с нарушением покоя граждан ночью. Грохочущие же фабрики оставались неприкосновенными. Слишком сильно и велико было убеждение в том, что индустриализация меняет жизнь людей к лучшему. При этом закон практически никак не защищал рабочих.

К 1900 г. пределы допустимого были достигнуты. Государство и органы правосудия явно не справлялись со своей задачей. Так продолжаться больше не могло.

XX век. Апокалиптический шум

Битва за тишину

Кажется, звучание XX столетия нам отлично знакомо – и в самом деле, это первое столетие, шум которого оказался по большей части сохранен и сейчас доступен для ознакомления. Число изображений и фонодокументов как никогда велико, так что люди могут составить себе точное представление о звучании тех или иных событий. Лицо эпохи 1900–2000-х гг. определяют звуки, которые успели стать акустическими символами. Знакомые почти всем на свете, они позволяют за секунды определить, что происходит – подвиг или катастрофа. Началась новая эра в истории шума.

XX век стал эпохой мобильности. Все пришло в движение – покатилось и помчалось со стуком и грохотом. Самым шумным городом на рубеже столетий был уже не Лондон, а Нью-Йорк; лишь после Второй мировой войны у него появились конкуренты в Азии и Южной Америке. В больших городах Европы тоже было шумно, но они все же уступали североамериканским мегаполисам, где уличный шум значительно усиливался эстакадным транспортом. В европейских городах большее распространение имело метро, так что шум скоростных железных дорог хотя бы отчасти был скрыт под землей. Автомобиль стал воплощением мобильности, а скорость – одним из самых существенных факторов усиления шумовой нагрузки на человека.

https://www.bpb.de/themen/zeit-kulturgeschichte/sound-des-jahrhunderts/209558/kaiser-sound/

35. Речь императора

1904 г. Голос императора Вильгельма II (запись на восковом валике)

Антропогенный шум распространялся все шире. Начиная с 1901 г. он раздавался и с неба, где пионеры воздухоплавания отважно правили своими крылатыми машинами. Чтобы посмотреть на их взлет, собирались тысячные толпы. После 1945 г. в мир ворвался звук реактивного двигателя, благодаря которому рев турбин мог раздаваться даже в самых отдаленных уголках земли. Гул гигантских судовых дизелей оглашал морские просторы, а в подводном мире с громкостью 240 дБ звучали гидролокаторы подводных лодок. Самый громкий техногенный взрыв раздался в 1969 г., при запуске двигателя первой ступени ракеты-носителя «Сатурн-5», которая доставила на Луну первых астронавтов.

Во время двух мировых войн, самых опустошительных в истории, человечество узнало, как звучат смерть и разрушение. Война устрашала, травмировала и губила – и создавала соответствующую акустическую обстановку. Бомбардировки превратили жизнь горожан в ад. Миллионы человек погибли в шумных сражениях, в горящих руинах или в гигантских лагерях смерти при национал-социалистах. Открытие ядерной энергии, по природе своей относительно бесшумной, привело к мощнейшим в истории техногенным взрывам.

Невиданных масштабов достигло не только разрушение, но и созидание – и сопутствующий ему шум. Благодаря организации массового, конвейерного, серийного производства цены существенно снизились. На Западе росло благосостояние широких слоев населения. Все больше людей могли позволить себе покупку граммофона, телефона, автомобиля, а позже – телевизора или стереосистемы. Электроакустика в XX в. стала ключевой акустической технологией. Синтез, усиление, а затем и оцифровка звука имели особенное значение во второй половине столетия.

Наконец, именно в это время шум впервые начали регламентировать, ограничивать и эффективно приглушать. В первой половине XX в. промышленники, большинство врачей и политики еще могли игнорировать шумовую нагрузку и ее опасности, однако дальше отмахиваться от этой проблемы было нельзя. Появились первые движения против шума. Поначалу их успехи были весьма скромными, но они заложили основы гражданских инициатив, протестов против шума аэропортов и кампаний по ограничению транспортного шума в 1970-х. Действенность законодательных мер проявилась лишь ближе к концу XX в., когда общепризнанным фактом стало негативное влияние шума на здоровье людей. В это трудно поверить, но именно тогда мир начал движение назад к тишине.

Союзы сопротивления шуму – восстание привилегированных

Все началось с попытки убежать от шума. В 1903 г. нью-йоркский предприниматель Айзек Райс (1850–1915) и его жена покинули чересчур оживленный Бродвей и построили себе большую усадьбу на Риверсайд-Драйв, вверх по течению Хадсон-Ривер. Однако покоя там они не нашли. Баржи гудели, пароходы свистели, гулкое эхо бродило по мраморным залам особняка. Его хозяйка Джулия Барнетт Райс (1860–1929) писала, что каждый день они слышат огромное количество сигналов. За 24 часа – от двух до трех тысяч, причем чрезмерно общительные корабельщики не умолкают и ночью. Капитаны далеко не всегда использовали клаксон по его прямому назначению – иногда они просто передавали приветы друг другу. Госпожа Барнетт Райс имела высшее образование (она изучала медицину, хотя никогда не работала по специальности) и была незаурядной личностью. Она стала иконой противошумового движения, основав в 1906 г. Общество подавления излишнего шума (Society for the Suppression of Unnecessary Noise). Из всех движений такого рода, образованных до Первой мировой войны, это было самым успешным. Его деятельность принесла плоды уже через год: был принят так называемый Закон Беннета (Bennett Act, 1907), который регулировал и успешно ограничил громкие сигналы паромов и паровых катеров в портах Нью-Йорка. Он стал одним из немногих законов, которые действительно защищали от шума. Нарушителям грозили самые жесткие меры взыскания, вплоть до запрета причаливать в порту.

Затем общество обратилось к другим насущным проблемам. Началась борьба за образование зон тишины возле больниц и школ. Соратником Джулии Барнетт Райс стал известный писатель Марк Твен (1835–1910), который в юности служил лоцманом на Миссисипи и знал об акустическом нахальстве капитанов речного флота не понаслышке. Теперь именно Твен, по предложению основательницы общества, занял пост почетного президента его Детского отделения[99]. Кроме того, союз хотел обезвредить дребезжащие поутру тележки молочников – им следовало обзавестись резиновыми шинами или надеть специальные чехлы на лошадиные копыта (кампания «Молоко без шума», Noiseless Milk). На повестке дня стояла борьба с шумом городских строек и заводских цехов, а также с фабричными сиренами.

Джулия Барнетт Райс, распространяя свои идеи, много путешествовала – сначала по Соединенным Штатам, затем она посетила Европу и Австралию. В ноябре 1908 г. она открыла в Бостоне филиал своего движения и познакомила женский клуб города с граммофонными записями шума нью-йоркских перекрестков, которые сделали для нее студенты. «Консервированный шум», как назвали его в газетах, произвел сенсацию. Услышав за стеной страшный рев граммофона, сотрудники соседнего бюро вызвали полицию. «Консервированный шум был немедленно прекращен»[302], – сообщала New York Tribune об этом происшествии.

Объединение госпожи Барнетт Райс было лишь одним из многих. На рубеже столетий активисты создавали огромное количество сообществ, которые пытались бороться с шумом в европейских, американских и австралийских городах. Сначала это были крошечные группы, обеспокоенные своими локальными проблемами, пестрая смесь из раздраженных буржуа, владельцев недвижимости, социал-романтиков, верующих, интеллектуалов и тех, кому шум просто не давал уснуть. Им не придавали особого значения. В 1902 г. в Лондоне был основан Комитет по борьбе с уличным шумом (Street Noise Abatement Committee), в котором состоял известный тогда писатель Теодор Мартин (1816–1909). Его организаторы жаловались на снижение ценности имущества, проблемы со здоровьем и общую усталость от шума. Хотя Комитет по борьбе с уличным шумом числится в каталоге организаций 1914 г., средства массовой информации перестают его упоминать уже в 1911-м. Похожая судьба была у парижской Лиги тишины (Ligue de Silence), основанной в 1908 г., и ряда других организаций.

https://archive.org/details/78_traffic-background-continuous_gbia0016279b

36. Транспортный шум.

1906 г. Дорожное движение в Нью-Йорке (угол Бродвея и Пятой авеню)

Движение против шума в Германии вплоть до наших дней ассоциируется с одним именем: философ Теодор Лессинг (1872–1933), сын ассимилировавшегося еврея из Ганновера, основал первый клуб борьбы с шумом (Anti-Lärm Verein) в 1908 г. С самого начала по отношению к нему сформировались совершенно противоположные мнения. Для большинства современников сам философ и его сторонники были объектом насмешек и издевательств. Их называли кисейными барышнями и ретроградами. В клубе Лессинга состояло более 1100 человек, многие из которых были художниками, писателями или музыкантами. Как интеллигенты, работники умственного труда, «интеллектуальные батраки» (по словам Лессинга), они страдали от шума настолько, что это начинало сказываться на их профессиональной деятельности. Защита их интересов была основной целью деятельности клуба. Виновные в нарушении тишины были вычислены сразу: рабочие, поденщики, бедняки и нищие, для которых шум был средством социальной борьбы с правящей элитой. «Первоначально он был лишь более изощренным вариантом кулачного права и местью людей ручного труда – людям труда умственного»[303], – заключает Лессинг. Многие его высказывания по нынешним меркам более чем неполиткорректны. Так, он считает, что шумность заложена в национальном характере. «Южанина шум прямо опьяняет. Он шумит самозабвенно»[304], – писал Лессинг в своей книге «Шум» (1908).

Критические высказывания Лессинга иногда звучали чересчур агрессивно и не встречали понимания со стороны его коллег. В 1910 г. он вывел литературного критика Самуэля Люблинского (1868–1910) в сатире, пересыпанной грубыми антисемитскими оскорблениями в его адрес (в частности, по поводу его внешности). Разразился грандиозный скандал. Многие видные литературные деятели, среди которых были Стефан Цвейг (1881–1942) и публицист, будущий президент ФРГ Теодор Хойс (1884–1963), подписали письмо с заявлением протеста. Томас Манн не подписал, но заявил, что хотел бы иным способом «осадить… этого бесстыжего карлика», и написал полемическое эссе «Тот самый доктор Лессинг». Правда, в нем антисемитских клише не меньше, чем в сочинении самого Лессинга. Манн дошел до заявления, что его адресат является «худшим представителем дурной еврейской породы»[305].

Ежемесячный листок клуба сначала назывался «Противник грубиянов» (Der Anti-Rüpel), поскольку в первую очередь обличал хамское поведение окружающих и лишь затем – технический прогресс и связанные с ним звуки. Чтобы сделать свое издание популярнее, Лессинг дал ему новое название – «Recht auf Stille» («Право на тишину») и продолжал нападки на шумных современников. Следующий печатный орган клуба выходил под названием «Ежемесячный журнал по вопросам борьбы с шумом, грубостью и бескультурьем в немецкой экономике, торговле и дорожном движении» (Monatsblätter zum Kampf gegen Lärm, Rohheit und Unkultur im deutschen Wirtschafts-, Handels– und Verkehrsleben) и отличался той же непримиримостью по отношению к нарушителям общественного спокойствия: кричащим мальчишкам-газетчикам, выбивающим ковры домохозяйкам, беспардонным собачникам и кучерам с их колокольчиками.

Некоторые интеллектуалы поддерживали Лессинга. Коллекционер и меценат Карл Эрнст Остхаус (1874–1921), заложивший основы коллекции знаменитого музея Фолькванг в Эссене, писал ему: «Ваша борьба необходима, я много терплю от шума церковных колоколов и часов на башне, но больше всего – от соседнего госпиталя Св. Марии. Кроме того, уличная музыка по средам и пятницам в Хагене»[306]. Многие литераторы писали Лессингу, сетуя на измучивший их шум. Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) хвалил начинания Лессинга и стал членом его клуба. «Вашу борьбу я считаю необходимой и в высшей степени полезной», – писал австрийский поэт. По словам писательницы Ильзе фон Штах, «ей причиняют прямо физическую боль звуки медленно проезжающих мимо телег и щелканье кнутов». Ее коллега Марфа фон Захер-Мазох жила в деревне, однако там были свои источники акустических мучений: «Я не запрещаю людям радости престольных праздников сельской церкви, карусели и тиры; но я не понимаю, зачем так орать, когда вы идете домой в 4 или 6 часов утра». Программу Лессинга также одобрял психиатр Вильгельм Вейгандт: «Лично я страдаю от крика детей на улице, меньше – от шума колесного транспорта. Хуже громыхание и скрежет повозок, как и цоканье лошадиных копыт. Далее – громкий топот и тиканье часов. Мои рекомендации: улучшить дорожное покрытие, устроить отдельные детские площадки, бороться с употреблением алкоголя»[307].

Как и в предшествующем столетии, истерзанные шумом интеллектуалы особо не интересовались страданиями рабочих. В их многочисленных письмах, статьях, докладах и книгах не было ни слова о грохоте фабрик и мастерских, пренебрежении мерами охраны здоровья и защиты от шума, стесненных условиях жизни в шумных бараках. Напротив: ответственность за рост шумовой нагрузки возлагалась именно на рабочих, которые якобы пренебрегали правилами поведения в обществе. «Ломовые извозчики, носильщики, поденщики, занятые лишь тем, что подпирают стены и т. п., являются лишь вьючными скотами среди людей, – цитировал Лессинг слова своего коллеги Шопенгауэра. – Обращаться с ними следует в высшей степени человечно, справедливо, воздавая им по заслугам, со снисхождением и осторожностью; тем не менее не следует дозволять им дерзко шуметь и ставить препоны на пути высших стремлений человеческого духа»[308]. Даже Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) была еще глуха к акустическим проблемам эпохи и не предпринимала ничего, чтобы защитить рабочих от фабричного и транспортного шума. Жаловаться на шум мог только ретроград и мракобес.

Короче говоря, первые борцы с шумом были интеллектуалами, занятыми только собой и своими страданиями.