Если любишь (сборник)

Три дня Тойли Мерген не показывался на люди. На приглашение Кособокого он так и не откликнулся. А когда тот сам явился за ним, Тойли поспешил от него отделаться:

— Спасибо. Считай, что я у тебя уже побывал…

Что касается Амана, то он узнал об уходе отца из ателье от своего вездесущего соседа Тархана Гайипа. Надо сказать, что это известие встревожило молодого человека. На другой же день он прикатил домой.

— Раз уж дал согласие, надо было потерпеть, — не удержался Аман от упрека. — По-моему, следовало все-таки подождать возвращения Карлыева.

Тойли Мерген был рад сыну, но разговор в таком духе пресек сразу.

— Кажется, я уже просил тебя поберечь благие советы для устройства собственных дел, — с плохо скрываемым раздражением произнес он. — Сколько можно говорить об одном и том же!

— Я ведь о твоем добром имени думаю, о твоем авторитете забочусь…

— Авторитет делами измеряется! Авторитетный человек не станет из-за косого подола с бабами скандалить.

— Я не знаю, из-за чего там, в ателье, возник скандал, а только…

— Не знаешь, вот сиди и помалкивай! — кипятился Тойли. — Когда мне понадобятся твои наставления, я сам к тебе обращусь…

— Тебя ведь, папа, считают человеком уравновешенным, рассудительным, а ты…

— Хватит! — взорвался Тойли Мерген и едва не наскочил на жену, которая появилась в дверях с чаем.

— Что за шум, Тойли? — заворчала она. — Можно же и по-человечески спорить. Стоит ребенку слово сказать, как ты сразу норовишь его обидеть…

— Хорош ребенок! Да я в его возрасте в атаку ходил.

— Чуть что — он ту проклятую войну вспоминает! — неодобрительно покачала головой Акнабат. — Тогда одно время было, теперь — другое. Сейчас незачем в штыки ходить. А не дай бог, придется воевать, наш Аманджан тоже себя покажет.

— Хорошо бы ты, мать, не совалась в такие дела, — попытался отбиться от жены Тойли Мерген. — Стоящий человек всегда воюет, даже когда не льется кровь и не гремят пушки.

— Ну, и воюй себе, коли так.

— Ты, мама, не обижайся, — неожиданно принял сторону отца Аман. — Папа правильно говорит.

— А что ты думаешь, — уже добродушно посмотрел на жену Тойли Мерген. — И буду воевать! Рано мне сдаваться… Ну, а ты чего пос повесил? — так же по-доброму обратился он к сыну.

— У меня к тебе просьба, папа, — нерешительно начал Аман.

— Говори, какая.

— Не ходи по начальству, пока оно само к тебе не обратится. Заставь уважать себя, не обивай зря пороги. Предложат стоящую работу — соглашайся, а нет — плюнь на все…

— Это на кого же ты мне предлагаешь плюнуть? — снова побелел от гнева Тойли Мерген. — На самого себя, что ли?

— Ну, вот, отец, опять ты глотку дерешь, — попыталась вмешаться Акнабат.

— Ты погоди, — отстранил он жену и угрожающе навис над сыном. — Пусть он мне ответит, на кого я должен плюнуть!

Чтобы не раздражать отца, Аман вместо ответа поднялся:

— Я поехал, папа.

— Давно бы так!.. А то придумал — «плюнь»… — все еще бушевал Тойли.

Но едва Аман вышел за порог, как Тойли Мерген сразу сник. В тот вечер он еще долго сидел, погруженный в свои невеселые думы, и курил сигарету за сигаретой.

Давно уже Акнабат ушла спать, а он все размышлял над своей судьбой. Ему казалось, что теперь дальнейшая его жизнь целиком зависит от двух людей — Мухаммеда Карлыева и Каландара Ханова. Конечно, рассчитывать на помощь Ханова не приходится — от такого не поддержки следует ждать, а скорее подвоха. Ведь и секретарь райкома тоже хорош. Ну, допустим, ты, Тойли Мерген, сгоряча и согласился пойти в ателье. Но ведь Карлыев-то ни при каких обстоятельствах не должен был тебя туда пускать! Может, он посчитал, что ты уже человек конченый, и просто решил таким образом от тебя отделаться? Но тогда зачем же он потратил на тебя столько времени, зачем душевно разговаривал с тобой, угощал чаем? Неужто все только для того, чтобы избавиться от человека втихую? Нет, не похоже. Скорее, он все-таки хотел сделать как лучше…

И над чем только приходится иной раз ломать голову! Эдак недолго и мнительным стать. Еще бы! Если уж и такие, как Мухаммед Карлыев, начнут лукавить — прощай, истина, прощай, добро… Ну, что ты, Тойли Мерген! Одумайся! Как бы там ни было, а в мире хороших людей больше, чем плохих. Разве не это убеждение привело тебя в трудную минуту к секретарю райкома? Никогда не отказывайся от веры в человека. Стой на этом до конца, даже если тебе будет грозить смерть, даже если тебя будут живьем закапывать в землю! Чтобы с тобой ни приключилось, знай — в конце концов все равно победит справедливость. И друзьям доверяй. Только пустые люди чуть что готовы отказаться от своих убеждений и сменить друзей.

Ну да ладно, пора ложиться — утро вечера мудренее. Может, завтра другим ветром пахнет…

Добрые надежды всегда придают человеку силы. Тойли Мерген лёг спать с чувством душевного просветления. Но сердце почему-то никак не хотело успокаиваться, и он долго еще не мог уснуть.

IV

Будучи председателем, Тойли Мерген старался зря людей не тормошить. Если работа на участке налажена, значит, там и без него обойдутся. В таких случаях он ограничивался тем, что время от времени вызывал в правление старшего по этому участку и осведомлялся:

— Как идут дела? Какие испытываете трудности? Какая нужна помощь?

Когда при этом обнаруживались серьезные затруднения, он советовал, как поступить. Когда же сталкивался с мелкими неурядицами, решительно устранялся.

— Неужели я должен по пустякам во все вмешиваться? — по-отечески наставлял он подчиненных. — На то у вас своя голова есть. Пора жить своим умом.

Конечно, на людей с чувством личной ответственности, хорошо понимающих свой долг, ставка председателя на самостоятельность действовала лишь благотворно. Но как в отаре редко обходится без какой-нибудь хромой овцы, так и в большом трудовом коллективе, каким был колхоз «Хлопкороб», не обошлось без людей, готовых извлечь личную выгоду из предоставленной им свободы действия. И если Тойли Мергену суждено было споткнуться, то не последнюю роль здесь сыграло именно это обстоятельство.

Шасолтан Назарова за тот год, что ей довелось работать рядом с Тойли Моргеном, хорошо постигла и сильные, и слабые стороны его руководства. В качестве парторга она иногда вежливо высказывала свое несогласие с его тактикой. Большего она себе позволить не могла — огромный авторитет Тойли Мергена, его общественный вес, его опыт как бы подавляли волю молодого агронома, ограничивали ее инициативу.

Теперь многое изменилось, хотя сама Шасолтан даже в сокровенных мечтах менее всего связывала свой подход к людям с возможностью когда-нибудь стать председателем.

— Смотрите, как повезло этой бабенке! — хихикали у нее за спиной завистники вроде заведующего овцеводческой фермой Баймурада Аймурадова.

Но на самом деле Шасолтан была вовсе не из тех, кто мечтает о власти или о карьере. Даже отец Шасолтан, зная ее мягкий характер, приуныл, когда ее выбрали председателем. Старик всегда, как говорится, вил веревку своей жизни на особый манер, и на все у него был собственный взгляд. Кто-кто, а он-то мог поручиться, что его маленькая, с кулачок, дочка не выдержит тяжести этой работы. Уж если такому крепкому человеку, как Тойли Мерген, который, что называется, сто рек переплыл, председательство в конце концов оказалось не по силам, то что же говорить о Шасолтан? Правда, свои сомнения отец от нее утаил. И когда она, придя с собрания, упавшим голосом сказала: «Ой, не знаю, справлюсь ли?» — он поспешил ее утешить: «Справишься, дочка, еще как справишься!» — хотя в душе считал, что, согласившись, она совершила опрометчивый шаг.

Словом, на радость или на горе, но раз уж Шасолтан взялась за это дело, она сама себе не оставила права на робость. И с первого же дня старалась держаться уверенно.

В отличие от прежнего председателя, Шасолтан с утра, не заходя в правление, отправлялась на поля и фермы. Если сегодня она побывала в одной бригаде, то назавтра ехала в другую. Как и Тойли Мергену, ей было чуждо приказное администрирование, но не видеть своими глазами, как идет дело, она не могла. Конечно, злопыхатели, вроде того же Баймурада Аймурадова, привыкшие взвешивать человеческие поступки применительно к собственному нраву, пророчили ей всяческие прегрешения.

— Что ж, — говорили они, — пока кувшин новый, и вода холодная. Но вот увидите, не пройдет и месяца, как она пойдет по стопам бывшего председателя — засядет у себя в конторе, и уже не оттащишь ее от стола и телефона.

Нельзя сказать, чтобы подобные пересуды не достигали ушей Шасолтан. Но она старалась не обращать внимания на выпады болтунов и поступала так, как считала нужным для пользы дела.

Гайли Кособокий обычно поднимался раньше других. Но сегодня Шасолтан, кажется, опередила и его. Когда Гайли, загрузив свой новенький «Москвич» капустой и морковью, пропылил с утра пораньше в сторону города, Шасолтан уже подходила к правлению.

Тут ее нагнала председательская машина.

— Выходит, опоздал я сегодня? — приоткрыв дверцу, виновато спросил водитель.

— Нет, Бегенч, — успокоила его девушка. — Это я поторопилась и не стала тебя ждать.

— Куда отправимся сейчас? В третью бригаду?

— Кажется, сегодня придется нарушить обычай и посидеть в конторе… Вот что, Бегенч. Поезжай-ка ты к Аймурадову, а потом к Нуръягдыеву и привези обоих сюда. Скажи, что я их здесь жду.

С этими словами Шасолтан вошла в правление и, не доходя до своего кабинета, свернула в бухгалтерию.

— Как поживаешь, Аннагельды? — обратилась она, приоткрыв дверь, к счетоводу. — Что так рано?

— Да вот, главный поручил срочное дело… — Худощавый парень, сидевший за столом, захлопнул лежащую перед ним пухлую папку и вскочил, увидев председателя. — У Дурды-ага всегда все срочно, — не без досады добавил он.

— Аннагельды, братишка, окажи мне любезность. Это ведь твой «Москвич» стоит у дверей? Так вот, привези, пожалуйста, Дурды Кепбана, он мне срочно нужен. Не сочти за труд. А как с Таганом, не знаешь? Выйдет он сегодня на работу?

— Вряд ли. Он еще болен.

— Если так, то его не будем беспокоить.

Пока Шасолтан открывала окна и проветривала свой кабинет, Аннагельды привез главного бухгалтера.

— Простите, Дурды-ага, что потревожила вас в такую рань, — сказала Шасолтан, здороваясь с ним.

— Да я и без того уже собирался идти, когда Аннагельды подъехал.

— Скажите, пожалуйста, до вас за последние дни доходили какие-нибудь вести о Тойли Мергене?

— А что, разве с ним что-нибудь случилось? — удивился Дурды Кепбан.

— Нет, я вообще спрашиваю, — объяснила она. — Может, вы его навещали.

— Нам, Шасолтан, сейчас в гости ходить некогда. Уже четыре дня, не разгибаясь, отчет составляем. Иначе банк денег не даст… А почему все-таки Тойли-ага вас беспокоит?

— Понимаете, какое дело… Ушел он из ателье.

— Ну да! — воскликнул Дурды Кепбан и даже крякнул от неожиданности. — Кто сказал? Вы сами его видели?

— Сама не видела, а только вчера Кособокий Гайли принес эту новость.

— Может, он пошутил?

— Нет, клялся, что правда.

— Положим, я и сам не верил, что Тойли-ага там задержится.

— Якобы он после отказа залег у себя и никому на глаза не показывается… Сейчас должны приехать Аймурадов и Нуръягдыев — я за ними машину отправила, пока они по делам не ушли. Хорошо бы, конечно, чтобы и Таган присутствовал, да, говорят, болеет еще.

— Вы что, хотите заседание бюро провести?

— Нет, заседание мы уже с Тойли Мергеном проведем — его ведь из состава бюро никто не выводил, а вот посоветоваться, обменяться мнениями относительно того, как нам быть с коммунистом, который сейчас не у дел, необходимо. Ведь он наш товарищ. И если такой человек избегает людей, дома отсиживается, значит, наш грех. Это — одно. А кроме того, Тойли Мерген знает колхозное производство как свои пять пальцев. Что же, ему в родном колхозе достойного места не найдется!

— Это верно… — согласился Дурды Кепбан. — Ничего, если я закурю?

— Курите, курите!

Главный бухгалтер не сделал и двух затяжек, как в кабинет вошли заведующий овцеводческой фермой Баймурад Аймурадов и секретарь комсомольской организации Реджеп Нуръягдыев.

— Видно, Шасолтан позаседать не терпится, если она ни свет ни заря послала за нами, — пробасил Аймурадов, садясь напротив главбуха. — Валла! С той поры, как взялись за Тойли Мергена, ну прямо света божьего не видишь от этих заседаний. Нельзя ли их как-нибудь поубавить?

Всем своим обликом Аймурадов давал понять, что он человек не рядовой. И сейчас, глядя на него, Шасолтан вдруг поняла, что не только плотной фигурой и важной походкой, но и перепоясанной широким ремнем гимнастеркой, и широкими галифе, и скрипучими сапогами, не говоря уже о манере сидеть развалясь и говорить начальственным тоном, заведующий фермой напоминает ей Каландара Ха-нова.

«Под председателя райисполкома работает», — подумала она. И тут же, как женщина, подметила коренное различие между ними. Ханова менее всего можно было назвать красавцем. Но при всем том он чем-то неотразимо привлекал женские сердца и умел с одного взгляда расположить к себе собеседницу. Что же касается Аймурадова, то, несмотря на правильные черты лица и хорошую стать, было в его облике что-то неприятное, настораживающее.

— Что ж, сократить количество заседаний в нашей власти, — твердо выдержала взгляд Аймурадова Шасолтан. — Кстати, у нас сегодня будет не бюро, а просто товарищеский разговор. Если бы речь шла о заседании, следовало бы и Тойли Мергена позвать. А я как раз и предлагаю о нем поговорить…

— Да, уж теперь Тойли Мерген забудет сюда дорогу! — с торжествующей ноткой в голосе произнес завфермой и по-хозяйски небрежно откинулся на спинку стула. — Только стоило ли из-за этого вытаскивать нас из-под одеяла? Даже горло промочить не успели. А ведь если разговор пойдет о Тойли Мергене, то уж это надолго. Нет, видно, нам без чая не обойтись. Как ты считаешь, Реджеп-джан?

Секретарь комсомольской организации вежливо промолчал, но тут, словно дожидаясь сигнала, в кабинет вошел Аннагельды и поставил перед Аймурадовым огромный чайник. Затем он принес пиалы и печенье.

— Ай, молодец, Аннагельды! Хороший ты парень! — приговаривал Аймурадов, переливая чай из чайника в пиалу и обратно, чтобы лучше заварился. — Когда мне придет срок выходить на пенсию, я тебя на свое место посажу, Аннагельды-хан!

— А ты полагаешь продержаться на своем месте до пенсии? — пошутил Дурды Кепбан.

— Смотрю я, ты только о том и мечтаешь, как бы со мной поменяться! — подхватил шутку Аймурадов. — Ну что ж, давай! Я этими поездками в пески по горло сыт. С радостью за твой стол сяду — где же еще так легко можно от работы отлынивать?

— Охотно уступил бы тебе свой стол, да ведь не справишься.

— Почему же? Я тоже счетоводом был.

— Те времена давно прошли, Баймурад…

Неизвестно, как долго длилась бы их перепалка, но тут заговорила Шасолтан. Она рассказала о том, что Тойли Мерген отказался работать в ателье, что он безвылазно сидит дома, даже, как говорят, лежит, а не сидит, что настроение у него, очевидно, далеко не самое лучшее.

— А мы, члены бюро, ничего не знаем ни о его состоянии, ни о его намерениях… — с укоризной сказала она.

Все приумолкли, только Аймурадов, для которого вообще каждая минута, когда говорил не он, а кто-либо другой, была тягостна, иронически улыбнулся, наполнил из чайника свою пиалу и как бы между прочим заметил:

— Я, например, иной раз целую неделю ничего не знаю о своей жене, и то не горюю…

— Ладно, о мужьях и женах — потом, — нахмурилась Шасолтан.

— Что ж тут плохого, если Тойли Мерген у себя дома лежит? — не удержался от возражения Аймурадов. — Почему мы должны его поднимать? И вообще какое этот человек имеет теперь к нам отношение?

Вместо ответа Шасолтан спросила у него:

— Вы член нашего бюро?

— Да, — удивленно подтвердил тот.

— Тойли Мерген — тоже. Он коммунист и состоит в нашей организации. Партийный долг обязывает нас заботиться о нем. Неужели такие вещи надо объяснять? Короче говоря, у меня есть предложение.