Тайна старинной миниатюры

Маша и Костя переглянулись, вспомнив рассказ дяди Коли, а Алексей продолжил:

– И одет он был с иголочки. Плащ такой светлый, туфли красивые. И брюки классные, темно-синие, в тонкую светлую полоску. В общем, крутой такой мужик. Ну, я и спросил, чего делать-то надо. А когда он объяснил, то я отказался. Дело-то стремное, электросамокат не так уж и много стоит, если задуматься. Тогда он в ответ пообещал деньжат на планшет подбросить. Тут я не выдержал и согласился, – Воробьев бросил косой взгляд на ребят и шмыгнул виновато носом. – Я же не знал, что этим кончится.

Ребята в недоумении уставились на Алексея:

– Ты можешь поконкретнее нам рассказать, что иностранец тебе предлагал?

Оказалось, тот попросил Воробьева украсть для него из музея миниатюру. И даже картинку с этой миниатюрой показал. Для этого иностранец разработал целый план. Воробьев, пользуясь дружеским расположением Петра Ильича, должен был напроситься к нему в музей. А потом отвлечь внимание старика и незаметно стащить миниатюру. Вот такая история.

– Все оказалось проще некуда, – рассказывал Воробьев. – Петр Ильич был один в комнате. Его коллеги ушли на выставку. Вот он и старался для меня. Радовался, что я интерес проявляю. А об этой миниатюре, что заинтересовала иностранца, его и просить не пришлось. Сам вытащил. Ну, я эту коробочку втихаря в карман и засунул.

– Вот гад! – скривился Костя. – Из-за тебя один честный человек сейчас в коме лежит, а другой в СИЗО кукует.

– Не делай быстрых выводов! – возмутился Алексей. – Я коробочку-то иностранцу не отдал! Домой пришел, стала меня совесть мучить. И на следующий день, когда я должен был после колледжа у теткиного дома с иностранцем встретиться, я пошел к Петру Ильичу, во всем ему признался и вернул эту злополучную миниатюру. Когда я выходил из подъезда, то лоб в лоб встретился с иностранцем! Ну, и дал сразу деру обратно наверх – в теткину квартиру. Он, видимо, вмиг все понял и за мной пошел. А тут Петр Ильич как раз выходил из своей квартиры, наверное, хотел в музей пойти, чтобы вернуть миниатюру, но увидел иностранца и очень удивился. Петр Ильич тогда воскликнул: «Бартон?! Как ты здесь оказался?.. Впрочем это уже не важно. Зайди, пожалуйста, нам нужно серьезно поговорить, но не на лестнице!»

Но иностранец заходить отказался. Они стали препираться, а потом я услышал, как хлопнула дверь и понял, что они всетаки вошли к Петру Ильичу. Тогда я закрыл квартиру тетки и по-тихому стал спускаться, чтобы подслушать. Но не успел, этажом ниже кто-то открыл дверь, я испугался и снова помчался наверх и окончательно заперся в квартире моей тети Таи. А потом спустя время услышал крик, что Петра Ильича убили. Тогда я вообще затаился. Когда тетка пришла, я притворился спящим. Ну, а она мне чего только не понарассказывала. Вы ведь ее знаете!

– Так, идем в полицию, ты должен все рассказать следователю! – решительно произнес Костя.

– Зачем? – испугался Алексей. – Я ведь почти ничего не знаю.

– Это ты-то ничего не знаешь? Вон сколько нам рассказал! – возмутилась Маша. – Из-за тебя Толик сейчас под следствием, сидит в СИЗО. Нам его надо спасать в первую очередь. А уж о поиске настоящего преступника я вообще молчу!

– Ты не трусь! – ободрил Воробьева Костя. – Мы ничего не скажем о краже миниатюры. Скажем, что этот иностранец пытался тебя уговорить, но ты ничего не украл для него, а на лестнице, когда он снова к тебе пришел, он встретил Петра Ильича и, они начали препираться, а ты убежал к себе домой. Мы ведь успели незаметно вернуть миниатюру в музей, об этом нас попросил Петр Ильич.

– Тебя, дурака, жалел, – вклинилась Маша. – А ты не хочешь помочь найти настоящего преступника!

– Да я-то что? Я готов! – забормотал Алексей. – Надо так надо.

Когда следователь Филькин услышал рассказанную ребятами историю, то страшно огорчился.

– Ну, ребята, глубоко вы копаете! Все так хорошо сходилось. И преступник пойман, и дело раскрыто! Теперь, благодаря добытой вами информации, надо все заново начинать. Главное, что ничего не известно. Еще и иностранец этот! А ты не придумал его, случайно? – Филькин с надеждой вперил суровый взгляд в Алексея. Тот даже съежился на стуле. Но в дело вмешался Костя:

– Разговор с этим иностранцем слышал и наш сосед снизу. Я вам, кстати, о нем говорил, а вы меня слушать не захотели!

– Ладно-ладно, – пробурчал следователь. – И его я тоже допрошу. А пока – брысь из кабинета! Дайте, наконец, профессионалам делом заняться. Путаются тут, понимаешь, под ногами всякие! Идите-идите! Выпустим мы вашего Толика. Ишь, защитники нашлись! И не воображайте о себе слишком много, Шерлок Холмс и мисс Марпл! Мы тут тоже не зеваем. Вон сколько всего нарыли по связям Петра Ильича. Поищем вашего иностранца.

Алексей внимательно перечитал свои показания, которые он дал в письменном виде, и подписал документ.

– Пойдемте, – сказал следователь Филькин, забирая показания Алексея, – мне к начальнику еще надо зайти, доложить о новых фактах.

Когда ребята вышли из кабинета и дошли до проходной, Костя неожиданно вспомнил о забытом в кабинете рюкзаке.

– Идите, я вас догоню.

Но догонять ему никого не пришлось. Воробьев, выскочив из отделения полиции как ошпаренный, стрелой умчался прочь, а Маша уселась на лавочку в сквере напротив.

Когда через некоторое время к ней присоединился Костя, вид у него был загадочный и радостный одновременно.

– Идем домой! Появилась новая информация! – таинственно прошипел он ей на ухо. – Нужно обсудить открывшиеся факты.

1619 год, январь-май

Густав приготовился к отъезду домой. Его багаж не стал более увесистым со времени прибытия в Англию. Все те же две бесценные книги, полученные в наследство от мэтра Рено, и кое-какая одежда. Правда, прибавились еще две книги, подаренные Николасом Хиллиардом и картина, написанная Исааком Оливером. И немного деньжат, полученных за редкие заказы. Конечно же, время для путешествия было не слишком подходящим, но не он его выбирал.

В последних числах декабря Николас подхватил простуду. Сначала думали, что он выкарабкается, но недуг оказался сильнее старого мастера. К пятому января Николас уже не узнавал никого из близких. Ночью, очень тихо, как будто не хотел никого побеспокоить, он ушел из жизни. Похоронили его седьмого января.

На кладбище было безлюдно, а морозный ледяной ветер пробирал буквально до костей. У вдовы Николаса, Элис, слезы замерзли на щеках и в ярких лучах январского солнца сверкали подобно бриллиантам. Лоуренс – сын покойного – был спокоен и сдержан в проявлении эмоций. «Впрочем, как и в своем творчестве», – ехидно подумал Густав. Он ничего не мог с собой поделать. Все христианские истины о любви к ближнему забывались, стоило ему только подумать о сыновьях Исаака Оливера и Николаса Хиллиарда. Что Питер, что Лоуренс были только бледными и посредственными копиистами своих знаменитых отцов, но именно они являлись их законными наследниками.

По его мнению, они ничего не переняли от своих родителей в плане творчества. Им просто не дано было постигнуть ту глубину, которой всегда отличались работы их отцов. Густава выводило из себя пренебрежительное отношение этих «сынков» к своим родителям. И тут ничего нельзя было поделать. Им достались не только имя, но и заказы. А ему – воспоминания и полученные знания.

В Лондоне его больше ничего не задерживало. Густав принял решение уехать в Голландию и воспользоваться адресами и рекомендательными письмами, которые ему передал Исаак Оливер перед своей смертью. Предстояла долгая и трудная дорога домой, он собирался заехать в Руан, чтобы продать мастерскую мэтра Рено, встретиться с родителями. А вот уже в Голландии на деньги, которые удастся выручить с этой продажи, можно будет открыть мастерскую по изготовлению миниатюр.

Зимний Ла-Манш был неспокоен. Небольшой корабль так трясло и мотало на волнах, что Густав только удивлялся, как их судно еще не развалилось на части. Сильный шторм и ужасная морская болезнь вымотали юношу настолько, что его уже не волновала собственная жизнь. Густав смирился с мыслью о смерти и молил Бога только о том, чтобы она пришла как можно скорее. Но судьба оказалась к нему благосклонна, и пришел час, когда художник снова ступил на твердую землю.

В Руане его ждала печальная новость о смерти брата. Но была и хорошая новость – теперь Одетт была свободна. Встретившись с ней взглядом, Густав подумал, что с переездом в Голландию придется повременить, он по-прежнему любил Одетт. Да и к тому же родители настаивали на том, чтобы он занялся делами в ювелирной мастерской. Отец стал слишком стар, чтобы работать в одиночку. Густав продал мастерскую Рено и сохранил деньги до лучших времен. А сам принялся за знакомое с детства ювелирное мастерство. Однако ему удавалось и рисовать миниатюры на заказ. Хоть и не часто.

Свою первую миниатюру вместе с накладками разных костюмов, написанную с портрета Одетт, Густав подарил ее маленькой дочке и своей племяннице – Элизабет. Девочка обрадовалась: не так много подарков видела она в своей жизни. Семья Густава не отличалась сентиментальностью и, как многие гугеноты, придерживалась строгости в воспитании детей.

Работая в мастерской отца, Густав начал понемногу экспериментировать с техникой миниатюры. Подобно Оливеру и Хиллиарду, он рисовал на бумаге и на пергаменте, но это его уже не устраивало. Густав хотел придумать что-то новое в технике, что сделало бы его миниатюры не менее интересными, чем работы его английских учителей. Ему хотелось создавать миниатюры, которые бы не боялись ни времени, ни огня, ни сырости, ни жары…

Вот тут и пригодился второй подарок Хиллиарда: книга некоего Бернара Палисси. Вспоминая свое пребывание во Франции, Хиллиард однажды рассказал Густаву о знакомстве с талантливым мастером-керамистом. Бернар Палисси был простым гончаром, который благодаря собственной любознательности и трудолюбию стал ученым, художником, химиком, изобретателем, основателем геологии и палеонтологии, и даже агрономом.

Хиллиард восхищался его «крапчатой» глазурью, сочетающей разные цвета. Палисси покрывал такой глазурью свою «сельскую» посуду, украшенную изображениями насекомых, рыб, змей, животных, растений. Создавая ее, мастер поставил перед собой, казалось бы, невыполнимую задачу – ведь глазурь разных цветов плавится при разных температурах. Но ему это удалось. Палисси получил «мраморную» глазурь, с прожилками разных цветов, благодаря которой рыбы и змеи на его посуде были как живые.

Палисси покровительствовала королева Екатерина Медичи, для которой он украшал дворец. Это и помогло ему уцелеть в Варфоломеевскую ночь[14], ведь он был гугенотом. И все-таки позднее его как гугенота посадили в Бастилию, где он и умер. Говорят, что перед смертью к нему приходил Генрих III, обещал покровительство, если он перейдет в католицизм, но Палисси отказался.

Николас, заметив интерес молодого подмастерья к его рассказу о выдающемся керамисте, подарил Густаву трактат «О гончарном искусстве, его пользе, об эмалях и огне». И вот теперь Густав с упоением изучал книгу, проводя в мастерской своего отца собственные опыты, пытаясь разгадать секрет эмалей, унесенный Палисси в могилу. Ведь называя состав окисей металлов и солей в своих эмалях, тот никогда не указывал их пропорций, а без этого повторить эмали Палисси оказалось невозможно. Но Густав был уверен в своем успехе. Он хотел делать эмалевые миниатюры на металлических пластинках!

Поэтому не теряя надежды, он продолжал работать над составом эмалей и одновременно экспериментировать с рисунком.

В чем-то Густаву везло, но в целом его работам было далеко до совершенства, так же, как и его эмалям.

Как бы то ни было, но в трудах праведных незаметно закончилась зима и пришла весна: с ярким цветением, щедрым солнцем и шальным теплым ветром, разносящим повсюду упоительные ароматы моря, цветов, горьких и пряных трав…

Однажды в мастерскую Густава заглянула дочь Одетт – Лиззи. В маленьких ручках она бережно сжимала подаренную им коробочку с миниатюрой.

– Густи, – так Лиззи называла своего дядю, – ты нарисовал много разных платьиц для моей Одетт, но там нет самого главного платья. Одетт плачет!

Густав, расслышав только имя Одетт и то, что она чем-то расстроена, подпрыгнул на своей табуретке.

– Лиззи, малышка, где мама, почему она плачет? – разволновался он. – Пойдем к ней!

Лиззи смешно сморщила носик. Склонив голову набок, как птичка, она с любопытством смотрела на перепуганного Густава.

– Нет, Густи, никуда не надо идти. Одетт здесь, – с этими словами Лиззи вытащила миниатюру из коробочки. – Видишь, она плачет. Одетт завтра выходит замуж, а у нее нет свадебного платья! Пожалуйста, придумай для нее самое красивое платье.

Густав с облегчением выдохнул воздух. В голове у него пронеслась мысль: хорошо, что не его Одетт замуж выходит, а только куколка Лиззи.

– Успокой Одетт, скажи, что я сделаю для нее самое прекрасное свадебное платье, какое только может быть на свете! А на одном из рукавов будет нарисован герб ее семьи.

Семья Густава относилась к цеху ювелиров и поэтому у них был свой герб, своя печать и даже свои святые покровители.

– Это будет такой же красивый герб, как у мадам Гранже на ее карете? – поинтересовалась Лиззи, вспомнив владелицу замка, заказывавшую недавно портрет своего сына.

– Гораздо лучше! – засмеялся Густав. – На пятиугольном щите красного цвета кольцо, в центре которого чеканный кубок – вот такой, – он показал на законченную работу, которая ждала заказчика.

– Красивый герб. Только, наверное, очень большой. Он не поместится на свадебном платье.

– Ну, – понарошку нахмурил брови художник, – если делать его такого же размера, как на вывеске у нашего пекаря Верне, то не поместится. Но мы постараемся нарисовать такой герб, чтобы он поместился на рукаве свадебного платья.

Слова о свадьбе Одетт его взволновали. Густав, который до этого сдерживал свои чувства и старался вообще не смотреть в сторону Одетт, стал все чаще приходить в уютный садик, где часто заставал Одетт одну или с малышкой Лиззи. Одетт обычно возилась в огороде, или стирала белье в деревянном корыте, или что-то шила, сидя на старой колченогой скамейке. Густав сам не замечал, как старался найти какуюто незамысловатую работу по хозяйству, чтобы иметь предлог находиться с ней рядом.

Однажды он принес Одетт ведро с водой, и их руки случайно соприкоснулись. Густаву показалось, что у него в жилах закипела кровь, он посмотрел в глаза Одетт и не смог отвести взгляда…

Мать с отцом, не один день с тревогой наблюдавшие за поведением сына, радостно вздохнули. Со дня смерти брата прошло полгода. Согласно традициям, надо подождать еще полгода, тогда и можно будет сыграть их с Одетт свадьбу.

Наши дни

– Итак, что мы имеем? – поинтересовалась Маша. – Давай выкладывай! Я же знаю, что ты не случайно оставил в кабинете следователя рюкзак. Зачем-то тебе понадобилось туда вернуться. Вопрос: зачем?

– Я хотел сфотографировать все, что нарыли оперативники, все страницы дела. Нам ведь любая мелочь может пригодиться в расследовании.

– И что же? Тебе удалось что-то сфотографировать? – спросила Маша.

– Нет. Кабинет был закрыт, а мой рюкзак передали дежурному. Честно говоря, я уже смирился было с тем, что новой информации не получу, как вдруг услышал знакомый голос Филькина. Я спрятался возле крыльца. И вовремя – из отделения вышел наш следователь. Он быстро рассказывал о положении дел начальнику, который куда-то спешил и поэтому слушал его на ходу.

Костя сделал театральную паузу, дожидаясь заслуженного, по его мнению, одобрения своей хитрости. Но Маша оказалась скупа на похвалы, и юный сыщик продолжил:

– Конечно же, никаких тайн они не обсуждали, поэтому и разговаривали, не таясь. Я услышал все, что нам может пригодиться. Родители нашего Кузина Петра Ильича давно умерли, братьев и сестер нет, друзья – коллеги по работе, мы их уже видели. И один близкий друг еще со времен учебы в университете – Иванишин Владимир Кузьмич, сейчас он преподает историю средних веков в том же универе. Вот и вся информация. А, еще Филькин доложил начальнику о зарубежной командировке Петра Ильича. Оказывается, он ездил в Лондон с докладом на международный семинар по европейскому искусству XVI–XVII веков!

– А вот это уже интересно! – воскликнула Маша. – На этом самом семинаре он мог познакомиться с преступником. Как бы нам узнать список выступавших? Может, из музея кто-то ездил вместе с Петром Ильичом и сможет нам рассказать? Думаю, нам стоит снова наведаться туда, вроде бы как узнать новости о состоянии здоровья Петра Ильича.

– Согласен! Нужно узнать программу семинара и ее участников, обычно эта информация рассылается в виде информационных писем в организации. Помнишь, мама участвовала в таком семинаре, только по экономике? И он проходил в Сочи. Хорошо же мы тогда отдохнули!

– Да, нам тогда повезло, – мечтательно произнес Костя. – Накупались всласть! В этом году ничего такого не светит, кроме дачи. Но насчет музея ты права. Пойдем-ка сейчас, мы еще успеем до конца рабочего дня!

Когда они прошли в комнату сотрудников, то застали только Ольгу, которая как раз выключила компьютер. Услышав, что ребята пришли узнать о здоровье Петра Ильича, она печально покачала головой:

– Никаких новостей, ребята. Он по-прежнему без сознания, – вздохнула девушка. – К нему никого не пускают, поэтому ничего больше сказать не могу.

– Да, грустная история, – Костя уселся на стул, всем своим видом показывая, что настроен на задушевную беседу. Ольга решила, что дети не понимают намеков, и тогда уже в открытую сообщила, что ее рабочий день закончен. Тут уж Маша поняла, что нужно спасать положение.

– Ольга, простите, у нас есть просьба небольшая, – она приняла умильно-просящий вид. – Мы в школе должны сдать реферат, если хотим получить хорошую оценку по истории. Реферат посвящен европейскому искусству, вернее разным семинарам и конференциям по этому вопросу. Петр Ильич еще до этой страшной истории обещал нам дать программу семинара, на котором он выступал в Лондоне, но не успел. Оля, мы очень надеемся, что вы сможете нам помочь… – четыре пары детских глаз с надеждой уставились на молодую женщину.

– Ох, какие сейчас странные темы для рефератов дают, – удивилась Ольга. – Но я и вправду могу вам помочь, ребята. У Петра Ильича на столе я видела распечатанную программу. Там еще его заметки какие-то были…

Заполучив вожделенную программу, ребята не сразу покинули музей. Косте пришла в голову замечательная мысль узнать у Ольги, не говорил ли Петр Ильич о каком-нибудь иностранном докладчике, которого он неожиданно встретил накануне нападения. Оказалось, что Костя своим вопросом попал в яблочко!

– Представляете, как удивился Петр Ильич, когда увидел этого человека! – поведала Ольга. – Месяц назад они встретились на конференции, тогда и речи не было, что тот собирается в Россию, и вдруг снова встреча, но уже около нашего музея. Бывают же совпадения! Этот англичанин посетил наш музей, а когда вышел из него, то столкнулся с Петром Ильичом. Тот как раз с обеда возвращался.

– А имя его он не называл? – еле скрывая нетерпение, спросил Костя. – Или хотя бы гостиницу, в которой тот остановился?

– Нет, просто сказал, что встретил коллегу – англичанина, с которым познакомился на международной конференции. Они договорились пообщаться после работы, Петр Ильич пригласил его к себе в гости, дал адрес. Вот и все. А на следующий день я спросила, как встреча прошла, а он ответил, что не хочет и вспоминать об этом. Ну, а тут Зинаида Борисовна, наша зам по науке, его к себе вызвала, так все и забылось.

1619, сентябрь

Осень в Нормандии – самое прекрасное время года. На смену летнему зною приходит умеренное тепло, пронизанное благоуханным дыханием Атлантики. И – хочешь ты этого или нет – вместе с этим приходит и упоительное ощущение счастья. Счастья от того, что ты живешь в самом прекрасном месте на свете.

Густав не был исключением из этого числа счастливцев. Приближался день его свадьбы с Одетт. Оставалось подождать всего пару месяцев – до ноября.

Густав часто задерживался в мастерской, работая с эмалями. Иногда он использовал их для недорогих украшений, которые стали благодаря ему очень популярными. Но сам мастер не был доволен результатом.

В этот вечер Густав закончил работу пораньше и заглянул в местный трактир «Золотой гусь». С его владельцем они вместе росли. Сейчас Гийом заматерел, отрастил не только тощую козлиную бородку, но и весьма плотненький живот. А ведь был всего на три года старше миниатюриста.

После смерти отца на содержании Гийома оказалась не только жена и сын, но и мать с младшей сестрой. Но жаловаться на жизнь ему не приходилось. Трактир приносил неплохой доход. А еще при трактире был постоялый двор, что давало дополнительную выручку.

Сегодня трактир был полон. Гийом, завидев старого друга, указал кивком головы на свободное местечко. Там уже сидел какой-то приезжий господин лет сорока на вид. Он с жадностью поедал тушеное мясо из глиняной миски, запивая его местным напитком.

Густав, пристроившись рядом, вежливо поздоровался с незнакомцем и сделал заказ. Поймав взгляд незнакомца, устремленный на его перепачканные краской руки, Густав решил, что ему неприятно такое соседство и уже начал подыскивать взглядом другое место, как вдруг незнакомец обратился к нему с вопросом:

– Прошу прощения, вы живописец?

– Да. Живописец, ювелир и миниатюрист. Знаете, что это такое? – с некоторым вызовом спросил Густав.

В ответ незнакомец громко расхохотался. Густав на мгновенье застыл в недоумении, но именно тогда, когда он уже собирался встать и уйти, незнакомец протянул ему руку и представился:

– Жан Тутен к вашим услугам! Ювелир, живописец, миниатюрист. Теперь не обижаетесь?

Густав только рассмеялся в ответ:

– Да, получилось, как в поговорке: «Рыбак рыбака видит издалека»! Из каких мест будете и что делаете в нашей глуши?

Тутен прожевал последний кусок мяса, крякнул от удовольствия и вытер мокрые губы.

– Случайно оказался. Ездил по семейным делам, остановился переночевать. Завтра с утра снова в путь. Сначала в Париж, потом домой, в Блуа.

Для Густава название столицы Франции прозвучало волшебной музыкой. Наверное, Хиллиарду удалось передать ему не только познания в миниатюре, но и любовь к этому городу. И теперь Густаву казалось, что именно в Париже живут самые талантливые художники, скульпторы, артисты, поэты – в общем, все лучшее сосредоточено именно там. На него нахлынули воспоминания, и он рассказал новому знакомому о своей учебе в Англии, о своих учителях – Хиллиарде и Оливере. Оказалось, что Тутен слышал о них.

– Значит, вы пишете миниатюры на пергаменте и бумаге, как и ваши учителя? – поинтересовался Жан.

– Пока да. Но я хочу пойти дальше. Хочу делать миниатюрные эмалевые портреты. Вы слышали о Палисси и его эмалях?

Тутен задумчиво посмотрел на юношу, взъерошил пятерней волосы и ответил:

– Не только слышал, но и видел его работы. Они прекрасны. А его глазури – что-то неописуемое. Благодаря им все эти ящерицы и змеи на блюдах кажутся живыми. Невероятная красота! Удивительный талант. Гений! Такие, как он, рождаются раз в сто лет, а то и реже. Но скажу без ложной скромности, что и я достиг уже неплохих успехов в своем деле. И занимаюсь я именно эмалевыми миниатюрами.

Густав даже приоткрыл рот от изумления. Жан Тутен вытащил из кармана небольшие карманные часы-луковицу, покрытые эмалью. Густав осторожно взял прелестную вещицу и стал внимательно изучать работу мастера. На белой эмали корпуса была изображена жанровая сценка. Никогда еще он не видел такой красоты! А ведь именно к этому он стремился, вот уже почти год проводя все свое свободное время в мастерской отца. И ведь он тоже кое-чего добился! Но, глядя на эту работу, понял, как же он еще далек от настоящего успеха!