Прочь из моей головы

Прочь из моей головы

Софья Ролдугина

ГЛАВА 1. Розовый олеандр

Бывают такие люди – с голосами в голове. Некоторых сразу и не отличить от нормальных: ну, бормочут иногда себе под нос что-то невнятное или подолгу болтают по телефону в толпе… А присмотришься – и замечаешь, что мобильный выключен.

Это те, которые поумнее – или просто более везучие.

Если чужак поселяется в тебе ещё в детстве, когда многие абсурдные и ужасные вещи из-за недостатка опыта кажутся вполне естественными, то к такому соседу легко привыкнуть. Дальше – больше: ты путаешь его мысли со своими собственными, просишь советов… И здесь кроется главная опасность – ничего хорошего он по определению не подскажет. За примерами далеко ходить не надо. На прошлой неделе в университете прямо на занятиях повязали парня: он зарезал соседа, а заодно соседскую жену и двух котов. Якобы его попугай из зоомагазина подучил: скрипел из клетки день за днём – убей да убей, но только никто, кроме убийцы, никаких подначек не слышал.

Спросите, какое отношение имеют ко мне криминальные сводки? К счастью, пока никакого, но перспективы туманны и печальны, и с каждым днём я всё больше сомневаюсь в себе и в собственной способности адекватно мыслить.

Меня зовут Урсула Мажен, и вот уже пятнадцать лет я живу с голосами в голове.

«Вилка подойдёт. Прочная. Целься между костяшек».

Это Салли. Маньячка, социопатка и дальше по списку; с какой-то стати считает меня старшей сестрой – но, к счастью, заблуждается, ибо я единственный ребёнок в семье. У Салли эмоциональный диапазон кочерги, ну или там табуретки; нельзя не признать, что она по-своему заботится обо мне, только представления о заботе у неё… своеобразные.

«Да ла-адно, детка, не будь такой букой. Губы у неё ничего, и пальцы выглядят ловкими… Может, возьмём натурой?»

Вот и Йен проснулся.

С ним проблем больше. Во-первых, он мужчина. Во-вторых, кукушка у него съехала подальше, чем у Салли – он считает себя чародеем. В-третьих, у него неистощимый словарный запас… Ну, и самое раздражающее в Йене: симпатичными, смазливыми или соблазнительными в разной степени ему кажутся девяносто процентов разумного населения планеты.

«Натурой? Пальцы? Поняла. На кухне есть хороший нож».

«Я не это имею в виду, моя прелестная куколка. Мы говорим об удовольствиях. Наслаждения, понимаешь?»

«Тогда топор. На кухне есть…»

«О, Великий Хранитель! Ты вообще способна воспринимать слова длиннее пяти букв? Или шутки?»

– Заткнитесь, – буркнула я себе под нос, взбивая молоко.

Когда эти двое начинают спорить, головная боль обеспечена. Чёрт, если у меня раздвоение личности, могут эти самые личности хотя бы трещать не одновременно?

– Улла? Вы сердитесь?

Я машинально обернулась к, собственно, предмету спора. Анна заходила к нам, в «Нору», почти каждый день – кажется, преподавала тут рядышком, в университете, историю музыки. Вроде хорошая женщина, хотя и рассеянная немного, то в дождь без зонтика выйдет, то вообще в тапочках на работу отправится… Пальто её мне всегда нравились, у неё их штук пять было, все такие летящие, длинные, расклешённые.

Сейчас Анна мялась у стойки, отводя взгляд.

– Да. С корицей, как всегда?

Она кивнула.

– Спасибо… Ужасно неловко с кошельком получилось, простите. Надо было проверить до того, как заказывать. Я занесу деньги в обед, правда.

– Конечно, – улыбнулась я, надевая крышку на стаканчик. – Ваш капучино с корицей, на соевом молоке. Хорошего дня! – и шепнула в сторону: – Вот и никаких проблем. Утёрлись, придурки?

Йен фыркнул; Салли промолчала.

Замечательно начался день, да.

Вообще в «Норе» хорошо.

Здесь четыре круглых столика на двоих, длинная стойка с высокими стульями – общая зона, подоконники выстланы подушками так, что больше похожи на диваны – валяйся с ноутом, сколько хочешь, кайф же. Но мои любимые места – у стены, Йен их называет «услада эгоиста»: несколько пуфов, хаотично раскиданных на солидном расстоянии друг от друга, около каждого по нелепому треугольному столу, за которым даже парочке будет тесно. Я всегда беру самые ранние смены, с половины восьмого до половины второго, даже в выходные. Менеджер считает меня жаворонком – очень наивно с его стороны – и в целом держит за человека с причудами, что уже ближе к правде.

Секрет в том, что каждый раз эти два… две… в общем, голоса в голове поднимают меня ни свет ни заря.

Начинает Салли. Заводит пластинку: «Сестра, утро, сестра, утро, сестра, утро», – и повторяет до тех пор, пока я не выдираюсь из постели. В пять утра. В пять! Ну точно, садистка и социопатка. Потом начинается: разминка, растяжка, отжимания, пресс… Она заставила меня повесить в доме турник, Дино даже не поверил, когда я его попросила. Так и спросил: «Ты что, действительно заниматься будешь?»

А что поделать – пришлось.

Когда с меня семь потов сойдёт, Салли наконец затыкается, зато просыпается Йен. Ему за каким-то чёртом надо, чтобы я каждое утро валялась на полу в позе морской звезды минут по двадцать. Он не объясняет, зачем, говорит только: «Так нужно, сердце моё». Но, честно признаться, я этого даже жду, потому что он поёт. Ни слова не разобрать, но голос… Отдаётся где-то внутри, дрожит; кажется, что превращаешься в озеро, такое глубокое и холодное, что парадоксальным образом становится тепло. Потом замолкает и Йен, и тогда я иду в душ.

Тут моё благодушие заканчивается, потому что Йен комментирует всё, что видит.

Ему, кажется, нравится меня доводить.

Сволочь.

Потом я завтракаю и копаюсь в почте. Отвечаю только на самое срочное, письма из редакции в приоритете; потом выхожу и пешком иду три улицы – мимо мэрии, университета и музея фотографии. И – вуаля, я в «Норе».

Работа за стойкой – на самом деле так, развлечение и источник вдохновения заодно. Тут приятная публика, в основном студенты и профессора, но бывают и туристы, и государственные служащие – интересно угадывать, кто есть кто, по обрывкам разговоров. Коллеги привыкли, что я «болтаю с кофемашиной»; ну, фактически с Йеном и Салли, но выглядит всё вполне пристойно. После двух я перевоплощаюсь из баристы в клиента и оккупирую один из эгоистических столиков, чтобы заняться настоящей работой. У меня колонка в «Шери» и блог, называется «Спросите Куницу». Там дурацкая мультяшная физиономия на аватарке и двести тысяч подписчиков. Прямо скажем, не вершина славы, но очень даже неплохо; у меня нет особых талантов, просто повезло – я оказалась первой, кто начал окучивать эту делянку, вот и всё. Каждый может заглянуть и попросить у Куницы совета, а в нагрузку получить забавную историю из жизни, очередь забита на пару месяцев вперёд.

С историями иногда помогает Йен, тут-то его неиссякаемый словарный запас к месту, а удалять письма хейтеров под комментарии Салли даже прикольно. Словом жаловаться особо не на что.

Вот только одна проблема…

В восемь вечера мой рабочий день закончен. Казалось бы, свобода… но в десять я уже сплю без задних ног. Режим-с.

«Слушай, длинноносая нимфа только что экспроприировала кошелёк вон того красавчика. И я не думаю, что юноша придёт в экстаз, когда это обнаружит».

Я вздрогнула; иногда Йен ставил меня в тупик. С моего места не было видно тех двоих, о которых он говорил, их загораживала кофемашина. А ещё он никогда не врал – по крайней мере, на вранье мне его ни разу поймать не удалось… Так, и что же делать? Те двое и впрямь не похожи на парочку, а парень явно увлёкся своим телефоном, а про рюкзак забыл…

«Просто убей их».

Нет, Салли. Не пойдёт. Мы не убиваем людей. Мы – что? Правильно, наставляем их на путь истинный и поим кофе. И собираем истории. Без крови, ладно?

«Ладно…»

Йен не мог промолчать.

«Просто припугни её, пощекочи нервишки. На королеву криминала она не похожа. Думаю, бедный заплутавший ягнёночек с клептоманией».

Хм, а что… Вполне может прокатить.

Я поломала печенье на поднос для дегустации и обошла стойку. Покружила по кофейне, угощая немногочисленных ранних пташек, и только тогда приблизилась к парочке. Салли затрепетала; для неё жертва – всегда жертва, даже если мочить никого, вообще-то, не планируется.

– Угощайтесь, пожалуйста, – с улыбкой остановилась я около подоконника, где устроилась носатая девчонка и симпатичный клерк в очках. – Новинка в ассортименте, тыква и тёмный шоколад.

Парень взял кусочек, почти не глядя. А к девчонке я наклонилась и шепнула:

– Кажется, вы случайно перепутали кошельки. Верните, и гвардию я информировать не буду.

Её лицо надо было видеть. Она побагровела, потом схватилась за свою сумку, скосила глаза на соседа… А затем раз – и кошелёк плюхнулся на подушку рядом с рюкзаком парня, а сама девчонка дала дёру.

– Вы уронили, – произнесла я негромко, привлекая внимание очкастого. Он моргнул, неохотно отрываясь от телефона. – Осторожнее, не забывайте свои вещи.

– А… спасибо. Вроде же молнию застегнул…

«На брюках – может быть, самое дорогое защитил, хвалю. На всё остальное внимания не хватило. Ах, молодость, молодость, столько энтузиазма, но ни грана осмотрительности».

Я с подносом вернулась за стойку. Йен оказался прав. Не то чтобы у меня такие мелочи вызывали вопросы, всё же за десять лет можно и привыкнуть, но интересно, как вообще голос в голове, по сути, отросток моей же больной психики, мог заметить воровку сквозь кофемашину…

«Объяснение крайне простое, моя очаровательная тугодумка. Ты – медиум, а я на данный момент, увы, не вполне жив».

Ага, как же. Размечтался, уже поверила… Как будто не понимаю, что и так хожу по грани. Ещё немного – и приму то, что эти голоса действительно существуют не только в моей голове.

И тогда – привет, психушка.

– …у меня от этого тумана по спине мурашки.

Фраза прозвучала внезапно; не то близко, не то далеко – не поймёшь сразу, и тембр был приятный, вкрадчивый. Рука дрогнула, и вкладка пропала с экрана – вместе с недописанной статьёй для «Шери». Открывать текст снова не хотелось: стоило сделать паузу в работе, и сразу проступила за чадом вдохновения нудящая головная боль, захотелось пить, солёных орешков и в уборную – вот так, всё одновременно. Обычное дело: если слишком сосредоточиться на тексте, сигналы тела как будто перестают доходить до мозга, но зато потом… Я закрыла компьютер и потянулась, машинально оглядываясь в поисках того, кто меня отвлёк.

И – почти тут же наткнулась на ответный взгляд.

Незнакомец у стойки не входил в число постоянных клиентов; не то чтобы я и их всех знала поимённо, но этого бы запомнила точно – из-за длинного, лошадиного лица, импозантной седины в густых волосах и оранжевого плаща. Серьёзно, оранжевого – как рабочие спецовки. Мужчина трепался с Тони, баристой, но смотрел только на меня, и даже на расстоянии видно было, что глаза у него зелёные и… светятся?

Какого…

«Отвернись».

Йен никогда не приказывал; я никогда не подчинялась, не раздумывая.

За окном действительно был туман, такой густой, что даже ближайшие фонари расползались бесформенными желтоватыми пятнами света. Стекло запотело наполовину, снизу; капли воды сползали к раме, оставляя дорожки. В горле было сухо. Меня колотило. Салли помалкивала, но я всё отчётливей сознавала потенциал каждой вещи вокруг меня: тяжесть – если поднять, остроту – если разбить; внутри зудело от желания слегка ослабить застёжку металлических часов и сдвинуть их к костяшкам пальцев, сжать кулак и…

«Включи компьютер и допиши статью».

Да-да, спасибо за заботу, папочка.

«Мои мотивы далеки от отцовских, сладкая, и ты это знаешь лучше, чем кто-либо иной».

Заткнись, сделай одолжение?

Незнакомец продолжал на меня смотреть; головная боль стала почти невыносимой, даже глаза заслезились. Буквы расплывались перед глазами, и я не столько печатала, сколько исправляла. Выжала из себя одну фразу, потом почти прикончила вторую, когда давление наконец пропало. В почте висело двадцать четыре непрочитанных письма; напоминание от редактора, уведомления из блога, приглашение на распродажу, советы по продвижению… Голоса в голове помалкивали, но мне и без них было ясно, что надо затаиться, притвориться обычной. Я набрала номер отца, и мы проговорили минут пятнадцать, кажется, даже условились вместе выбрать подарок тёте Гэб в воскресенье…

«В субботу».

Спасибо, Салли, что бы мы все без тебя делали.

Тем временем незнакомец куда-то подевался, хотя его плащ продолжал висеть на спинке стула, лениво шевелясь на сквозняке. Я быстро собралась и проскользнула в уборную. Уже потом, сполоснув руки и лицо, разглядела себя в зеркале и ужаснулась: волосы едва ли не в колтун сбились, висок перепачкан клубничным джемом, тушь потекла… Это когда я так себя изуродовала? Пока и пыталась выдавить хоть фразу? Или ещё раньше, заработалась и ткнула пончиком мимо рта?

«Убила пончиком», – пошутила Салли бесцветно.

Меня пробило нервным смехом.

Какое-то время я пыталась гребнем разобрать на отдельные пряди воронье гнездо у себя на голове, но быстро стало ясно, что ничего не выйдет. Волосы мне достались папины – жёсткие, как проволока, чёрные и обычно гладкие… если не трогать их, да.

И подтёки эти зелёные под глазами… Может, тот чудик поэтому пялился?

«Сомневаюсь, моя готическая фея. На тот момент с лицом у тебя было всё в порядке. Будь мы в разных телах, я бы тебя не упустил, поверь».

Начинается… Кстати, странно, что Йен не назвал «хорошеньким» того незнакомца. Нет, конечно, лошадиные лица не в моём вкусе, но этот-то психопат никогда разборчивым не был.

«О, некоторые цветы лучше оставлять несорванными, ибо их смрад не стоит заполненной пустоты в гербарии».

И что это был за цветок? Ты ведь его узнал, Йен.

Он затянул с ответом – настолько, что я успела привести себя в порядок, попрощаться с Тони и в прямом смысле свалить в туман.

«Цветок одного со мной поля. Вот только моё положение сейчас не в пример более уязвимое».

В каком смысле, интересно…

Обычно я возвращалась домой не так уж поздно – в восемь часов народу на улице шлялось полно. Час пик, можно сказать. Студенты, ошалевшие от радости, что занятия кончились, одними своими воплями и гоготом могли распугать всю нечисть, преступность, а заодно и гвардию на три квартала вокруг. Сегодня шум особенно давил на уши; головная боль никак не желала отступать, несмотря на таблетку, потому что дышалось в тумане тяжело. Я свернула в проём между домами, где было потише, и Салли вдруг очнулась.

«Не ходи».

Ровный прежде голос пронизывало напряжение; похоже, не только меня случай с чудиком в оранжевом плаще выбил из колеи. Ничего, скоро мы доберёмся до дома, врубим какой-нибудь фильм, можно даже ужасы, и вся эта дрянь останется далеко-далеко.

Проход между домами давно должен был закончиться. Он вился, поворачивал снова и снова, а соседняя улица никак не показывалась. Спина опять взмокла; когда вдали послышался взрыв хохота, у меня чуть сердце не выскочило через рёбра, а оба голоса, как назло, заткнулись, хотя сейчас я бы не отказалась бы даже от идиотских комментариев Йена. Две кирпичные стены над головой точно накренились и не бились друг о друга лишь потому, что ватный туман не позволял.

…Это сон. Точно же, сон.

Когда переулок изверг меня, я чувствовала себя порядком пережёванной. Улица выглядела совершенно незнакомой – приземистое, скрюченное дерево, ржавые качели, взгромождённые друг на друга мусорные баки. Два драных кошака нежились на капоте припаркованной у подъезда машины – видимо, железки не успели ещё остыть.

От сердца отлегло: кто-то водит автомобили, кто-то нормальный, живой; наверное, просто голова закружилась в этом тумане, вот и я и проскочила нужную улицу…

Выход из двора был перегорожен решёткой со шлагбаумом. Дорога за ним, истыканная фонарями, шла прямо и прямо между домов, пока не терялась в тумане. И – ни одной открытой двери, ни одного горящего окна, даже форточки распахнутой.

«Пожалуй, такой исход был неизбежен. Фатум. А ведь я так обрадовался, когда понял, что ты не стремишься стать публичной персоной… Впрочем, работа за стойкой – тоже вид публичности».

Я не понимала, о чём говорит Йен, но мне это не нравилось. Коты на капоте прекратили вылизываться и напряглись; потом один юркнул под машину, а второй – за мусорные баки.

«Туда».