Помоги проекту - поделись книгой:
Академики, музыканты, писатели и ученые по всему городу разделяли скорбь Диккенса и очень хорошо понимали страдания Лича. Началась ожесточенная борьба, ксенофобские и расистские оскорбления были в порядке вещей. Особенно метили в нищих музыкантов итальянского и французского происхождения, которые говорили по-английски очень плохо или не говорили совсем. В передовицах британского еженедельника The Examiner уличные музыканты назывались дегенератами, «черными гвардейцами из Савойи и немецкими свиньями», издающими «те же звуки, что и сама свинья, с которой они состоят в столь близком родстве»[243]. Один из журналистов лондонской City Press писал, что язык итальянских музыкантов «так же грязен, как они сами». Мужчины «завывают, как обезьяны и павианы, да и выглядят точно так же». В конце концов автор советует читателям: «Никакому лондонцу не следует начинать рабочий день, пока он не заколет, не удушит, не застрелит хотя бы одного из этих горлопанов»[244]. Уличные музыканты возмущали даже Диккенса – того самого Диккенса, который увековечил страдания нищих в своих произведениях вроде «Дэвида Копперфилда».
Эта битва за установление ограничений для деятельности уличных музыкантов готовилась уже более 20 лет, начиная с 1840 г. Дебаты разгорелись с началом регулярной публикации читательских писем в Times. Многих лондонцев все сильнее раздражали музыканты, которые еще в XVII в. начали съезжаться в Англию со всей Европы и могли играть в любое время дня и ночи, прося подаяние. Скрипачи, трубачи, барабанщики, шарманщики со своими плохо настроенными инструментами создали собственную акустическую среду, в которой доминировали резкие звуки и громкие удары, приводившие горожан в бешенство. Именно в те времена родилась британская поговорка: «Дай дудочнику пенни, чтоб играл, – и дай два пенса, чтобы перестал»[245].
Если верить документам, уже тогда существовала организованная группа «музыкальных нищих», которым приходилось работать на покровителя-падроне. Уличные музыканты становились героями гравюр, одна из которых может послужить прекрасной иллюстрацией того, как сильно их деятельность раздражала окружающих. Речь идет о гравюре «Взбешенный музыкант» британского художника Уильяма Хогарта (1697–1764). Перед окном буржуа в парике, упражнявшегося в игре на скрипке, собралась целая компания уличных музыкантов и подняла такой невероятный шум, что бедняге приходится зажать уши. Там есть беременная певица с кричащим младенцем, девочка с трещоткой, флейтист, маленький барабанщик, хрипло кричащий попугай, две дерущиеся кошки и человек с рожком. В устроенную ими какофонию вливается песня молочницы, скрежет инструментов точильщика ножей, крик человека, страдающего зубной болью, а прямо под окном несчастного горожанина стоит писающий мальчик.
Майкл Томас Басс (1799–1884), влиятельный парламентарий и владелец на тот момент крупнейшей в мире пивоварни, окружал себя знаменитостями, подобными Диккенсу, и начал политическую кампанию по ограничению уличной музыки. Басс написал 120-страничную книгу, в которой опубликовал некоторые полученные им письма. «Протест против уличного шума – это не вопрос индивидуальных пристрастий, – полагал некий Марк Лемон. – Речь идет прежде всего о прогрессе, достижимом путем честного труда и смягчения тяжких душевных страданий»[246]. В центре всего труда стояло открытое письмо, в котором Чарльз Диккенс жаловался на музыкантов от имени 27 видных деятелей эпохи. Мужи, «способствующие мирному и благому существованию человечества, сами не могут жить спокойно, поскольку уличные музыканты ежедневно мешают им и докучают, пока не доведут до изнеможения, практически до безумия». Сами же виновники беспокойства – не более чем «бесцеремонные типы, которые играют на громких по природе своей инструментах – оглушительно барабанят, гремят литаврами, терзают струны своей дикарской лютни или скрипучую визгливую шарманку», не забудем также «несносных скрипачей и завывателей баллад»[247]. Начались дебаты, по итогам которых британский парламент издал знаменитый Закон о столичной полиции (Metropolitan Police Act) от 25 июля 1864 г., согласно которому уличные музыканты подлежали наказанию за свою деятельность: их ждал штраф на сумму до 40 шиллингов или заключение на срок до трех суток. Численность артистов резко снизилась. Для борцов с шумом XIX в. это был один из немногих успехов.
Шум, поднятый из-за шума, постепенно переходил в плоскость социальных проблем. Интеллектуалы и респектабельные горожане чувствовали угрозу не только со стороны уличной суматохи, но также со стороны городских низов и мигрантов. Мастерские на задних дворах, кричащие уличные торговцы, гуляющие рабочие, мускулистые мужланы создавали много шума и с удовольствием использовали его в качестве оружия против тех, кто имел образование и стоял выше по социальной лестнице. Многие интеллектуалы считали, что ответственность за фабричный шум тоже лежит на рабочих. Им даже в голову не приходило, что подлинными виновниками являются предприниматели. В протест против шума примешивалось все больше страха перед новым, чужеродным, а также перед рабочими, которые требовали учитывать их голос в решении общественных дел.
https://youtu.be/6HzVi-TWekw?si=sudk4XXX2zLMM0_V
26. Сомнительный инструмент
Шарманка и уличные музыканты, XIX в.
Математик Чарльз Бэббидж (1791–1881) вошел в историю благодаря изобретению аналитической машины Analytical Engine, предшественницы современного компьютера. Однако в настоящее время он больше известен своей борьбой с шумом – прежде всего с шарманками, звуки которых доводили его до белого каления. Более 12 лет он препирался с шарманщиками, бродячими музыкантами и местными властями, чтобы остановить поток ненавистных звуков. В конце концов Бэббидж решил пойти на хитрость и скупить все шарманки, чтобы обрести покой. Однако его перехитрили. Прознав о замысле Бэббиджа, шарманщики стали стекаться к его дому, чтобы продать свои старые инструменты как можно дороже. Математик посвятил этим своим мучителям целую главу мемуаров. «У занятых делом людей уличная музыка отнимает время, а музыкальных приводит в ярость, поскольку она невыносимо дурна», – писал он в 1864 г.[248]. Он приводит список «разрешенных государством орудий пытки», которые особенно его раздражают: шарманки, духовые оркестры, фидлы, арфы, спинеты, флажолеты, литавры, волынки, дудочки, барабаны и трубы. К этому перечню он добавляет человеческий голос в самых разнообразных формах, особенно «расхваливание товаров, религиозное хныканье и псалмопение»[249].
«Подобная музыка, – жалуется Бэббидж, – часто беспокоила меня после одиннадцати и даже после двенадцати часов ночи. Однажды целый духовой оркестр играл пять часов кряду, лишь с небольшими перерывами»[250]. Какого накала достигала борьба ученого с шумом, показывает то, что иногда он натравливал на музыкантов полицию и подавал на них в суд. «Один из них, невероятно упрямый и навязчивый тип с шарманкой, однажды дал мне неверный адрес. После того как я добыл настоящий, его около 14 дней разыскивала полиция, но не нашла. Его патрон, узнав о розысках, отправил его путешествовать по стране. Однажды у самой границы я встретил одного из тех молодчиков, которых частенько выпроваживал со своей собственной улицы»[251].
Ожесточение, с которым математик выступал против шума, сделало его притчей во языцех – и целью намеренных акустических атак. Музыканты с женами и детьми забавлялись тем, что начинали преследовать измотанного ученого, стоило ему выйти за порог. Неизвестные подбрасывали к его двери дохлых кошек, били окна, угрожали ему смертью. Время от времени они прибегали к самому страшному своему оружию: приходили к его дому с трубами и литаврами и шумели что было сил.
Другая трагическая фигура в истории шума – шотландский писатель и историк Томас Карлейль (1795–1881). Он получил прекрасное образование и бегло говорил по-немецки. Этот умный и утонченный викторианец состоял в переписке с Гёте и перевел на английский язык многие его сочинения. Он был автором нашумевших биографий Оливера Кромвеля и Фридриха Великого, а также самого, пожалуй, известного сочинения о Французской революции. Однако многим он запомнился прежде всего своей отчаянной и бессмысленной борьбой с шумом своей эпохи, в ходе которой он сделал несчастными тех, кого больше всего любил.
Многочисленные письма свидетельствуют, что Карлейль сильно страдал от окружающего шума. Игра соседки на пианино, крик петуха, лай собак, стук и скрип упряжек и конок, уличные музыканты – все это становилось причиной беспокойных дней, бессонных ночей и проблем со здоровьем. В отчаянии он писал 2 октября 1843 г. своей жене Джейн Уэлш, что «в этом проклятом шуме невозможно писать ни жизнь Кромвеля, ни какую бы то ни было другую книгу»[252]. Джейн тоже расстраивалась – из-за мужа и из-за того, что раздражающий шум опять отравит ему весь день.
Карлейль обрушивался на музыкантов с громкой бранью, ссорился с соседями и вчинял людям иски о нарушении общественного порядка. Его жена помогала ему, обеспечивала надежный тыл и, как могла, ограждала его от шума окружающих. Она писала письма музыкальной соседке, а «беспокойным Ронки» заплатила пять фунтов, с тем чтобы они избавились от своего петуха и попугая ара. Она была замужем за Томасом Карлейлем 40 лет, и их совместная жизнь была отнюдь не идиллической. Вообще Джейн Уэлш Карлейль была состоявшейся личностью. Она держала известный салон в лондонском Челси, в который были вхожи такие знаменитости, как Чарльз Диккенс и Фридерик Шопен. Однако располагался он не в роскошном особняке, а в типичном английском секционном доме, где соседей разделяла лишь тонкая стена.
О шарманщиках, особенно ему ненавистных, Карлейль писал 8 февраля 1853 г. своей сестре Джин: «И вот венец всего: несчастный ломбардец (загорелый юнец с южной стороны Альп) со своей шарманкой явился, чтобы, вращая ее ручку, намолоть себе кусок хлеба. Возникает вопрос, не следует ли мне если уж не убить его, то вызвать полицию или просто перейти на другую сторону дома, в ванную комнату? Конечно, нужно выбрать последний вариант; я так и делаю, ведь звук шарманки нищего похож на рев осла, и везет ее осел, и играет на ней, с позволения сказать, осел!»
Чтобы спрятаться от шума, в 1843 г. Карлейль обустраивает себе звуконепроницаемую комнатку под крышей, в которой он может не слышать «гром фортепьяно». Его жене Джейн пришлось принять самое активное участие в этой работе. «Моя здешняя комнатка – курьез, подобный которому тебе едва ли приходилось видеть, – писал Карлейль матери 9 ноября 1843 г. – Пространство, отделенное от моей спальни, примерно 7 или 8 квадратных метров, на стенах обои, окно выходит на ухоженный сад, из него видны деревья, вдалеке – дома; сейчас там есть камин, книжная полка, мой письменный стол и стул. Я сижу, возвышаясь над шумом мира сего, полный решимости не допустить ни единого смертного в свой личный уголок; мне в самом деле начинает это нравиться». Однако его надежды были обмануты, комната не решила проблемы. Карлейль продолжал слышать высокочастотные звуки – тише, «но все-таки совершенно ясно», так что его ипохондрическая борьба с шумом продолжалась. «Держаться вдалеке от шума сложно, если вообще возможно. Для такого тонкокожего бедняги, как я, нет ничего хуже этого!» – отметил Карлейль в письме сестре от 8 апреля 1846 г.
Десять лет спустя он перестроил и расширил свою комнату отдыха. Джейн рассказывала своей кузине, как рабочие забивали оконные щели хлопковой ватой. Преисполненный радужных надежд, Карлейль пишет своему брату Джону 27 января 1854 г.: «Теперь мне уже не помешает никакой звук; наш сосед справа обязан соблюдать тишину под угрозой штрафа – это его утихомирит». Увы, не помогло и это. Шум продолжал достигать ушей Карлейля. Джейн со страхом следила за душевным состоянием супруга. Она измотана. «Карлейль не может уснуть в новой комнате, – пишет она кузине. – Его забитые ватой ставни закреплены таким количеством винтов и задвижек, будто в сумасшедшем доме». По ночам он не спит и бродит по дому. Джейн тоже лежит без сна, с колотящимся сердцем, и прислушивается. «Но я боюсь вмешиваться, и даже предлагать какую бы то ни было помощь – а вслед за такими ночами приходят такие же дни!»
Карлейль не понимал, как сильно мучает жену своей чувствительностью к шуму. Лишь после ее смерти – Джейн Уэлш умерла в 1866 г. в возрасте 65 лет – он открыл ее письма и дневники. Глубоко потрясенный тем, как глух он был к ее тревогам и заботам, Карлейль опубликовал письменное наследие той, которую в своих письмах часто называл по-немецки «золотком» или «горячо любимой женушкой».
Генрих Гейне завещал ни в коем случае не хоронить его на парижском кладбище Пер-Лашез – только на Монмартре, «потому что там гораздо тише и меньше беспокойства». Вильгельму Бушу (1832–1908) «сельская тишина» была милее всего, как он писал в 1902 г. после визита во Франкфурт-на-Майне. Поэт вновь и вновь бежал от городского шума в свою вольфенбюттельскую идиллию. Однако и там его настигал шум повседневной жизни. Лязг ножей и вилок, хлопанье дверьми, шум детских игр мешали Бушу и приводили его в ярость, вспоминали много лет спустя его племянники Адольф, Герман и Отто Нёльдеке. Один из величайших философов XIX в. Артур Шопенгауэр (1788–1860) тоже страдал от лишних звуков. Лично он чувствовал себя жертвой пролетариата. В опубликованном в 1851 г. тексте «О трескотне и шуме» он жалуется на рабочий класс. Шум якобы является оружием людей ручного труда против людей умственного труда. Его тезис: наименее восприимчивы к шуму те, кто так же мало чувствителен к «поэзии и произведениям искусства, короче говоря, ко всем впечатлениям духовного характера». Иначе говоря: глупые и необразованные люди надежно защищены от воздействия громких звуков. У Шопенгауэра наготове даже физиологическое объяснение: «Это зависит от косности и тяжеловесной структуры их мозгового вещества»[85][253].
Лишь немногие интеллектуалы открыто выражали свое беспокойство из-за возможного влияния шума на других людей. Для писателя Эмиля Золя (1840–1902) шум был символическим выражением тягот его эпохи, которые могут угрожать самому существу человека. В частности, он полагал, что железнодорожный транспорт, как грубое насилие над чувствами, является причиной психических расстройств, глухоты и прочих болезней. Его роман «Человек-зверь» (1890) – это притча о современности и шуме. Действие происходит на железной дороге между Парижем и Гавром. Свист паровозных гудков, мерный грохот, мелкая дрожь сопровождают и символически отражают злодеяния людей, окружающих машиниста Жака. В этих акустических декорациях разыгрывается шокирующая драма насилия, интриг, убийства, ревности и психической деформации. Здесь звуки возвещают не прогресс, ведущий к лучшей жизни, а гибель, разрушение, катастрофу.
Паровоз – не достижение, не благо цивилизации, а ревущее исчадие ада. В шесть часов утра на вокзале, пока готовится к отправлению скорый поезд Париж – Гавр, начальник станции Рубо строит план убийства опекуна своей супруги, совратившего ее еще девочкой: «Из глубины этого погруженного во мрак хаоса доносились всевозможные звуки, слышалось мощное, лихорадочное дыхание паровозов, раздавались резкие свистки, напоминавшие пронзительные крики насилуемых женщин»[86]. Упомянутый опекун станет лишь одной из множества жертв. В последней сцене романа поезд везет французских солдат на фронт Франко-прусской войны (1870–1871). Машинист Жак и его кочегар начинают драку и падают на рельсы, теперь паровозом никто не управляет, а он продолжает нестись сквозь ночь, увозя вагоны с поющими солдатами, которых ждет отнюдь не светлое будущее. «Что ему было до жертв, раздавленных на его пути! Несмотря ни на что, он стремился к будущему, стоило ли обращать внимание на пролитую кровь!»
Золя жил прямо у железной дороги, проходившей через Меден, к северо-востоку от Парижа. Возможно, именно она вдохновила его на создание этого романа. Его отец Франсуа Золя был одним из тех, кто стоял у истоков истории железнодорожного транспорта. Как инженер, состоящий на службе у австрийского императора, он участвовал в строительстве первой линии дальнего следования, проложенной в Европе. Дом Эмиля Золя, в котором теперь находится музей писателя, расположен прямо у рельсов – всего в 40 метрах от рева и грохота поездов.
Под высоким напряжением: когда электричество усиливало шум
У нас перерыв. В нашем уголке сейчас тихо, а сверху по-прежнему грохочет гром. Наконец я могу дать отдых руке. Сам господин Эйфель поднялся к нам на первую платформу, и бригадир, оживленно жестикулируя, объясняет ему проблему. Эйфель стоит в своем длинном пальто, молчит, только кивает. Я не могу разобрать, что говорит ему бригадир, потому что мужчины возле меня работают очень громко. Каждый удар по заклепке – будто удар в набат, и вся наша платформа вздрагивает. Даже не знаю, о чем разговор, ведь работа, собственно говоря, идет по плану. Вчера мы вогнали более 800 заклепок, раскаленных до такой степени, что мне стало страшно, не растекутся ли они. Старый Бертран насмешливо улыбается своим беззубым ртом. Он заметил затычки в моих ушах. Они жесткие и давят, зато хорошо защищают от шума. Пусть себе смеется – он почти оглох, а я не хочу повторить его судьбу. Эйфель кивает в последний раз, после чего начальник поворачивается к нам и дает знак продолжать работу. Молодой Элиан держит раскаленную заклепку щипцами, огромный бельгиец бьет по ней. Грохот невероятный, я бы с удовольствием отдал юноше пару новых ушных шариков, но у меня только одна пара. Я придерживаю конец стержня и слежу, чтобы он более-менее ровно держался в отверстии. Каждый раз по восемь ударов, затем небольшая пауза, чтобы накалить докрасна стержень следующей заклепки. Еще шесть часов за работой, и я наконец смогу отправиться к своей милой Мари.
Шум очень тесно связан с прогрессом, а зародыш его может нести в себе любая технология, даже та, от которой этого никак не ожидаешь. Движение электронов, само по себе абсолютно тихое, лежит в основе некоторых оглушительно громких феноменов. Газ в первых энергосистемах Нового времени тек по трубам, приглушенно гудя. Только если он начинал шипеть, требовалась крайняя осторожность. И современная система коммуникаций, которая охватывает всю планету и позволяет нам 24 часа в сутки обмениваться самыми разными звуками, покоится на беззвучных основах, заложенных учеными и изобретателями XIX в.
В XIX в. газ и электричество постепенно стали важнейшими факторами модернизации наряду с энергией пара. Новые технологии развивались и распространялись по миру с головокружительной скоростью, радикально меняя его акустический облик. От первых опытов британца Уильяма Мёрдока (1754–1839) с фонарем, в котором горел наполненный газом свиной пузырь, до освещения его собственного дома – 1792 г. – прошло всего несколько лет. В 1816 г. на улицах Лондона стояло уже более 7000 газовых фонарей, а несколько лет спустя уже 50 английских городов обзавелись своими газовыми заводами. За ними последовали Париж (1820), Ганновер (1825), Берлин (1826). Ранее улицы больших городов освещали тусклые фонари, наполненные рапсовым маслом или нефтью.
Газ, который получали преимущественно при перегонке каменного угля, внезапно превратил ночь в день – и самым непосредственным образом повлиял на ее акустический облик. Теперь окончание дня могло вовсе не означать наступление покоя и тишины. Суета и бурная деятельность сместились на вечернее и ночное время. В XIX в. население некоторых городов больше не могло рассчитывать на отдых с наступлением темноты. Комендантский час стал достоянием прошлого, улицы практически никогда не пустовали. Ночным гулякам больше не приходилось носить с собой фонари, торговля и дорожное движение могли продолжаться и после захода солнца, а строительные работы оказалось даже удобнее проводить ночью, потому что в это время суток дороги были свободнее. Та ночная жизнь, которую мы ведем сейчас, стала возможна только после внедрения газового освещения в городах, а появившееся позже электричество еще ускорило данный процесс. Во второй половине XIX в. росло количество жалоб на нарушение ночного покоя. В 1854 г. жителям Мюнхена в течение нескольких недель мешали «музыканты, подолгу играющие ночью в саду». После этого Королевское управление полиции запретило исполнение «музыки на каких бы то ни было духовых инструментах во всех заведениях общественного питания»[254]. В 1868 г. в Аугсбурге фабричные рабочие воспротивились организации «ночных увеселений владельцем кофейни», поскольку им нужно было утром рано вставать[255]. По их словам, «ни один патруль» полиции «совершенно непостижимым образом» не обнаружил «ни следа подобных безобразий».
Процесс открытия электричества проходил так же стремительно. Первую работающую батарею изобрел итальянец Алессандро Вольта (1745–1827) в 1800 г., а в 1837-м уже появился первый электродвигатель постоянного тока. Начиная с 1880 г. по всему миру стали возникать первые локальные электросети, которые работали от постоянного тока, – технология, которую в США продвигал Томас Альва Эдисон (1847–1931). Однако подлинный прорыв в системе электроснабжения ознаменовали разработки в области переменного тока, проведенные Николой Теслой (1856–1943) и соперником Эдисона Джорджем Вестингаузом (1846–1914). На промышленной выставке 1879 г. в Берлине мир впервые увидел электрифицированную железную дорогу[87]. В том же году Вернер фон Сименс (1816–1892) впервые употребил термин «электротехника», а плотник одного из лионских театров получил первое в истории смертельное поражение током: он нечаянно коснулся провода под напряжением 250 вольт[256].
https://youtu.be/k8lXOnsvD80?si=KNmDG12gIAqyJyr0
27. Шумные электроны
Электричество (Немецкий музей в Мюнхене), XIX в.
Какой шум может создавать сам по себе тихий поток электрических частиц, нагляднее всего демонстрирует экспозиция отдела высоковольтного напряжения в Немецком музее Мюнхена. Когда старший сотрудник зала демонстраций начинает повышать напряжение, в воздухе слышно интригующее потрескивание. На отметке 280 000 вольт происходит электрический пробой – взрыв, глубокий рокот, резкий металлический звук, будто работает гигантская электробритва. В этот момент большинство взрослых и почти все дети зажимают уши. Молнии бьют как плети, они оглушительно трещат и грохочут. Это похоже на шум проливного дождя, только в тысячу раз громче – настоящий акустический ад, который может продолжаться бесконечно, пока хватает тока. Демонстрация заканчивается ударом лабораторной молнии – электрического разряда напряжением 1,2 мегавольта и силой тока 3000 ампер. Теперь уши зажимают все. И все видят самое серьезное свидетельство намерений человека подчинить себе силы природы. Молния, этот вековечный символ всемогущества богов, создается в лабораторных условиях и служит людям в устроенном для них развлекательном и поучительном зрелище.
Начиная с XIX в. именно электрический ток формировал акустический облик мира: благодаря ему гудели электродвигатели, потрескивали электростанции, стучали и клацали телеграфные приборы. Благодаря ему возникли радиоэлектроника и телефон, а впоследствии – радио и кинематограф. Электрические дверные звонки (1831) разместились у входных дверей. На улицах появились электрические фонари – сначала они сосуществовали с газовыми, а впоследствии полностью вытеснили их. В ночи горели огни реклам. Самые разные приборы привносили новые звуки в жилище. Холодильники (1876) гудели, потолочные вентиляторы (1882/87) свистели. А в 1890 г. в Лондоне загрохотала первая электрифицированная линия метро – Железная дорога Сити и Южного Лондона (City and South London Railway), которая стала предшественницей всемирно известного Лондонского метро (London Underground). Хотя подлинная эпоха электроэнергии наступит лишь в XX в., ее основы были заложены самое позднее в 1890 г.
В конце XIX в. люди надеялись, что электричество сделает мир не просто комфортнее, но и тише. Оно должно было приглушить шум, поднятый паровыми машинами, фабриками, двигателями внутреннего сгорания. «Электрическая железная дорога» в Берлин-Лихтерфельде стала первой на свете трамвайной линией, работавшей на электрической тяге. Она «прекрасно зарекомендовала себя», писала Coburger Zeitung в мае 1881 г., вскоре после ее открытия[257]. Берлинцы были в восторге от этой 2,5-километровой линии. Маленький, будто из детского аттракциона, трамвайчик с электровозом был рассчитан на 20 пассажиров. Ни цокот лошадиных копыт, ни бряцанье сбруи не мешали наслаждаться поездкой. «Электрический двигатель расположен в полу между колесами, работает бесшумно, почти невидим, совершенно не бросается в глаза», – удивлялись журналисты. Электрическому трамваю, полагают они, «суждено большое будущее»[258].
Эту замечательную новинку разработал не кто иной, как Вернер фон Сименс. В 1883 г. новый транспорт появился в Вене и в английском Брайтоне, а затем и во многих других городах по всему миру. Однако возложенных на него надежд он не оправдал. Напротив, «электричка», как ее стали называть, оказалась неожиданно шумной: ее колеса стучали по рельсам, она скрипела и скрежетала на поворотах, монотонно и раздражающе звенел ее электрический звонок. Не следует забывать также о сотнях тысяч пассажиров, которые ежедневно перемещались на новом транспортном средстве. Шум города только усиливался.
Некоторые даже сейчас считают электричество весьма подозрительным. Однако в XIX в. люди были в восторге от того, как радикально оно изменило сферу коммуникации. Передавать новости быстро, почти молниеносно было тысячелетней мечтой человечества – и наконец она исполнилась. Колыбелью этого эпохального открытия стали не США, а немецкий городок Гёттинген. Именно здесь в мае 1833 г. в одном из помещений университета Карл Фридрих Гаусс (1777–1855) и его коллега Вильгельм Эдуард Вебер (1804–1891) начали использовать первый в истории электромагнитный телеграф – деревянный треножник с металлическим листом, рычагами и проводами. Этот знаменитый телеграф Гаусса – Вебера стал началом новой эпохи: путь к изобретению телефона, радио и интернета открылся именно тогда.
В конце марта 1833 г. двадцатидевятилетнему Веберу пришлось поработать альпинистом. Ему потребовались все его силы и ловкость, чтобы проложить 1,1 км двухжильного кабеля с крыши физического кабинета Гёттингенского университета через башню церкви Св. Иоанна к городской обсерватории, где располагался кабинет Гаусса. Ни одна живая душа ничего не услышала, когда в один из пасхальных дней 1833 г. двое ученых впервые связались друг с другом по телеграфу. Электромагнитная катушка передавала импульс магнитной палочке, находящейся в обсерватории, и заставляла ее двигаться вправо или влево. Гаусс и Вебер заранее разработали код для передачи сообщений. Какого содержания была первая в мире телеграмма, точно неизвестно. Традиционно считается, что в ней были два слова: «Михельманн придет». Добавляют, что упомянутый Михельманн, университетский привратник, добрался до обсерватории раньше, чем переданное Вебером Гауссу предупреждение.
Впрочем, возможно, содержание первой телеграммы было более глубокомысленным. «Знание прежде мнения; бытие прежде видимости» – такие слова обнаружили историки в рукописных заметках Гаусса, касающихся его телеграфного кода. Подсчеты современных исследователей показали, что передача сообщения длилась четыре с половиной минуты, а Гаусс был уверен, что он изобрел нечто новаторское и невероятно важное. В ноябре 1833 г. он писал своему другу, бременскому врачу Генриху Кристиану Маттиасу Ольберсу, что они с Вебером уже обменялись множеством «слов и небольших фраз»: «Этот способ телеграфирования имеет то приятное преимущество, что его использование возможно в любую погоду и время суток… Я уверен, что с применением достаточно крепкой проволоки таким же способом можно будет мгновенно передавать сообщения из Гёттингена в Ганновер или из Ганновера в Бремен»[259].
Человеком, который усовершенствовал изобретение Гаусса – Вебера, вывел его на рынок и сделал популярным по всему миру, стал американский художник и дизайнер Сэмюэл Морзе (1791–1872). В 1837 г. он прикрепил к мольберту бумажные полоски и маятник, который приходил в движение при подаче электромагнитного импульса. Знаменитый писк телеграфного аппарата и морзянка появились лишь без малого десять лет спустя, в мае 1844 г., когда между Вашингтоном и Балтимором была налажена первая в истории действующая телеграфная связь. 24 мая 1844 г. изобретатель лично отправил по ней первое сообщение с помощью запатентованной им азбуки Морзе: «What hath God wrought» («Чудны дела Твои, Господи»). Этот библейский стих, превращенный в точки и тире, отправился из зала Верховного суда вашингтонского Капитолия в Балтимор, 60-километровое расстояние он преодолел всего за несколько секунд.
Писк аппарата Морзе стал символом Нового времени. Он означал прогресс – и сообщал о войнах и катастрофах. Он сближал людей – сначала горожан, а затем и жителей сельской местности. Он объединял континенты. Наступала эпоха глобальной коммуникации в реальном времени.
Уже в 1850 г. началась прокладка подводных телеграфных кабелей. Первый из них протянулся от Дувра до Кале, установив сообщение между Англией и Францией. Попытки связать Европу с Северной Америкой многократно терпели неудачу. Кабель или рвался, или ржавел, или же не хватало кораблей, которые могли бы взять на борт огромный моток медной проволоки. В 1866 г. эстафету принял «Great Eastern», переоборудованный в кабельное судно. Мировая общественность напряженно следила за его путешествием по Атлантике. «418 миль кабеля проложены, – сообщали находившиеся на борту инженеры 5 сентября. – Изоляция и связь превосходные. Погода хорошая. Все в порядке»[260]. Через несколько недель они закончили свою работу. С 1866 г. между островом Валеншия на юго-востоке Ирландии и головной станцией в деревне Хертс-Контент на Ньюфаундленде существовала стабильная телеграфная связь. Этой линией пользовались целых сто лет, до 1966 г. В год смерти Морзе – 1872-й – мир уже был опутан плотной сетью телеграфных кабелей.
Хотя успехи были потрясающими, изобретатели XIX в. не желали останавливаться на достигнутом. Экспериментальное доказательство существования электромагнитных волн гамбургским физиком Генрихом Герцем позволило начать разработки в области беспроводной коммуникации. То, что весь мир начал слушать новости по радио, является заслугой одного молодого итальянца из Болоньи, который разработал новую технологию передачи информации – сначала лишь звуковых сигналов, затем и человеческой речи. Его звали Гульельмо Маркони (1874–1937). Уже в двадцатилетнем возрасте он конструировал первые передатчики и приемники, а в середине 1896 г. запатентовал свое изобретение в Великобритании[88]. В 1899 г. ему удалось установить радиосвязь через Ла-Манш, а 18 января 1903 г. – совершить настоящее чудо. Он построил станцию приема и передачи радиосигнала с 60-метровыми мачтами на мысе Кейп-Код (США) и установил оттуда связь со станцией в Корнуолле (Англия). Президент Теодор Рузвельт и король Эдуард VII радостно обменялись приветствиями.
Несколько дней спустя в Нью-Йорке состоялся торжественный банкет в честь этого события. Вместо цветов длинные столы украшали маленькие аппараты Маркони (приемники и передатчики), которые должны были продемонстрировать гостям возможности нового изобретения. Среди приглашенных был и Томас Альва Эдисон, который сел к одному из приборов и начал общаться с Маркони. Попискивая, беспроводной передатчик отправлял сообщение на другую сторону зала; многочисленные почетные гости затаили дыхание. «Хорошо ли Вы покушали?» – протелеграфировал Маркони через стол своему знаменитому гостю, на что тот отвечал: «Неплохо, а Вы?»[261] Редкостная банальность. Обычно сообщения были серьезнее. Вскоре после полуночи 14 апреля 1912 г., когда «Титаник» столкнулся с айсбергом, его радист Джек Филипс, сотрудник компании Маркони, по приказу капитана Эдварда Смита передал сигнал бедствия CQD (Come Quick, Danger) и вслед за ним – «ss titanic ran into iceberg. sinking fast» («пароход титаник столкнулся с айсбергом. быстро тонет»). Его коллега Гарольд Брайд посоветовал ему подавать сигнал иначе – три точки, три тире, три точки: SOS. Возможно, это наш последний шанс, якобы сказал Брайд Филипсу. До того момента оба радиста были заняты в основном тем, что передавали приветы отдыхающих пассажиров друг другу. В два часа ночи капитан последний раз вошел в радиорубку и освободил радистов от их обязанностей. Оба нашли себе место в складной шлюпке, но, когда «Титаник» стал погружаться под воду, поднятая им волна опрокинула и перевернула лодочку. Брайд сумел забраться на нее и спасся, а Филипс – первый на свете радист, передавший сигнал SOS, – погиб в водах Атлантики.
Маркони предложили бесплатный билет на первый рейс, однако он не принял предложение. Ему нужно было работать, поэтому он забронировал себе место на «Лузитании», которая отплыла на три дня раньше «Титаника».
https://youtu.be/snkwsU98QlQ?si=FVq1G2aQZmEPeMx-
28. Писк телеграммы
1912 г. Последние сигналы из радиорубки «Титаника» (имитация)
От потока радиотелеграмм было рукой подать до передачи звуков, голосов и даже музыки. Изобретение телефона стало кульминацией технического прогресса XIX в. Впервые в истории люди могли говорить друг с другом, даже если их разделяло значительное расстояние. Сначала качество звука было плохим, однако слова собеседника были слышны достаточно ясно и отчетливо. Просто чудо – даже на фоне той богатой сенсациями эпохи.
В 1877 г. немецкие газеты опубликовали первые сообщения о новом «говорящем телеграфе» из Америки. 12 января 1881 г. в Берлине начались испытания первой публичной телефонной сети с 48 коммутаторами – сенсация для жителей столицы. За Берлином последовали Мюльхаузен, Гамбург и Штутгарт. «Потрясающе отчетливо» слышно пение из Оперы, сообщала одна из мюнхенских газет об установленном «американском микрофоне», который передавал звук в Главное почтовое отделение Мюнхена, на расстояние 7 км[262]. В 1889 г. в Берлине насчитывалось уже 10 000 телефонных подключений, а через двадцать лет – уже более миллиона во всей империи. Начался век телекоммуникаций.
Вместе с телефоном в жизнь людей вошел совершенно новый опыт. Теперь новости врывались в их жилище без предупреждения, без стука в дверь, без церемоний. Телефонный звонок был просто предназначен для того, чтобы нарушать тишину и покой личного пространства.
https://www.firstsounds.org/sounds/Scott-Feaster-No-44.mp3
29. Мелодия из консервной банки
1860 г. Народная песня «В лунном свете» (Au clair de la Lune, запись на фоноавтограф)
Вплоть до середины XIX в. звук был неуловим – отзвучав, он мог больше никогда не повториться. Все изменил один француз, который зарабатывал себе на жизнь печатью и продажей книг. Его звали Эдуард-Леон Скотт де Мартенвиль (1817–1879), и в 1857 г. в Париже он изобрел фоноавтограф. Это был первый в истории человечества аппарат, который мог записывать звук. Прибор Скотта состоял из конуса-рупора, мембраны, покрытого копотью черного цилиндра и свиной щетины. Правда, проигрывать записанное он не умел. Хотя изобретательный книготорговец так и не смог послушать собственные звукозаписи, следующим поколениям это удалось. 9 апреля 1860 г. Скотт записал французскую народную песню «Au clair de la Lune», а в 1861 г. отдал результат на хранение во Французскую академию наук. В 2008 г. специалисты смогли расшифровать следы звуковых волн на цилиндре, так что теперь мы можем услышать самую старую аудиозапись человеческого голоса. В интернете она доступна каждому. Звук похож скорее на жужжание насекомого, но это все равно потрясающе.
Устройство, которое могло не только записывать, но и воспроизводить звук, смог сконструировать лишь легендарный американец Томас Альва Эдисон – ровно через двадцать лет после Скотта де Мартенвиля. В патенте, выданном в декабре 1877 г., Эдисон называл свой фонограф «говорящей машиной». Чтобы записать звук, нужно было привести в движение цилиндрический барабан (фонографический валик), покрытый оловянной фольгой, на которой игла, связанная с мембраной звуковой коробки, выдавливала винтовую канавку переменной глубины (позже фольгу на валике заменил слой воска). Первым словом, которое фонограф сохранил на века, стало произнесенное самим Эдисоном «Hello». Чтобы воспроизвести сделанную таким образом запись, требовалась уже другая звуковая коробка – предшественница современных стереосистем и MP3-плееров. Все эти изобретения изумляли и привлекали внимание, однако у них был один существенный недостаток. Они оставались предметом роскоши, дорогим и труднодоступным. Большинство людей могли ни разу не испытать это странное, немного жутковатое ощущение – слышать бестелесный голос или сыгранную на невидимых инструментах музыку.
https://archive.org/details/EDIS-SCD-02
30. Бестелесные голоса
1877 г. Томас Альва Эдисон, «Mary Had a Little Lamb», запись 1927 г.
Недавно был обнаружен потрясающий фонодокумент, который прежде считался утерянным. Эту запись сделал Адельберт Теодор Вангеманн (1855–1906), ассистент Эдисона. 7 октября 1889 г. он был принят рейхсканцлером Германии Отто фон Бисмарком в его замке Фридрихсру у Гамбурга. Вангеманн явился с необычной просьбой: он хотел, чтобы великий политик сказал что-нибудь в рожок фонографа, и показал ему необычную машину. Пожилой господин не заставил себя упрашивать. Для начала он продекламировал текст английской народной песни «Three Jolly Rogues», потом процитировал стихотворение Людвига Уланда, студенческий гимн «Gaudeamus igitur» и фрагменты «Марсельезы». В 2012 г. американские ученые обнаружили эту запись в архиве, и сейчас ее вновь можно услышать – правда, стоит большого труда понять, что именно говорит канцлер.
https://home.nps.gov/media/video/view.htm?id=2C341906-155D-451F-6779B4CF633B8F7E
31. Исторические слова
1889 г. Говорит Отто фон Бисмарк (фонограф Эдисона)
Две недели спустя Вангеманн запечатлел на восковом валике голос Гельмута Карла Бернхарда фон Мольтке (1800–1891). Это единственная запись, на которой мы можем услышать голос человека, рожденного еще в XVIII в. Ирония судьбы: при жизни Мольтке считался немногословным человеком и имел прозвище Молчун. Голос восьмидесятилетнего генерал-фельдмаршала звучит по-военному четко и молодцевато, когда он расхваливает фонограф: «Это новейшее изобретение господина Эдисона поистине достойно удивления. Благодаря телефону[89] даже тот человек, который давно лежит в могиле, может возвысить свой голос и обратиться к новому времени». А в декабре 1889 г. Вангеманн был в Вене и там сделал первую в истории запись фортепьянного концерта: великий композитор Иоганн Брамс играл собственное произведение, Венгерский танец № 1.
Телефон, телеграф, фонограф, газовый мотор, автомобиль, швейная машина, лифт, даже электрический стул – все эти изобретения впервые демонстрировались публике на всемирных промышленных выставках, которые были символом прогресса той эпохи. Первую из них открыла королева Виктория 1 мая 1851 г. в лондонском Гайд-парке. Это был парадный смотр всего, что светится, ездит и шумит. «С этого момента машины и человеческий дух становятся победителями и покорителями мира», – резюмировала одна из немецких газет[263].
Венцом века инноваций стала Всемирная выставка 1889 г. в Париже. Построенная для этого мероприятия Эйфелева башня станет иконой XIX в., но тогда этого еще никто не предполагал. Строили ее два года. Стук молотов со стройплощадки на Марсовом поле гремел над Сеной и был слышен на большом расстоянии. Забивать раскаленные клепки – занятие само по себе громкое, а металлическая конструкция была отличным резонатором, существенно усиливавшим звук. С января 1887 до марта 1889 г. в центре Парижа творилось нечто поразительно хаотичное, шумное, грязное, но в то же время восхитительное. Шум стройки, впрочем, людей особенно не возмущал. Предметом дискуссий стала сама аскетичная конструкция. Эйфелева башня, этот обнаженный железный скелет, стала маяком шумного Нового времени, символом индустриализации, прогресса, развития технологий. Ее облик, ее агрессивная мощь буквально кричали о том, что человек может все.
Александр Гюстав Эйфель (1832–1923), по образованию химик, строил мосты, вокзалы, церкви и виадуки, прежде чем ему удалось поучаствовать в создании другого великого символа. Он разработал проект опорного каркаса статуи Свободы и после этого стал признанным корифеем идеологически заряженной архитектуры. Однако идея несущей конструкции Эйфелевой башни принадлежала не самому Эйфелю, а одному из инженеров его бюро – эльзасцу Морису Кешлену (1856–1946). Именно он сделал первый набросок, из которого вырос план, возможно, самой знаменитой в мире постройки. Башню собрали более чем из 18 000 деталей, изготовленных из низкоуглеродистого кованого железа. Соединить их методом сварки было нельзя – только склепать, для чего рабочим потребовалось 2,5 млн стальных заклепок. Башню собирали из готовых деталей, как конструктор. Рабочие, которые занимались клепкой (на тот момент, пожалуй, самым громким видом деятельности на стройке), были организованы в группы по четыре человека. Один нагревал заклепку на переносном горне, второй брал ее щипцами и вставлял в заранее просверленное отверстие. Самая ответственная и шумная работа была у двух оставшихся: третий рабочий удерживал раскаленную головку заклепки в отверстии, а четвертый бил по ней кувалдой, формируя с другой стороны замыкающую головку.
https://home.nps.gov/media/video/view.htm?id=2C35B859-155D-451F-67545AF1BDA6C9AC
32. Говорит великий молчун
1889 г. Гельмут Карл Бернхард фон Мольтке (фонограф Эдисона)
Башня должна была стоять у входа на промышленную выставку и напоминать о столетнем юбилее Французской революции. Однако уже во время строительства выяснилось, что многим парижанам эта постройка не по душе. 14 февраля 1887 г. французские интеллектуалы, среди которых были Александр Дюма и Ги де Мопассан, опубликовали открытое письмо «против возведения бесполезной и чудовищной башни Эйфеля в центре нашей столицы». Башня «опозорит Париж», над ней будут смеяться многочисленные заграничные гости. Она похожа на «огромную черную фабричную трубу, которая своей варварской массивностью» задавит Нотр-Дам и другие архитектурные сооружения[264].
«И в самом деле, она некрасива», – высказался репортер одной из немецких газет, посетив строительную площадку за год до открытия башни[265]. Однако, в отличие от французов, немецкие наблюдатели были уверены, что ее ждет успех. «Можно рассчитывать на то, что многие сотни тысяч из миллионов посетителей выставки осмелятся подняться вверх, хотя это удовольствие обойдется им недешево». Тогда еще всерьез рассматривались планы разместить на Эйфелевой башне «огромные эоловы арфы, китайские гонги с огромными колотушками и трубы, которые образовывали бы гармонику», так что «могла бы все время звучать музыка ветра – от зефирного пианиссимо до бурного фортиссимо». Так что башня нашумит и без парламентских дебатов, заключает корреспондент. «Ведь подлинная и, пожалуй, единственная цель всего этого рукотворного чуда – создавать шум»[266].
Еще выше, еще больше, еще громче – казалось, ничего невозможного больше нет. Летописцем индустриального века и его шума стал писатель Жюль Верн (1828–1905). Фырчащие, мерно стучащие, пыхтящие, шипящие, грохочущие машины, рожденные его провидческой фантазией, обогатили не только его литературные произведения. Они сформировали эпоху прорыва, век технологий и связанных с ними надежд на лучшую жизнь, а кроме того, предвосхитили будущее. В «Путешествии к центру Земли» (1864) рокочут вулканы и мерцают шаровые молнии, в романе «Двадцать тысяч лье под водой» (1869–1870) капитан Немо погружается в морские пучины на подводной лодке «Наутилус», а герой «Вокруг света за 80 дней» Филеас Фогг использует все транспортные средства своего времени – пароходы разного типа, железные дороги, аэростат; подгоняют его телеграммы-молнии, летящие из Америки в Европу по только что проложенному трансатлантическому кабелю.
В романе «С Земли на Луну» (1865) Жюль Верн, предвосхищая космические полеты, заимствовал идеи из арсенала современной ему военной техники, которая в 1860-х гг. переживала свой расцвет. Чтобы отправить на Луну людей, балтиморский Пушечный клуб строит во Флориде гигантскую пушку и заряжает ее пироксилином. Снарядом является капсула, в которой находятся три человека и две собаки. Выстрел из пушки производит сильнейшие опустошения. «Раздался ужасный, неслыханный, невероятный взрыв! Невозможно передать его силу – он перекрыл бы самый оглушительный гром и даже грохот извержения вулкана. Из недр земли взвился гигантский сноп огня, точно из кратера вулкана. Земля содрогнулась, и вряд ли кому из зрителей удалось в это мгновение разглядеть снаряд, победоносно прорезавший воздух в вихре дыма и огня»[90][267].
Осматривая Всемирную промышленную выставку 1867 г. в Париже, немецкий писатель Фридрих Вильгельм Хаклендер (1816–1877) оказался в огромном выставочном зале, где гигантские паровые агрегаты с помощью тяжелых ремней трансмиссии приводили в движение множество станков. «Удивительно, как быстро мы привыкли к рыку, свисту, жужжанию и стрекоту машин, – писал популярный тогда автор. – Так, с чувством некоего щемящего страха смотрели мы на крупповскую пушку из литой стали с ее остроконечными фугасными снарядами весом тысячу фунтов каждый, ведь один-единственный выстрел из такого орудия мог уничтожить все эти творения человеческого духа»[268].
Уже через три года эти пушки действительно ударят по Франции.
Как звучала война индустриальной эпохи
В результате промышленной революции война стала звучать по-другому. Ураганный огонь и многочасовые перестрелки с укрепленных позиций пришли на смену классической маневренной войне и полевым сражениям, в которых был так успешен Наполеон еще в начале века. Крымская война (1853–1856), Гражданская война в США (1861–1865) и Франко-прусская война (1870–1871) уже предвосхищали будущее. Это были первые войны на истощение, в которых использовалось новое оружие, обладающее колоссальной разрушительной силой.
Когда Лев Толстой (1828–1910) в «Войне и мире» (1865–1869) описывал вторжение Наполеона в Россию, он не понаслышке знал, о чем пишет. Будучи офицером артиллерийской бригады, он оказался на Крымской войне и участвовал в одном из самых знаменитых сражений XIX в. – обороне Севастополя (1854–1855). Окопавшись на своих позициях, русские и союзные Турции англичане и французы вели огонь почти год и потратили за это время более миллиона гранат. «То как будто взрыв потрясал воздух и невольно заставлял вздрагивать, то быстро друг за другом следовали менее сильные звуки, как барабанная дробь, перебиваемая иногда поразительным гулом, то все сливалось в какой-то перекатывающийся треск, похожий на громовые удары, когда гроза во всем разгаре и только что полил ливень»[91], – пишет Толстой о бомбардировке города в одном из «Севастопольских рассказов»[269].
Поделиться книгой: