Прочь из моей головы

Спрятаться за помойкой? Салли, я всё понимаю, но от неё несёт, как…

Додумать я не успела, потому что совершенно отчётливо услышала в проходе между домами, из которого только что сама и вывалилась, шаги. Размашистые, торопливые, тяжёлые – и звонкие, точно подошвы были подбиты железом.

Кот за мусорным баком шипел и дёргал хвостом.

Может, позвонить в дверь? В любую квартиру, наугад? Попросить вызывать гвардию?

«Хватит метаться, солнце моё. Ты не сумеешь убежать – так прячься».

В горле у меня точно воздушный шарик надулся. Я прижала подмышкой сумку с ноутбуком и присела на корточки за машиной, за колесом, пригнула голову… Шаги приближались, металлический дребезг становился отчётливей. Сколько их, двое? Почему за мной? Из-за того, с лошадиным лицом?

Подкатила тошнота; я скрючилась на земле. Ничейный кот перетаптывался рядом, выгибая спину, и таращил глаза.

А потом из проулка показались двое.

Мне из-под машины видно было только их ноги в тяжёлых ботинках, размера этак пятидесятого. Брусчатка крошилась и трескалась под каблуками, как осенний ледок. Послышалось что-то вроде сопения или тихого присвиста, а потом неживой голос приказал:

– Там, за автомобилем. Выходи.

Я сжалась в комок.

«Пихни кота».

Советы Йена временами казались очень странными, но сегодня он просто бил рекорды. Хотя…

Лёгкий тычок в бок – и котяра серой молнией проскочил под машиной, едва не влетел в подбитые железом ботинки, вздыбил шерсть, попятился и драпанул к дереву. Через несколько секунд о его присутствии напоминало только неестественно плавное и размеренное, как маятник, покачивание ветвей. Изъеденные осенью листья медленно опускались на землю. Я затаила дыхание, пытаясь не думать, исчезнуть отсюда… Несколько секунд не происходило ничего, только сердце у меня таранило грудную клетку. А потом две пары ботинок развернулись и двинулись обратно к проходу между стенами, постепенно ускоряясь. Окованные металлом каблуки глубоко вгрызались в брусчатку, словно с каждым шагом два великана делались всё тяжелее и тяжелее. Но это было уже не так страшно; главное, что они удалялись – надо признать, что затея с котом имела смысл.

Сумка с ноутом, про которую я совершенно забыла, соскользнула с плеча и тюкнулась в брусчатку.

Глухо звякнула на дне связка ключей.

Двое в железных ботинках развернулись прямо на ходу, взметнув каблуками фонтаны каменной крошки, и зашагали обратно, расходясь под углом.

«Огибают машину, чтобы мы не сбежали… Умно, умно. Владелец этих кукол довольно умел».

Йен ещё трепал языком, но я не слышала; не могла. В висках стучало так, что все прочие звуки откатились назад, за невидимое стекло; щёки горели, ресницы практически слиплись от слёз. Время замедлилось – или это я начала воспринимать всё иначе?

Меня идут убивать.

…сейчас убьют-убьют-убьют…

Бежать?

Они быстрые. Шаг широкий. Не успею.

Ломануться в дверь? А если закрыто, что тогда?

Заговорить? Убедить, чтоб отпустили?

Позвать на помощь?

Заорать про пожар?

…чтоделатьчтоделатьчтоделать…

«Дай мне».

Нет, Салли, я не понимаю, что…

«ДАЙ МНЕ».

Мир вывернулся изнанкой; у каждой вещи был свой резерв; враг, который огибал машину справа, шёл немного быстрее, потому что был чуть легче, и в этом крылась уязвимость. Салли дышала совсем рядом, за плечом; я отступила, оставаясь на месте; она шагнула вперёд.

Мы поменялись местами.

…Салли не просто тренировала моё тело каждое утро – она подгоняла его под свои стандарты. Так, чтобы сейчас, не напрягаясь, скользнуть вокруг машины, поднырнуть под руку гиганту – боги и демоны, он правда оказался огромным, метра два ростом – и выскочить у него за спиной. Гигант начал разворачиваться, перенося тяжесть на правую ногу – и Салли заметила это, уловила момент уязвимости, дисбаланса; с её точки зрения враг вообще двигался чудовищно медленно и неуклюже. Она резко и сильно ударила ему каблуком по опорной ноге, по коленной чашечке сбоку.

Тот, второй, всё ещё огибал автомобиль с другой стороны и ничего не знал.

Гигант припал на одно колено и начал заваливаться – по инерции, на развороте, винтом. Салли крепко ухватила его кудлатую голову, напрягая руки так, чтоб крутануть её в противоположную сторону…

«Ты обещала!»

Голос Йена был страшным.

– Я помню, – спокойно ответила Салли. – Йен Лойероз, эту смерть посвящаю тебе.

И – свернула гиганту шею.

…я отключилась в какой-то неуловимый момент: вот раздался хруст, который не столько слышался, сколько ощущался, вот Йен захохотал, как безумный, вот в меня – в нас? – что-то хлынуло, и оно было ярким, горячим и нежным. А потом восприятие снова сделало финт. Меня выкинуло вовне – намного дальше, чем прежде, и я ощутила Салли рядом с собой, такую маленькую, холодную, колючую, как стальной чертополох. А моё тело, податливое, как пластилин, приняло новую форму – вытянулось вверх, раздалось в плечах…

– Наконец-то, – вздохнул Йен, стряхивая пепел с отворота своего рукава. – О, Великий Хранитель, наконец-то.

Он перешагнул через труп и вытянул руку вперёд, без труда ловя в ладонь лицо того, второго, более сильного, громоздкого, но менее увёртливого. Ростом Йен лишь немного ему уступал. Я слабо, приглушённо ощутила, как что-то горячее перетекло в мою… в его… в нашу руку прежде, чем враг осел кучей хрустящей глины и ржавого металла; и очень ярко – радость.

От эйфории Йен был практически пьян; его физическое состояние ощущалось приглушённо и до меня – точнее, до того сгустка сознания, которым я стала – доходило с запозданием. Точно во сне, когда ты по очереди действуешь от лица всех персонажей сюжета, но при этом чётко разделяешь себя – и их.

Вот только зыбкие фигуры из снов в реальности не существовали, являясь лишь порождением затуманенного разума, а Йен… Йен был настоящим.

Он неторопливо, со вкусом потянулся, жмурясь. Я видела и чувствовала его со всех сторон одновременно, словно выражение «ощупывать взглядом» перестало быть метафорой. Мягкость белого пальто из очень тонкой шерсти, и то, как плотно облегали ногу сапоги на небольшом каблуке, и нежность шёлкового платка, который ластился к шее… У Йена было приятное, одухотворённое лицо, тот самый слегка наивный изгиб полных губ, который так ценится у актёров в амплуа художников, поэтов и прочих людей искусства, не слишком обременённых моралью. Короткие волнистые волосы были чудовищного зефирно-розового цвета, а глаза… глаза оказались светлыми, яркими и совершенно дикими.

– Чудесные ощущения, – прошептал он и, прищёлкнув пальцами, материализовал для себя цилиндр, разом прибавляя ещё сантиметров двадцать к росту. – Жаль, что эффект временный, и придётся сделать рокировку через часок-другой, но не всё сразу. Дорогие мои, как вы смотрите на то, чтобы заняться серьёзным делом? Например… – и он сделал паузу, облизнув губы и закатив глаза – …вернуть моё настоящее тело.

Меня – даже в нынешнем неопределённом состоянии – продрало холодком. Не от манер Йена, нет, за столько лет можно и привыкнуть, и не от перспектив.

А от того, что я уже заранее была на всё согласна.

Мне стало тревожно; вместе с тревогой пришёл звон, состоящий, кажется, из сотен неприятных звуков, вселяющих смуту в разум. Вой пожарной сигнализации где-то неопределённо далеко; скрежет отросших ногтей по исчёрканной мелом грифельной доске; гадкий комариный зуд, переходящий в грозный гул пчелиного роя; визг шин; металлический дребезг огромного, сложного механизма; верещание стоматологического сверла… И здесь, в невесомости, неопределённости вне собственного тела, где я зависла, от этого звона было не скрыться. Мир вокруг на долю секунды стал болезненно чётким – со всех сторон разом ко мне ринулись иглы-образы, пронзили насквозь – а затем расплылся липким бесцветным туманом. В безотчётном стремлении спрятаться от накатившего ужаса я попыталась прижать ладони к ушам и зажмуриться, начисто забыв, что у меня сейчас нет ничего – ни рук, ни ушей, ни глаз…

…и вдруг меня окутала музыка.

Йен пропел всего несколько бессмысленных фраз на мёртвом языке – я знала, что они бессмысленны, потому что сейчас, в нынешнем моём состоянии чувства и знания Йена доносились до меня, хотя и приглушённо, как звуки работающего в соседней квартире телевизора поздней ночью – и тревожный звон утих. Меня накрыло спокойствие, странное, больше похожее на какой-то ментальный наркоз. Я понимала совершенно ясно, что должна была испытывать ужас, но ощущала только нечто вроде онемения.

«Значит, Йен Лойероз».

При всём многообразии вариантов я почему-то выбрала этот.

– Да, – ответил Йен, поправляя двумя пальцами и без того безупречный локон надо лбом. – Лойероз. Nerium oleander, олеандр обыкновенный, один из самых романтических рецептов заставить биться чаще, измучить и остановить глупое, доверчивое сердце.

За его словами стояло что-то… что-то большое, приторно-сладкое и ядовитое, больше всего похожее на застарелую ненависть к самому себе, перебродившую в вино. Наверное, в другой раз, в ином состоянии я бы уцепилась за это чувство, попыталась бы размотать ниточку знания… Но теперь лишь продолжала спрашивать по инерции то, что и так понимала.

«Псевдоним?»

Йен отчётливо скривился, сдвигая цилиндр на лоб, точно так мог спрятаться от моего взора.

– Не совсем. Как бы объяснить… Знаете, о юные дивы, у меня был один приятель, моряк, звали его Висельная Верёвка. Когда его спрашивали, откуда такая кличка, он многозначительно кивал на реи, но на самом деле прозвище ему дали портовые девки. Вот и здесь кое-кто хотел меня… уязвить. Но оскорбление прижилось и стало вторым именем.

«Кто? Девки?»

Салли наконец подала голос. И звучал он сыто.

Йен усмехнулся.

– Падшие среди них были тоже, хотя и в несколько ином смысле.

«Их можно убить?»

На его лицо набежала тень; со стороны я видела её – ощущала? – как вуаль, зыбкую, но скрывающую эмоции.

– Нет, моя кровожадная прелесть. Сейчас мы не можем, – ответил он с едва заметным сожалением. – Но когда-нибудь попробуем, о, да… – Йен обнажил в улыбке зубы. – Однажды я вернусь, чтобы проредить цветы Запретного Сада и задать пару вопросов садовникам. И, кстати, милые мои девочки, одного из них сегодня мы уже видели.

Яркий образ пробился сквозь пелену окутывающего меня равнодушия.

«Чудик в оранжевом плаще».

– Именно. И этих дуболомов, – Йен пошевелил мыском сапога полу шуршащего плаща одного из поверженных гигантов, – послал он. Крепкие ребята, к слову, хотя слеплены явно на скорую руку; скорее всего, у него талант кукольника. Подозреваю, что и каверну, – и Йен крутанулся на месте, раскинув руки, – тоже создал он. И я его не помню. Скорее всего, в садовники он пробился уже после моей… моего фиаско.

Йен хотел сказать «смерти», совершенно точно, однако в последний момент поправился. Я ничего не ощутила по этому поводу, только сделала себе заметку – подумать обо всём позже. Салли тоже затаилась; ей было слишком хорошо.

Но кое-что из сказанного меня заинтересовало даже сейчас, в оглушённом состоянии. Значит, эти исполины были не людьми, а чем-то вроде самоходных машин; как там, куклы? Вообще по описанию похоже на големов, но не мифических, а современных – из книг или фильмов. Информация попадалась противоречивая, но главное, что нигде големы не считались живыми, одушевлёнными существами.

Это успокаивало: значит, мы никого не убили.

– Не совсем так, – вмешался Йен и снова подцепил мыском край плаща одного из «големов». – Всё-таки кукольник вкладывает в своё творение часть собственной жизни и слепок с личности – либо подселяет дух животного, если хочет сохранить инкогнито. Отважусь предположить, мои юные и несведущие подруги, что наш кукольник использовал бродячих собак, потому его мальчики так легко взяли след. И каверна… – он задумчиво скрестил руки на груди, пробарабанил пальцами по локтям. – Каверны – пространственное эхо сильных чар, чаще всего они появляются на местах сражений. Скажем, на улице столкнулись плечами два чародея и не поделили упавший платок с инициалами прекрасной дамы, – усмехнулся Йен. – Слово за слово, и вот часть реального города разрушена, а столкновение чар породило призрачную улицу. Но готов спорить, что ещё вчера этой каверны не было.

Страх пробился даже сквозь охватившее меня онемение.

«Тот тип в оранжевом… кукольник знал обо мне? И о тебе с Салли? Он хотел нас убить?»

Йен пожал плечами.

– Не обязательно именно убить. Скорее, заманить в каверну и задержать до его прибытия, живыми или мёртвыми, без разницы. А он бы уже разобрался, что мы такое. Точнее, что ты такое, Урсула Мажен.

«И что теперь делать?»

– Сбить его со следа, – оскалился Йен снова. – Мы покинем каверну, и я её захлопну вместе с големами. Если сделать всё аккуратно, то он решит, что каверна потеряла стабильность и разрушилась сама. Да, пожалуй, так и поступим… одно мгновение только. Кис-кис-кис?

Он неожиданно присел на корточки и позвал тонким, приторно-ласковым голосом. Будь я кошкой, ни за что бы не вышла к такому подозрительному типу, однако здешние драные обитатели, вероятно, имели другой взгляд на жизнь. Сперва вылезла та, что пряталась за мусорными баками; чуть погодя с дерева спустилась вторая, которую мы использовали в коварных отвлекающих манёврах. Йен бесцеремонно сгрёб обеих и зашагал вниз по улице, щелчком пальцев откинув шлагбаум; кошки грелись под щегольским белым пальто и беспокойно ёрзали.

– Это, кстати, коты, – заметил себе под нос Йен, откидывая локон со лба. – Два мальчика с шикарными бубенцами. Не хочешь оставить себе?

Вот только очаровательных мальчиков в жизни мне и недостаёт.

«Спасибо, мне, пожалуй, хватит и тебя».

Он усмехнулся.

– Балансируй осторожнее – ещё немного, и я могу решить, что ты со мной флиртуешь, и тогда наши с тобой отношения лишатся того самого скромного очарования, которое отличает их от множества других связей… К слову, ты знаешь, где уязвимая точка этой каверны – и, впрочем, любой другой?

Я ощутила слабое раздражение.

«Нет. Откуда бы?»

Йен улыбнулся; коты завозились под пальто.

– Действительно. И это хорошо: у тебя теперь будет хороший повод почаще ко мне прислушиваться, сердце моё. Что же до уязвимой точки, то это как раз равновесие, баланс: одно крохотное зёрнышко – и каверна обрушится прежде, чем чары расцветут.

Продолжая говорить, он с усилием потёр друг о друга пальцы свободной руки, точно скатывая засохший пластилин, а затем, не оборачиваясь, щелчком отбросил получившийся комочек себе за спину. Тот заскакал по тротуару вверх, вверх, презрев законы физики, и с каждым прыжком вспыхивал всё ярче… А потом дома вдруг начали складываться, наезжать друг на друга, сминая, словно прогоревшую бумагу, то, что было между ними – дерево, припаркованную машину, сломанных кукол, мусорные баки, шлагбаум. Пространство искривлялось, предметы теряли форму и цвет, обращались в бурлящую массу, вздыбливались хищной волной и катились вниз, вниз по улице, пожирая остатки пейзажа. Я бы уже давно бросилась бежать сломя голову; Йен вышагивал себе, мурлыкал под нос незнакомую песенку и даже не думал торопиться, словно знал, когда именно каверна окончательно исчезнет.

Возможно, и правда знал.

В какой-то момент я почти стряхнула онемение и безразличие, почти набросилась на чародея, подталкивая его – моё? – тело вперёд. Но внезапно тошнотворный гул неуправляемого хаоса за его спиной стих, зато вернулись обычные городские звуки – музыка, стрёкот мотоциклетного двигателя, разговоры, собачий лай. Нахлынул оранжевый свет фонарей, резко стало теплее – и мы оказались посреди оживлённого бульвара, кажется, где-то в центре города, в двух кварталах от «Норы» и в четырёх – от моего дома.

Каверна была оглушающе тиха, удушающе пуста. На контрасте жизнь вокруг ощущалась кипящей, плотной, резкой. Я словно бы смешалась с влажным клочковатым туманом и растеклась по крышам, повисла на проводах, на ветках, на вертикальных решётчатых стендах, где уличные художники крепили свои работы; скользнула по булыжникам мостовой, отбитым каблуками, отполированным подошвами, провалилась в канализационную решётку, шарахаясь от смрада; впитала музыку, грохочущую в наушниках, шепчущую из кофеен, запуталась в чужих голосах, в дыхании, во взглядах… Я испугалась, прянула в сторону, распласталась по ярко освещённой афише – он, она, звероподобный монстр, много оружия, неон – и потерялась в ощущениях на долгую-долгую секунду, пока Йен не сделал свой первый длинный вдох в реальном мире.

Толпа обтекала высокого фрика в ослепительном белом пальто и цилиндре, как прокажённого, и только подростки стреляли глазами и шушукались.

– Ах-ха-а… – Глаза у него закатились от мучительного удовольствия. – Как же долго я этого ждал, Великий Хранитель…

Кошаки завозились у него за пазухой, немного сбивая градус пафоса, и Йен, бережно прижимая их к себе, зашагал по бульвару. Я держалась – если это можно так назвать – рядом, чувствуя ток его крови, как собственный; левое плечо у него было словно в паутине, тонкой, серебристой, холодной. Ощущалась она знакомо, хотя и странно… впрочем, всё сейчас казалось странным.

Салли?

Паутина вспыхнула; пожалуй, можно было трактовать это как радость.

«Ты меня видишь! Ты меня видишь!»

– Я бы на твоём месте пока поменьше глазел по сторонам, Урсула, – негромко произнёс Йен и улыбнулся скучающей над лотком торговке мороженым. – Сконцентрируй своё внимание на мне, иначе домой мы благополучно в этом виде не доберёмся.