Утрата военного превосходства. Близорукость американского стратегического планирования

Сохранение своей империи превзошло заботу Британии о том, чтобы принять на себя справедливую долю военных усилий союзников, и видеть, как нацисты, которым симпатизировали многие представители британской элиты, кровоточили СССР, не было анафемой. То, что Америка могла воспринимать британскую ориентацию и сопротивляться ей, казалось русским проявлением Америки, которую русские уже идеализировали во время войны – восхищаясь американскими грузовиками и самолетами P-39 Aerocobra и ценя спам по ленд-лизу. , который стал причиной стольких жизней русских, спасенных от голода, не говоря уже об американском виски, который американские сборщики часто заливали в бочки поставляемых по ленд-лизу танков М-4 «Шерман» и «Грант», поставляемых в Советский Союз. Для россиян их западные союзники в целом не были неизвестными безликими образованиями. В конце концов, у Советов появилась русифицированная кавер-версия знаменитого хита Джимми МакХью и Гарольда Адамсона 1943 года в исполнении британки Энн Шелтон «Coming in a Wing and a Prayer» в исполнении знаменитого джаз-бэнда Леонида Утесова и Татьяны Сикорской. пение с «молитвой», по советской атеистической традиции, заменено «честным словом».

Но какими бы бредовыми ни были теплые чувства к союзникам среди русских, цифры, в конце концов, определили все. По завершении Сталинградской битвы стало ясно, что Советский Союз не только не проиграет войну, но, скорее всего, изгонит вторжение стран Оси, как он это сделал с другими захватчиками в прошлые периоды российской истории. Этот факт сыграл ключевую роль в заявлении Рузвельта о безоговорочной капитуляции в Касабланке, которое показало серьезный недостаток в понимании характера советско-германской войны, принявшей беспрецедентный уровень. жестокости и к 1941 году уже стали очень личными для русских. Как отметил Дж. Т. Дайкман, историк из Института Эйзенхауэра, описывая советский опыт во Второй мировой войне: «В Европе целью Гитлера было завоевание и порабощение населения. В СССР его письменной целью было уничтожение всех, кого подозревали в способности к сопротивлению, и обезлюдение остальных голоданием. СССР был единственным театром военных действий, на котором оперативные группы айнзацгрупп использовались для слежения за боевыми частями и убийства мирного населения. Люди, исчисляемые миллионами, были вынуждены голодать, потому что их скот был отправлен в Германию, а их зерно использовалось для кормления 6,7 миллионов лошадей, необходимых для перевозки артиллерии и припасов Вермахта». Ни у одного американского солдата никогда не было подобного опыта. Между Советским Союзом и Гитлером не могло быть каких-либо отдельных соглашений или соглашений — борьба между ними была войной на уничтожение, и не требовалось никаких дополнительных стимулов, чтобы поддерживать мобилизацию и приверженность Советского Союза и Красной Армии.

Но именно Курская битва сыграла решающую роль в окончательном решении по «Оверлорду». Именно эта битва не оставила сомнений в исходе войны не только на Восточном фронте, но и для нацистского режима в целом. Дэвид Эйзенхауэр в книге о своем легендарном дедушке, ставшей национальным бестселлером номер один, явно опустил какое-либо упоминание о катаклизме под Курском в своем описании переговоров союзников, ведущих к Тегерану. Он просто заявил, что: «В ноябре 1943 года откровенность британцев в отношении опасностей «Оверлорда » больше не приветствовалась». 24 В дни Курской битвы, в которой с обеих сторон сражались, по разным оценкам, три миллиона человек, 8 тысяч танков и 5 тысяч самолетов, основное внимание американской прессы было сосредоточено в другом месте 25 — на высадке десанта на Сицилии, выходе из Курской битвы на последних страницах большинства газет, создав таким образом прецедент, который сыграет столь пагубную роль в искажении истории Второй мировой войны на Западе, а затем будет иметь серьезные геополитические последствия. 26

Каков был реальный вклад 7-й армии США численностью 66 000 человек под командованием Паттона или 115 000 человек Монтгомери перед лицом примерно 60 000 немецких солдат, большая часть которых позже была эвакуирована? в кампании, которая, как настаивала Кэрол Кинг, «изменила ход Второй мировой войны» по сравнению с титанической борьбой на Восточном фронте? 27 Позже западная историография продолжала в унисон цитировать сомнительное утверждение Манштейна о том, что союзническая операция «Хаски», как называли высадку на Сицилии, вынудит Гитлера перебросить некоторые из своих лучших дивизий из Курска в Италию. Что было упущено, так это тот факт, что единственной немецкой дивизией, которая действительно добралась до Италии, совершенно без тяжелой техники, была дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер». Танковые дивизии «Дас Райх» и «Тотенкопф» так и не были переброшены в Италию и были передислоцированы на так называемый Миус-фронт, сильно укрепленную немецкую оборонительную линию вдоль реки Миус на юге России. Там их ждет новое наступление Красной Армии. Более того, дивизия СС «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер» была переброшена и затем оставалась там в Северной Италии преимущественно для выполнения гарнизонных и карательных функций, которые вряд ли можно было назвать боевыми задачами. 28 Эта дивизия найдет свой конец на Восточном фронте, а некоторые остатки этого некогда отличного подразделения сдадутся армии США на Западе.

Несмотря на вопрос о том, как чрезвычайно ограниченная по численности, географии и воздействию операция союзников могла бы «повлиять на ход Второй мировой войны», помимо создания небольшой вмятины в военной машине Германии и множества заголовков в дружественной прессе, Хаски, тем не менее, обеспечил бы принципиальную ориентацию на описывающее то, что произошло во время Второй мировой войны на Западе. Действительно, в течение многих лет западная историография продолжала, иногда вполне обоснованно, жаловаться на советские якобы «раздутые» или иным образом проблематичные цифры. Это было неизбежно, учитывая готовность западной историографии придерживаться, иногда вопреки простому человеческому, не говоря уже о военном, смысле, численности Вермахта и объяснениям войны на Восточном фронте. 29 Тем не менее, в 1943 году очень немногие люди в руководстве лагеря союзников имели какие-либо сомнения относительно значения того, что происходило на Восточном фронте, не только для усилий союзников, но и для мира в целом. Это был масштаб поражения немецкого блицкрига под Курском и обретения Советским Союзом полной стратегической инициативы. в войне, которая сыграла решающую роль в том, чтобы убедить союзников, наконец, (поскольку Уинстон Черчилль все еще вел очень напряженные переговоры со Сталиным в Тегеране) твердо присоединиться к « Оверлорду» , и к тому времени уже существовали очень серьезные сомнения в том, что он «необходим для победы над Германией». » 30

Здесь, на пути к Оверлорду, происходит один из самых противоречивых моментов Второй мировой войны и Холодной войны. Покойный Стивен Эмброуз размышлял о том, что могло бы быть, если бы союзники действительно открыли Второй фронт в 1943 году. 31 Распространил бы тогда Советский Союз свою военную и политическую волю на Восточную Европу? Могли ли союзники продвинуться в 1943 году далеко вглубь Польши, захватив нацистскую Германию и встретив Красную Армию где-нибудь на старой польско-советской границе? Это не пустой и тривиальный вопрос, это один из важнейших вопросов ХХ века. Даже когда исход войны в Европе не вызывал никаких сомнений (Курская битва, а затем серия стратегических наступательных операций Красной Армии, развернувшихся одно за другим, начиная с декабря 1943 года), Советский Союз не переставал требовать открытия Второй мировой войны. Фронт — даже несмотря на кратковременное затишье в советских запросах об этом фронте, что вызвало обеспокоенность между Рузвельтом и Черчиллем по поводу того, не отказывается ли Сталин просто от союзников. Тем не менее, даже несмотря на то, что в течение двух лет на Восточном фронте он был обескровлен и даже после стратегического поворота судьбы после Курской битвы, Вермахт по-прежнему оставался очень мощной силой, которая все еще была способна причинить огромную боль. Могли ли союзники, если бы их военные ресурсы не использовались на второстепенных театрах военных действий и соблюдались основополагающие стратегические принципы максимальной концентрации ресурсов и сил, высадиться в Европе в середине 1943 года?

Ответ на этот вопрос никогда не будет известен наверняка, но нет никаких сомнений в том, что и военное министерство США, и армия США считали, что могли бы, если бы у них было подходящее время для подготовки. Это, очевидно, не было возможным, поскольку союзники, начиная с 1942 года, постоянно участвовали в оперативном планировании и подготовке к высадке «Факела», «Хаски» и, в конечном итоге, к высадке в Италии. Одно из любимых оправданий апологетов задержки Оверлордом до лета 1944 года является вопрос американского поражения на Кассеринском перевале, который часто преподносится как своего рода американское крещение огнем и полезный опыт. 32 Опыт изучения это, конечно, был, поскольку это был значительный удар по уверенности Америки, однако масштаб всего этого события был, опять же, незначительным, подчеркивая, насколько несущественным был североафриканский театр по сравнению с европейским, когда даже после крещения В ходе боевых действий и необходимых корректировок в методику обучения и боевую доктрину союзники так и не столкнулись с реальной мощью Вермахта.

Они никогда этого не сделают. В знаменитом сборнике так называемых «зеленых книг» « История армии США во Второй мировой войне », впервые опубликованном в 1965 году, в заключении тома, посвященного Арденнам, известного как «Битва за Арденны», содержится серьезная и целиком законная американская жалоба на то, что Красная Армия частично взяла на себя ответственность за предотвращение «разгрома» армии США в Арденнах. Армия США не только имела полностью оправданные, но и чрезвычайно веские доводы в отношении того, что они называли «российской пропагандой», когда отреагировала на серию статей полковника Никифорова, в которых прослеживались заявления Сталина, источника таких утверждений в 1948 году, позже повторенных маршалом. Гречко в 1960 году. 33 Телеграмма Черчилля Сталину с просьбой о помощи в ситуации в Арденнах, а также группа Теддера, направлявшаяся в Москву по поручению Рузвельта и доставившая послание Эйзенхауэра Сталину вместе с коробкой сигар, действительно были , который Советы использовали как предлог, чтобы связать воедино массированное советское наступление в Польше и истолковать его как попытку по оказанию помощи союзникам в Арденнах - чего, конечно, не было: в действительности, к началу После массированного наступления Красной Армии на Висло-Одере 12 января 1945 года почти не оставалось сомнений в том, что армия США смогла сдержать и отразить немецкий контрудар в Арденнах. Но не это делает американский случай особенным; Дело в том, что это советское искажение фактов было представлено как предлог для «неблагоприятного результата в отношениях между Востоком и Западом в послевоенную эпоху». 34

Однако, судя по годам, прошедшим с тех пор, как В связи с важными событиями Второй мировой войны эта жалоба, какой бы обоснованной она ни была, кажется почти тривиальной по сравнению с тем фактом, что подавляющее большинство американской общественности, 55%, считают, что США внесли наибольший вклад в поражение Германии, и только 11% считают, что это был Советский Союз. , как свидетельствует один из многих подобных опросов. 35 Если эти поразительные цифры не являются результатом пропаганды, тогда приходится задуматься о том, как, кроме пропаганды, могло быть достигнуто такое полное забвение основных фактов Второй мировой войны. Если русские искажали правду в случае с Арденнами, то какой изгиб потребовался, чтобы убедить стольких людей в том, что сражения на корпусном уровне, самое большее, в Северной Африке или на Сицилии, против второразрядных немецких частей и полностью деморализованных итальянцев принесли поражение нацистская военная машина?

Ни один деятель Второй мировой войны не воплощает столь искаженного, а то и откровенно ложного, восприятия событий той войны с, по сути, ее неблагоприятным результатом для советско-американских отношений, чем генерал Джордж С. Паттон. Это свелось к моему личному опыту, когда впервые с 1990-х годов, обсуждая события в Арденне, не имея роскоши иметь отличные карты из тома атласа Второй мировой войны Вест- Пойнтской военной истории Второй мировой войны, я был вынужден противостоят взглядам многих моих американских друзей, во многом вдохновленным Голливудом, не только о роли Советского Союза во Второй мировой войне, но, к их удивлению, а иногда и к моему, об американской роли. Но если с друзьями такие дискуссии всегда заканчивались шутками, то открытые форумы на протяжении десятилетий давали совсем иной опыт противостояния воинствующим «патриотам», воспитанным на евангелии Паттона. В 2011 году на сайте Ассоциации 99-й пехотной дивизии армии США было опубликовано эссе под названием «Объяснение молчания, окружающего битву на хребте Элсенборн», в котором упоминалась брошюра бельгийского историка Леона Ниссена, который, будучи далек от того, чтобы придерживаться обязательного поклонения Паттону и Бастони, сделал вывод, который смотрел всем в глаза, как только была открыта карта Арденнской битвы. Как отметил Ниссен:

На протяжении всей Арденнской битвы, также называемой Арденнами, велось множество различных сражений. Боевой. Битва при Эльзенборне занимает особое место в истории. Фактически, он известен как район, где немецкая атака сдерживалась со второго дня. Любые действия после этого сражения были не чем иным, как неизбежным следствием этого фиаско. Это не означало, что стычки, произошедшие в последующие недели и сталкивавшие противоборствующие силы, не были важными или им не хватало ярости. Отнюдь не. Столь же неразумно утверждать, что американского успеха в битве при Эльзенборне было достаточно, чтобы обеспечить победу союзников в этой длительной и кровавой Арденнской кампании. Однако это сражение окончательно разрушило надежды Гитлера на разгром западного фронта. 36

Однако правду о том, почему это решающее событие и участок Арденнской битвы нашли так мало резонанса в американской историографии, кратко изложил Элиот Вейгер:

Ни генералы Кларк, ни Хасбрук в Сен-Вите, ни полковники Батлер или О'Брайен в Монжуа (Моншау), ни генералы Лауэр или Робертсон в Эльзенборне, ни полковник Даниэль в поместье Бутгенбахов не имели свободного времени, чтобы произнести историческое слово [такое как сильно разбитое «Орехи!» бригадного генерала Энтони МакОлиффа]. Если они когда-либо и это делали, то там не было военных корреспондентов, которые могли бы их поймать и передать. Все они выполнили свой долг, чтобы быть эффективными. Они не пытались стать популярными [как Паттон], нося револьверы с перламутровыми рукоятками, прикрепив к погонам обезвреженные ручные гранаты или отправляясь на передовую, чтобы стрелять по врагу. Обычно это провоцировало противника на ответный удар и наносило солдатам неоправданные потери». 37

Сама идея о том, что война для среднего американца Джо, далекая от гламура и позерства, которыми был известен Паттон, включает в себя нечто большее, чем триумфальные броски доспехов и освобождение городов, сопровождаемые восторженным освобожденным населением, приветствующим своих освободителей, может показаться анафемой. Что действительно, война вовсе не гламурна, а представляет собой прежде всего кровавую бойню в условиях, которым ни один нормальный человек никогда не должен подвергаться, и что все это сопровождается постоянной усталостью, голодом, жаждой, смрадом, постоянным страхом мучительной смерти или ужасные раны; это не тот образ войны, который спроецировал Паттон. Конечно, это не кровавые и изнурительные оборонительные сражения на истощение, как это произошло в битве при Эльзенборнском хребте или вообще на том месте, которое стало известно как Северное уступ выступа. Именно там совместно со 2-й пехотной дивизией США 99-я остановила продвижение немцев. Сражение там продолжалось под общим командованием британского генерала Монтгомери после напряженной дискуссии между Омаром Брэдли и Беделлом Смитом, дискуссии, которая разрешила вопрос и вынудила Эйзенхауэра передать Первую и Девятую армии США под командование Монтгомери. Этот перевод стал моральной проблемой для американцев: они не хотели, чтобы американские солдаты находились под британским командованием, и даже здесь, что касается сохранения американской исключительности, они не хотели, чтобы британцы заслужили признание победы.

Таким образом, война Паттона стала основным продуктом американской истории Второй мировой войны и сыграла довольно разрушительную роль в эволюции многих американских политических и военных взглядов и карьер. Как заметил Вейгер:

Следует также упомянуть о соперничестве между командующим 3-й армией США генералом Джорджем С. Паттоном и командующим 1-й армией США генералом Ходжесом. Каждый хотел заявить, что именно он остановил немцев. Генерал Паттон умел заставить прессу говорить или писать о нем. Генерал Ходжес не беспокоился о своей репутации. Это создало Атмосфера относительно работы его людей является отражением его собственного, менее яркого стиля управления. Однако заслугу в разгроме немцев следовало отдать генералу Ходжесу. 38

С этим выводом невозможно спорить. Сама идея о том, что оборона, которую мастерски организовал Ходжес и его подчиненные, может выиграть битву, может показаться совершенно чуждой многим в США, но она, безусловно, хорошо известна россиянам, которые знали, что контрудар основан на подавлении импульса противника и обескровливании его сил. врага, насколько это возможно. Действия 62-й (позднее 8-й гвардейской) армии Василия Чуйкова в Сталинграде или вся массированная оборона целых двух фронтов (групп армий) под Курском были классическими случаями смягчения проникающей силы блицкрига и гашения его импульса. В целом, как немецкий блицкриг, так и более поздние советские глубинные операции стали известны именно благодаря своей динамике, которая в случае общевойсковых операций заключается в способности использовать постоянную массу сил с постоянной скоростью. 39

На стратегическом уровне вся война на Восточном фронте до лета 1943 года была направлена на то, чтобы погасить инерцию Вермахта, который в 1940 году уничтожил западноевропейские армии за считанные недели. Этот простой, основанный на физике принцип продукта масса и сила, кажется, полностью теряются всякий раз, когда битва при Арденнах и Паттон упоминаются в одном предложении. Нет абсолютно никаких сомнений в том, что импульс немецкого наступления, особенно если принять во внимание тот факт, что 6-я армия Дитриха была наиболее снабженной и пригодной для первоначального прорыва на севере к главной цели Антверпена, должна была быть заложена именно здесь. Позже некоторые источники назвали ожесточенное сопротивление Америки «неожиданным», однако именно это героическое сопротивление остановило армию Дитриха, также страдавшую от нехватки топлива.

В общем, именно Первая армия США под командованием Ходжеса испытала и справилась с тем, чего Паттон никогда не делал. испытал в своей карьере: истинную мощь нацистской армии. Будучи тенью самого себя примерно в 1941-43 годах, в 1944 году Вермахт все же был в состоянии применить то, чем он стал известен: концентрированное бронетанковое наступление. На командиров корпусов Ходжеса и его армии, особенно на 5-й корпус Героу, выпала ответственность бороться с этим бедствием. Именно они на северном выступе выступа выдержали первый и самый опасный немецкий удар. Именно они погасили импульс, и Паттон, который, по словам Эйзенхауэра, был погружен «в свое любимое времяпрепровождение в атаке и преследовании», едва ли справился бы лучше, если вообще вообще, с реалиями встречи с первоклассным и должным образом мобилизованным противником. , не говоря уже о том, который атаковал с огромной силой. 40

Кампания Паттона в Лотарингии, за которую ему воздавалась большая заслуга и от которой во многом зависела его слава, не только не продемонстрировала выдающихся способностей в танковой войне, но и привела к тому, что его Третья армия столкнулась с силами, которые были далеко не первоклассными, но даже не были второй курс. Контекстуализация этой кампании абсолютно необходима для понимания некоторых особенностей американского взгляда на войну в целом и на Вторую мировую войну в частности:

Лишь немногие немцы, защищавшие Лотарингию, могли считаться первоклассными войсками. Третья армия встречала целые батальоны, состоявшие из глухих, другие из поваров, а третьи целиком состоявшие из солдат с язвой желудка. G2 также определила новую серию немецких формирований, получивших название войксгренадерских дивизий). Эти наспех сформированные дивизии насчитывали всего 10 000 человек. 41

Столкновение с тремя танковыми дивизиями, каждая из которых едва успевает выставить по 10 танков, не может считаться великим полководческим подвигом, когда у них есть преимущество в танках 20 к 1 и 25 к 1 в артиллерии. 42 Даже законный фактор нехватки бензина, который препятствовал продвижению Паттона, не может, несмотря на многочисленные попытки, затмить тот простой факт, что Паттон столкнулся в Лорейне с довольно слабой, недостаточно укомплектованной командой, недостаточно обученные, деморализованные и недостаточно оснащенные силы. Это не был массированный наступательный процесс Вермахта с миллионными войсками и тысячами танков и самолетов Восточного фронта. Это не было даже бледной тенью этого; это был призрак силы.

Операции Паттона перед Мецем также нельзя считать успешными. Известный военный корреспондент Эрик Марголис описал кровавое и затяжное взятие Меца как забытое «творцами славы СМИ». 43 Маневры Паттона в Арденнах также не были такими уж впечатляющими. Там он впервые столкнулся с настоящей войной на истощение, с тем же самым подавлением импульса, на этот раз более или менее решительными немецкими силами. Но эта сила все еще была далека от впечатляющей, и, как заметил Джон Рикард:

Важно помнить, что, несмотря на восстановление, проведенное осенью, танковые дивизии были «полными» исключительно на основании сокращенного в конце 1944 года технического и технического обслуживания, созданного для решения проблемы сокращения производства и расширения количества дивизий. По сравнению с предыдущим периодом войны, они были крайне слабы, и их боевая мощь резко снизилась. Более того, поддержание состояния высокой оперативной готовности окажется затруднительным. 44

Тем не менее, даже против такого врага «в его действиях в Арденнах не было ничего блестящего». 45 Имидж, который Паттон культивировал о себе как быстрый человек, сам по себе не был достоинством без учета стратегических и оперативных реалий. Особенно тех, где у оппозиции действительно была воля и средства для серьезного отпора, что создавало атмосферу истощения.

Паттон ни разу не сражался с сопротивлением того типа, с которым Ходжес столкнулся в первые дни немецкого наступления на выступе, особенно на фоне плохой погоды, которая препятствовала действиям ВВС армии США, имевших решающее преимущество над анемичными Люфтваффе. Тем не менее, образ Паттона в средствах массовой информации как быстрого и неудержимого военного гения сильно изменился. укрепившаяся после безвременной смерти генерала, выстояла и, по сути, стала стержнем, вокруг которого будет вращаться американская мифология Второй мировой войны, а также значительной русофобией, которой был хорошо известен Паттон. Это восхваление Паттона представляет собой один из лучших примеров полной оторванности американской военной культуры от масштабов Второй мировой войны и ее неспособности анализировать или извлекать из нее уроки.

Нет никаких сомнений в том, что после высадки в Нормандии в июне 1944 года между Красной армией и армиями США существовала нормальная военно-профессиональная конкурентная динамика. Это было неизбежно, поскольку две вооруженные силы с двух противоположных направлений преследовали одну и ту же цель — уничтожить нацистскую военную машину. . Как отметил Эйзенхауэр, после того, как Красная Армия развернула операцию «Багратион » и ее огромные масштабы стали очевидными, настроение в Телеграф-коттедже, резиденции Айка в Великобритании, было наполнено «профессиональной завистью». 46 Уинстон Черчилль, который к июню 1944 года потерял значительную часть своего влияния в лагере союзников, не был застрахован от искушения сравнений, когда он дал свое, по словам Эйзенхауэра, «щедрое» предсказание о том, что события в Нормандии «могут затмит русские победы на сегодняшний день». 47 Конечно, никакого «затмения» не произошло по той простой причине, что союзники столкнулись с гораздо меньшим, гораздо менее боеспособным и стойким Вермахтом, чем это было на Восточном фронте. В конце концов, до января 1944 года вермахт по-прежнему считал западный театр военных действий полузоной отдыха, и даже после этого вермахт терял гораздо больше личного состава на Восточном фронте. 48

Бесспорно впечатляющий успех союзников при Фалезе не мог сравниться с чудовищным масштабом операций на Востоке. Вермахт по-прежнему сохранял основную часть своих лучших сил, включая большинство дивизий СС, на Востоке. К концу 1944 года вермахт, если прибавить потери в Арденнах, потерял 520 000 человек на Западе, потеряв за тот же период более 1,2 миллиона человек на Востоке. 49 Наконец, несмотря на то, что жалобы американцев на искажённую Советским Союзом информацию о Висло-Одерском наступлении в январе 1945 года вполне законны, поскольку это наступление не предотвратило никакого «разгрома» на выступе, где к тому времени союзники явно одерживали победу, нельзя также отрицать, что даже во время битвы на выступе 6-я танковая армия гитлеровцев, среди других соединений, был переведен на Восточный фронт 16 января 1945 года, что отражало их точку зрения на то, в чем заключался их больший приоритет и неотложность.

Были ли эти основные факты известны Паттону? Некоторые, конечно, были, иначе трудно понять бредовый комментарий Паттона заместителю военного министра Паттерсону, которого он принимал 6 мая 1945 года. Паттон хотел напасть на Красную Армию. Паттерсон предупредил Паттона, что он «не осознает силу этих людей». Ответ Паттона не только поставил под сомнение его психологическое состояние, но и его качества военачальника, который, судя по всему, должен был быть исследователем военной истории. Обличительная речь Паттона была почти сюрреалистичной:

Да, я их видел. У них куры в курятниках и скот на копытах — это их система снабжения. Вероятно, они смогут выдержать те бои, которые я мог бы им дать в течение пяти дней. После этого все равно, сколько у них миллионов человек, и если бы вы хотели Москву, я бы ее вам дал. 50

Как предположил Фараго, Паттон мог «сходить с ума в своем стремлении к новой горячей войне» или «это могло быть видение Паттоном холодной войны». 51 Это было смущающее хвастовство человека, который считал себя лучшим среди военачальников такого масштаба, как Гудериан, Манштейн, Жуков и Рокоссовский, среди многих – заблуждение, которое, похоже, никогда не беспокоило тех людей, которые десятилетия спустя продолжали ехать домой. заявление о «гениальности» Паттона и обоснованность некоторых из его самых диковинных идей. Очевидно, что в мае 1945 года Паттон, казалось, ускользнул от понимания масштаба и пропорций, поскольку он не осознавал, что на участке только его Третьей армии ему придется столкнуться с силами Второго и Третьего Украинских фронтов плюс силы Второго и Третьего Украинских фронтов. и некоторых других соединений, насчитывавших более 2,1 миллиона закаленных в боях военнослужащих, вооруженных превосходной броней и поддерживаемых крупнейшими и наиболее опытными оперативно-тактическими военно-воздушными силами в мире. В целом к тому времени Красная Армия выставила вместе со своими новыми восточноевропейскими союзными армиями 6,1 миллиона солдат, прекрасно обученных, закаленных четырьмя годами жестоких боев и снабженных лучшим вооружением войны, будь то танки, артиллерия. или самолет.

Но Паттон записал в своем дневнике:

Американская армия в том виде, в котором она существует сейчас, могла бы с легкостью победить русских, потому что, хотя у русских есть хорошая пехота, им не хватает артиллерии, авиации и танков, а также знаний по использованию общевойсковых вооружений, тогда как мы превосходим их. во всех трех из них. 52

Эти идеи будут подхвачены, удержаны и пропагандированы сторонниками американской исключительности, несмотря на неопровержимые исторические эмпирические доказательства их полной оторванности от любой реальности, будь то военной или гражданской. Для Паттона русские были «мерзкой расой и просто дикарями», и он думал, что сможет «избить их до чертиков». Заблуждения Паттона продолжились во время посещения штаба маршала Толбухина, командующего Третьим Украинским фронтом. Там Паттону был вручен орден Кутузова 1-й степени. Паттон охарактеризовал Толбухина как «очень неполноценного человека», который «все время обильно потел [ sic ]». 54

Паттон, вероятно, не знал, что его принимал человек, который, помимо участия в Первой мировой войне и Гражданской войне в России, имел опыт борьбы с войсками Манштейна, а затем отличился под Сталинградом, командуя 57-й армией, которая остановила нацистов. 4-я танковая армия, а затем приняла на себя командование 4-м, а затем и 3-м Украинским фронтом, который вместе с силами маршала Малиновского насчитывал более 1,3 миллиона человек. Этим силам предстояло провести серию блестящих стратегических наступлений, среди которых Яссско-Кишинёвское наступление. выделялось: там за неделю была разгромлена немецко-румынская группа армий «Южная Украина» численностью 1,2 миллиона человек, Румыния была вытеснена из союза с нацистской Германией, а дорога на Балканы осталась широко открытой. Толбухин руководил освобождением Болгарии и Югославии, имея под своим непосредственным командованием более 650 тысяч военнослужащих, тысячи танков и воздушную армию. Этого человека любили в войсках, и он был известен как скромный, вдумчивый и гораздо менее амбициозный человек, чем его сверстники, такие как Конев или Жуков. Более того, при всей своей «неполноценности» Толбухин был женат на представительнице русского дворянства графине Тамаре (в девичестве Бобылевой). Вряд ли это были признаки неполноценного человека, ставшего выдающимся военачальником, сражавшимся с лучшими из лучших вермахта и СС на пике их мощи и формы. Это был опыт, которого у Паттона не было и не могло быть. Позже Мартин Блюменсон пытался «умерить» вспышки Паттона, неубедительно пытаясь оправдать свою позицию такими утверждениями, как:

Едкие и нелестные отзывы о современниках были продуктом импульса. Он был порывистым человеком, и его дневник был роскошью, позволявшей ему изливаться без ограничений. Это помогло ему обрести равновесие. Записи ясно показывают его двойственное отношение к своим соратникам, а также его неуверенность в себе. Насколько из того, что он написал, он действительно имел в виду или во что на самом деле верил, постоянно остается под вопросом. 55

Но взгляд Паттона на войну в целом и на Вторую мировую войну в частности, а также его довольно диковинные оценки самого себя, армии США, немцев и русских имели гораздо более зловещие последствия, прежде всего для вооруженных сил США. Как признался автор, лауреат Пулитцеровской премии Рик Аткинсон в предисловии к посмертной публикации мемуаров Паттона « Война, какой я ее знал» в 1995 году, он увидел в Паттоне:

Ползучее высокомерие и высокомерие, которые так дорого обошлись американской армии во Вьетнаме. Подводя итог достижениям своих войск в разгроме немецкой контратаки в декабре 1944 года, Паттон с простительной гордостью утверждает, что «продвинулся дальше и быстрее и задействовал больше дивизий за меньшее время, чем любая другая армия в истории Соединенных Штатов – возможно, в история мира... Ни одна страна не сможет противостоять такой армии». Эти мемуары ценны не в последнюю очередь тем, что показывают, хотя и невольно, что катастрофическая презумпция непобедимости укоренилась в рядах офицеров, возглавлявших американскую армию после Второй мировой войны. 56

Если бы Аткинсон знал, как его слова найдут отклик в 2017 году, он, вероятно, вообще выбрал бы другой взгляд на Паттона, поскольку, объединив свои собственные усилия, при огромной поддержке американской прессы, а затем и Голливуда, генерал Джордж С. Паттон заложил основу Основание для совершенно ложного повествования о роли Америки во Второй мировой войне, основополагающем событии 20-го и 21-го веков. Он также помог развеять любое оставшееся чувство соизмеримости войны, которое когда-либо существовало в военной мифологии США.

Глава 4. Неспособность американских элит понять реалии войны

Покойный Пол Фассел в книге, которую некоторые рецензенты назвали лучшей книгой о Второй мировой войне, военном времени, понимании и поведении во время Второй мировой войны, посвятил целую главу, которую он назвал «Лишение 1» , своему собственному представлению о страданиях военного времени. Для любого, кто пережил Вторую мировую войну к востоку от Варшавы, описанные им лишения были бы очень желательны по сравнению с тем, что происходило с людьми в СССР. Фассел отметил, когда писал о нормировании в Великобритании, что оно было намного хуже, чем лишения в Америке во время Второй мировой войны:

Строгое нормирование началось в январе 1940 года и прекратилось полностью лишь через девять лет после войны, в 1954 году. Практически все, что вы любили есть или пить, было доступно лишь в мизерных количествах: мясо, масло, сыр, яйца, сахар, сладости. , яблоки, виноград, дыни, жиры, белый хлеб (заменён серым «батоном»), чай, кофе, виски и перец; а некоторые вещи были настолько редки, что их практически невозможно было достать, а некоторые люди даже не знали, например, лук, апельсины, лимоны и бананы... 2

Изображение этой ситуации как «жалкой сцены» вызвало бы изумление и отвращение у подавляющего большинства советских граждан во время и сразу после Второй мировой войны, не говоря уже о ленинградцах, переживших 900-дневную блокаду и погибших сотнями человек. тысячи от голода. Выбор большинства советских граждан между отсутствием бананов или употреблением мяса только в мизерных количествах и тем, с чем они столкнулись, был бы совершенно очевиден, и серый «буханка», безусловно, звучал и, вероятно, был на вкус намного лучше, чем блокадный Ленинград. суточный рацион составлял 125 граммов черного, низкого качества, едва съедобного хлеба. 3 Это была для ленинградцев мера, разделяющая жизнь и смерть, если не погибнуть от вражеских бомбежек и обстрелов. Очень сомнительно, что недостаток кофе и перца вообще отразился бы на карте непреодолимых потребностей и трудностей, которые пришлось преодолеть советскому народу, чтобы уничтожить нацистскую военную машину. Наибольшее значение имел хлеб, что после войны привело к его сакрализации. Одна из многих русских послевоенных поговорок, заставляющая капризных детей есть то, что им не хочется, напомнила им о блокадных ленинградских детях и о том, чего эти дети не отдали бы только за выброшенный кусок вчерашнего белого хлеба, пусть только на тарелку каши, не говоря уже о свиной отбивной с картофельным пюре или тарелке борща.

Война и ее последствия все еще витали в воздухе в СССР в 1960-е и даже 1970-е годы. Было кощунством увидеть кусок хлеба, лежащий на земле, пройти мимо, не подняв его и, как это не раз делала моя бабушка после войны, положить его на какое-нибудь возвышенное место, пусть даже на краю холма. уличный мусорный бак. Подобные настроения и сегодня легко можно встретить среди многих россиян в возрасте 40-50 лет и даже среди тех, кто моложе. Для поколения Великой Отечественной войны хлеб оставался священным до конца жизни. В Севастополе даже в 1970-е годы школьникам не рекомендовалось посещать в одиночку так называемую дачу Максимовой под Севастополем. Это было место особо жестоких боев 1942 года. Нередко во время похода по дачному району можно было наткнуться на ржавое оружие и, что еще самым опасным было боеприпасы. Это был просто факт жизни; Ежегодно администрация севастопольских государственных школ инструктировала учащихся об опасностях игры с гранатами, снарядами и другими видами взрывчатых веществ, оставшимися после войны. Каждый год были дети, которые были калечены или убиты из-за неосторожных игр со смертельными напоминаниями о военном прошлом. Старые бомбы Люфтваффе, некоторые весом до 1 тонны, находят и сегодня. Далее следуют эвакуации, иногда массовые. Война была и есть до сих пор, и она до сих пор убивает в других местах России. Но это была не единственная война, которая, в случае с Севастополем, была и есть вездесущей. Над городом до сих пор сохранились старые батареи времен Крымской войны 1854–1856 годов, в том числе знаменитый 4-й бастион, где с отличием служил молодой артиллерийский офицер граф Лев Толстой и где были задуманы «Севастопольские очерки», принесшие ему русскую литературную известность. Позднее многие впечатления от этих рассказов будут использованы в важнейшем литературном произведении Толстого, названном, весьма симптоматично для России, « Война и мир». Война всегда была и есть часть российского миропонимания.

Фассел, хотя сам был бывшим военнослужащим и был тяжело ранен во Второй мировой войне, продемонстрировал в своей работе не только культурное невежество, но и, непреднамеренно, превратил весь свой трактат в пример полной отстраненности американской интеллектуальной элиты от стратегических, оперативных и стратегических задач. социальные реалии континентальной войны в огромных масштабах и то, что эта война приносит тем, кто в ней участвует. Как заметил Майкл Линд, научный сотрудник ASU Future of War в вашингтонском аналитическом центре «Новая Америка»:

Возможность военного поражения и вторжения обычно не обсуждается... в США и Великобритании. Соединенные Штаты, если не считать Перл-Харбора, не пострадали от серьезного вторжения с 1812 года; Британия, хотя и подвергалась бомбардировкам с воздуха в ХХ веке, была свободна от иностранного вторжения еще дольше... В других странах мира политические элиты не могут так же легко разделить внешнюю политику и экономику. 4

Сама идея пережить ужасы континентальной войны, особенно масштабов Второй мировой войны, — такие как массовое уничтожение собственности, голод, массовые перемещения, распространение болезней, изнасилования, грабежи, беззаконие — совершенно чужда подавляющему большинству американцев. общественность, включая ее военную элиту, которая может переживать эти ужасы только как наблюдатели, которые их вызывают, а не как те, кто их принимает. Им не нужно думать о том, что их семьи подвергаются таким ужасам, поскольку ни одна армия в мире не имеет никакого плана действий на случай чрезвычайных ситуаций для общевойсковых операций на стратегической оси Чикаго-Кливленд или для разбомбливания Бостона или Портленда в руины, прежде чем поставить ботинки на землю. землю, чтобы захватить эти американские города. Американские солдаты, собиравшиеся сражаться где-нибудь в Европе или на Тихом океане, прекрасно знали, что их семьи остаются в безопасности на континентальной части Соединенных Штатов, и вероятность того, что они подвергнутся опустошительным бомбардировкам, изнасилованиям, казням и отправятся в качестве рабов в Рейх, была велика. приближается к нулю. Его не существовало. В конце концов, как и в случае с резней в Мальмеди или с ужасающей реальностью освобожденных концентрационных лагерей, армия США отомстит за эти зверства, «не взяв в плен ни одного эсэсовца», но не тех, кто был совершен против их семей. Там не за что было мстить.

Не зря Стадс Теркель назвал свою плодотворную книгу « Хорошая война ». Конечно, Вторая мировая война была «хорошей» для Соединенных Штатов, и не только по четко определенным моральным причинам. Покойный адмирал Джин Ларок так резюмировал Теркелю стратегические и оперативные, а также культурные реалии американского опыта Второй мировой войны:

После войны мы были самой могущественной страной в мире. Наша житница была полна. Нам нравилось быть важными игроками. Мы управляли миром. Мы были единственной крупной страной, которая не была опустошена. Франция, Великобритания, Италия, Германия – все это почувствовали. Советский Союз, наш большой союзник, оказался на коленях. Двадцать миллионов погибших... Мы уникальны в мире, это нация с тридцатью миллионами ветеранов войны. Мы единственная страна в мире, которая ведет войну с 1940 года. Считайте войны – Корея, Вьетнам – считайте годы. В нашем политическом органе мы создали группу стариков, которые смотрят на военную службу как на благородное приключение. Это было самое большое волнение в их жизни, и они хотели бы, чтобы молодые люди пришли и разделили это волнение. Мы уникальны. Мы всегда уходили куда-то еще, чтобы вести наши войны, поэтому мы так и не узнали об этом ужасе. Семьдесят процентов нашего военного бюджета предназначены для борьбы где-то еще. 5

Действительно, трудно объяснить любому человеку в стране, которая не знает ничего, кроме экспедиционной, то есть войны «не здесь», в чем заключаются эти военные ужасы. Хотя Фассел или Голливуд могут предложить публике литературные или визуальные образы войны, эти изображения мало что дают для реального ощущения войны масштаба Второй мировой войны с ее жестокостью и разрушениями. Эти образы также никак не повлияют на культурную обусловленность людей. Но в целом любая война – это культурное дело во всех смыслах этого термина, культура – это, конечно же, поведенческая матрица людей, и именно здесь российская и американская культуры резко расходятся. Поскольку отношение России и Америки к войне существенно различается, то же самое происходит и с их оборонной политикой. В отличие от американцев, русский этнос сформировался в результате континентальной войны и ее ужасов. Американцы как нация не испытали ничего, даже отдаленно сравнимого с этим, и этот факт нелегко принять многим американцам, поскольку он напрямую затрагивает яремную вену американского военного мифа. Даже трагедия и ужас 11 сентября, несмотря на ее драму, транслируемую по всему миру, и шокирующие изображения хаоса, не смогли обеспечить «кондиционирование». В более широком смысле американцы вообще не были обусловлены континентальной войной; им не пришлось этого делать из-за выдающегося географического положения страны. Настоящей защиты королевства просто нет ни в американской истории, ни в их культуре из-за полного отсутствия любой реальной континентальной угрозы. Американцы не обязаны думать о том, что с ними произойдет, если Мексика вторгнется в США и начнет массовое уничтожение гражданского населения США. Это просто за пределами возможностей, и даже если бы это было возможно, нынешнему поколению американцев просто не хватает каких-либо ориентиров или общего исторического опыта сопротивления вторжению, любому вторжению. Но в этом и заключалась суть Второй мировой войны.

Как писал Джеймс Мэдисон в журнале «Федералист №41»:

«Объединенная Америка, с горсткой солдат или без единого солдата, демонстрирует более непримиримую позицию по отношению к иностранным амбициям, чем Америка, разделенная. 6 » Подобного же мнения 50 лет спустя придерживался Авраам Линкольн в своем обращении перед Лицеем юноши: «В какой момент нам следует ожидать приближения опасности? Какими средствами мы можем противостоять этому? Стоит ли нам ожидать, что какой-нибудь трансатлантический военный гигант выйдет за океан и сокрушит нас одним ударом? Никогда! Все армии Европы, Азии и Африки, вместе взятые, со всеми сокровищами земли (кроме наших собственных) в их воинском сундуке; с Буонапартом в качестве командира, не мог силой напиться из Огайо или проложить путь на Голубом хребте в тысячелетнем испытании. В какой же момент следует ожидать приближения опасности? Я отвечаю: если оно когда-нибудь достигнет нас, оно должно возникнуть среди нас. Оно не может прийти из-за границы. Если разрушение станет нашим уделом, мы сами должны быть его автором и совершителем. Как нация свободных людей, мы должны пережить все времена или умереть самоубийством». 7

Русская психика с древнейших времен формировалась в условиях реальной угрозы вторжения. Будь то борьба с тевтонскими рыцарями в 1242 году или монголы на Куликово. Поляк 1380 года, Бородинская битва 1812 года, катаклизмы под Сталинградом и на Курской дуге в июле 1943 года — эти события прочно укоренились в русской психике. Эта психика также сформирована ужасами сожженных деревень и городов, массовыми зверствами против гражданского населения и вполне реальными лишениями, которые сопутствуют этому. Невозможно не поддаться этому, ведь один только Ленинград за 900 дней потерял больше людей, чем Соединенные Штаты потеряли за все свои войны вместе взятые. Как заметил в 1977 году Ричард Пайпс, вряд ли русофил или военный мыслитель: «Такие цифры находятся за пределами понимания большинства американцев. Но ясно... Такая страна (Россия) также склонна оценивать выгоды от обороны гораздо более реалистично». 8

Яркая демонстрация огромного культурного разрыва в отношении к военным ужасам произошла в 1983 году с международным выпуском фильма «День после», для которого ABC и ее филиалы открыли бесплатные горячие линии для консультирования чрезмерно впечатлительных американских зрителей. Их было очень много. Очень сложно судить о реакции россиян на этот фильм, но по ощущениям на улицах в 1987 году, когда этот фильм вышел в СССР в открытый прокат (гораздо раньше он был доступен для просмотра на VHS), горячие линии для консультации вряд ли кому-то были нужны. несмотря на то, что фильм произвел впечатление. Проблема заключалась не в снижении чувствительности России к ужасам войны, которые распространялись по всей стране через воспоминания выживших, ветеранов боевых действий, литературы, кино и телевидения, а в ее гораздо более четком понимании последствий, то есть в предвкушении ужаса как следствия войны. война. Как и все остальные, россияне ценят жизнь и боятся смерти, и не нужна песня Стинга, получившая премию Грэмми, чтобы убедить кого-либо в том, что русские тоже любят своих детей. Многих в СССР фильм напугал, но не более того; оно очень мало добавляло (например, художественное изображение воздействия радиации) к тому, что уже было общеизвестно: война означает страдания для всех, а идеологические потребности советской холодной войны включали широкое публичное ознакомление с ужасающими документальными фильмами о последствиях атомной катастрофы. бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Эти документальные фильмы часто демонстрировались в государственных школах в ходе подготовки Гражданская оборона. Излишне говорить, что в этих учебных фильмах всегда упоминалось, какая страна бомбила эти японские города. Ядерная война означала перенос страданий на еще один, еще более высокий, массовый уровень. Однако никто иной, как сам Сталин, сравнил влияние Второй мировой войны на Советский Союз с ядерной войной9, и он был не так уж далек в своей оценке. Хотя физическое опустошение было ужасающим и не имело аналогов в истории человечества, эмоциональная и психологическая травма была еще больше.

Именно эта травма сформировала и продолжает окрашивать даже сегодня российское военное и даже гражданское стратегическое мышление, при этом позиция «никогда больше не будет» является главной движущей силой подавляющего большинства военных приготовлений России. Эта травма проникла в каждую российскую семью, включая тех людей, которые отвечали за формирование оборонной политики после войны. Сам Сталин потерял на войне сына, тогда как большинство сыновей высших советских политических лидеров отправились воевать на той войне в различных должностях. В конце концов, сама советская политическая элита вела эту войну на разных должностях: от полугражданских позиций, отвечающих за беспрецедентную эвакуацию 1500 промышленных предприятий на Урал, за пределы досягаемости бомбардировщиков Люфтваффе, до реальных боевых действий на передовой. Леонид Брежнев, несмотря на то, что в свои последние дни на посту главы Советского государства в начале 1980-х годов его превратили в карикатуру на самого себя, на самом деле был вполне настоящим военным героем, который видел одни из самых тяжелых боев за всю войну, будучи политическим героем. офицер периодически присутствовал на небольшом плацдарме возле города Новороссийска, который впоследствии стал называться Малая Земля. Хотя Брежнев в последние годы жизни преувеличивал свои подвиги в Великой Отечественной войне, в том числе в своих знаменитых мемуарах, боевые награды военного времени он определенно заслужил честно и за реальные заслуги. Советский политический класс был хорошо знаком с ужасами и лишениями, которые пережили советское население и солдаты во время и сразу после войны.

Это не относится к американскому политическому классу. И именно этот факт был сразу же отвергнут теми на объединенном Западе, которые по разным причинам и с разными намерениями начали оценивать масштабы советского продвижения в Европу. в результате боевых действий Красной Армии во Второй мировой войне против Вермахта (и других сил Оси) как еще одно проявление экспансионистских намерений исторической России. Неважно, что на этот раз россияне могли указать на резкое несоответствие между свидетельствами Запада о российском историческом экспансионизме и свидетельствами СССР после Второй мировой войны. Со стороны Запада воспоминания о Второй мировой войне выдвинули на первый план сборник абстрактных геополитических идей и проповедей демократии; Советская сторона ориентировалась на полное уничтожение своей страны и 26,6 (на тот момент число оценивалось в 20) миллионов погибших от руки этого самого объединенного Запада, согласно наиболее достоверным данным Советского Архива, представленным генерал-лейтенантом Кривошеевым в его основополагающая книга «Россия в войнах XX века».

Гарри Трумэн, который в 1941 году все еще был сенатором США, оставил неизгладимый след в геополитической теории своим изречением: «Если мы увидим, что Германия побеждает, мы должны помочь России, а если Россия побеждает, мы должны помочь Германии, и таким образом позволить им убить как можно больше людей, хотя я не хочу видеть Гитлера победителем ни при каких обстоятельствах». 10 Для россиян, которые только что вышли из самой разрушительной войны в истории человечества и приняли на себя основную тяжесть борьбы с нацистской военной машиной, контраст между Рузвельтом и его конституционным наследником не мог быть более резким. В СССР Рузвельт рассматривался как настоящий союзник, определенно не тот, кто опустился бы до подсчета, причем ошибочного, «выгод» от того, что Советы и немцы убивают друг друга в промышленных масштабах. Тем не менее, это был цинизм, который был открытым оскорблением российской исторической жертвы, которая была принесена не на алтарь коммунистических идей или идеалистического демократического пафоса Атлантической хартии, а ради самого морального поступка из всех, национального выживание против самой злобной и могущественной силы в истории. Для россиян это была Великая Отечественная война, снова и снова возвращающаяся к первой Отечественной войне 1812 года, увековеченной Толстым и Чайковским.

Этот моральный и самый важный для русских момент в более широком смысле был полностью проигнорирован Трумэном, который был одержим идеей «не бояться русских» 11, даже если это требовало полной слепоты и глухоты к ужасающим последствиям войны для Советского Союза – не говоря уже о законных советских послевоенных обидах, а их наверняка было немало. Эти результаты и недовольство, с некоторыми незначительными оговорками и исключениями, были проигнорированы объединенным Западом там, где это имело наибольшее значение, на уровне его политической и интеллектуальной элиты. Трумэн, однако, не был интеллектуалом в каком-либо значимом смысле, и его формальным образованием был только аттестат средней школы. Пропустив самые важные решения, которые Рузвельту пришлось принять во время Второй мировой войны, неудивительно, что у него было очень искаженное представление о событиях на фронтах Второй мировой войны, когда он заявил, что: «Сила — это единственное, что русские понимают». 12 Вот она, концентрированная и невежественная доктрина, отражающая отношение американцев к России, которая окажет такое пагубное воздействие не только на русский народ, но, в конечном итоге, на саму американскую нацию и мир в целом.

Конечно, время от времени проформальные дань уважения русской жертве делались, но даже такие, некоторые уже в 2012 году, в Платформе Республиканской партии 2012 года, которая, отдав короткую дань уважения, все еще продолжала морализировать и проповедовать до тошноты, что привело бы к тошноте. стали определяющей характеристикой американской внешней политики. Само «данное почтение» заявление, содержащееся в Платформе Республиканской партии в трех предложениях, продемонстрировало бездну незнания современной российской истории, когда оно заявило:

Героизм – и страдания – народа России за последнее столетие требуют уважения всего мира. Будучи нашими союзниками в Великой Отечественной войне, они потеряли в борьбе с нацизмом 28 миллионов человек. Будучи нашими духовными союзниками, они положили конец советскому террору, который поглотил еще много миллионов людей. 13

Проблема с этим лишенным нюансов заявлением в области поп-истории, как и с оценкой Трумэна того, что русские понимают только силу, связана не со сталинизмом, коммунизмом или любым другим советизмом, который стал основным продуктом пропаганды на Западе. Это было полное незнание того факта, что именно эта советская система обеспечила выживание СССР и его народов во Второй мировой войне. Подавляющее большинство россиян и сегодня это остро осознают. Это были мобилизационные механизмы, присущие советской промышленной и политической системе, которые позволили Красной Армии в короткие сроки восстановиться и начать давать отпор. Именно эта советская система обеспечила выживание русского этноса. Гланц и Хаус в своей чрезвычайно влиятельной и важной работе по истории Восточного фронта пришли к выводу, что советский «чрезвычайно совершенный военный потенциал сделал честь Сталину, а также всему его правительству и партии. Немецкое вторжение придало коммунистическому режиму беспрецедентную легитимность как организатора победы. 14 Проблема, таким образом, заключается в том , что будь то в 1945 году, или в 2012 году, или даже в 2017 году, американское политическое тело оставалось и продолжает оставаться в полном неведении относительно истории и процессов мышления подавляющего большинства людей из единственной нация в мире, которая способна уничтожить Соединенные Штаты и которая прекрасно знает, что такое настоящая война, — знаний, которых нет у американских политических и интеллектуальных классов.

В действительности, такой набор морализаторских взглядов среди интеллектуального класса Америки не был чем-то новым. В основе таких взглядов лежало нечто большее, чем просто какие-то политические или даже идеологические, хотя и все еще присутствующие, рассуждения. Ведь эта тенденция присутствовала и с советской стороны. Но в основе американского морализаторства по-прежнему лежало сочетание невежества и простой русофобии, облаченной в различные геополитические, претенциозно многословные и пафосные идеологические доктрины. Пол Фассел представляет собой хорошую демонстрацию такого отношения, когда он отмечает «относительную нечистоту этических интересов союзников после того, как к ним присоединился Иосиф Сталин» 15 , игнорируя противоречивый факт предвоенных усилий Советского Союза по созданию системы европейской коллективной безопасности. во главе с наркомом иностранных дел Максимом Литвиновым, и саботаж этих усилий со стороны тех самых людей, которым Фюссель приписывал некие этические причины. Картины англо-французского саботажа коллективной безопасности были хорошо запечатлены Александром Вертом в его плодотворной работе « Россия в Война 1941-1945 годов, где он, не колеблясь, указал на полную неадекватность британских и французских государственных институтов задаче сдерживания Гитлера. 16 Барнетт был еще более резок: «Но хотя Франция отчаянно хотела союза с Россией – который спас ее в 1914 году – и хотя Черчилль и Ллойд Джордж слишком страстно защищали его, Чемберлен был, как всегда, упрям, уверен в своих собственных суждениях, как всегда, был не убежден." 17 Фассел и очень большое количество тех в США, кто все еще верил в некоторую чистоту дела союзников, были бы неприятно удивлены ситуацией, сложившейся перед Второй мировой войной, которая с точки зрения сегодняшнего американского геополитического реализма или одной из многих его версий , не прошел бы даже элементарную проверку исторических фактов и причинно-следственных связей. Как всегда лаконично, Барнетт продолжил свои обвинения в близорукости и морализаторстве всего Запада:

Германия, а не Франция и Англия, завоевала Россию, и завоевала ее быстрым решением, быстрыми действиями и реалистичной готовностью заплатить полную покупную цену. То, против чего предостерегали британские начальники штабов... таким образом, произошло: Чемберлен и его коллеги в своей брезгливости относительно заключения союза с Россией действительно загнали ее в немецкий лагерь; действительно, по словам Чатфилда... совершил ошибку «жизненно важной и далеко идущей важности». В очередной раз британское правительство не смогло заставить себя сделать четкий выбор: в данном случае между Польшей и Россией, а также между российским союзом и суверенными правами Польши и стран Балтии». 18

Эта модель, на этот раз без угрозы суверенным правам Польши или стран Балтии, продолжает проявляться в беспрецедентной русофобии в США, накал которой полностью исключает любое конструктивное сотрудничество по множеству чрезвычайно важных глобальных проблем.

Идея Фассела о том, что Сталин запятнал этические интересы союзников, достигла кульминации в 2017 году, когда бывший директор Национальной разведки США Джеймс Клэппер обвинил русских как этнос, имеющий генетическую предрасположенность к «кооптированию» и «проникновению» 19. Это довольно резкое заявление, которое могло бы даже Йозефа Геббельса порадовало это описание русского унтермена. Никаких протестов со стороны ведущих американских СМИ не последовало. Углубление Клэппера в русскую генетику и неприязнь Фассела к этическим принципам союзников, а также сравнение Хиллари Клинтон Владимира Путина с Гитлером 20 очень тесно связаны между собой и являются очень американским феноменом.

Но также очень трудно определить каждый импульс, стоящий за этой американской версией истории, особенно когда кто-то заявляет подобные вещи о той самой нации, чьи человеческие, военные и моральные жертвы в разгроме нацистской военной машины и ее многочисленных союзников затмили жертвы западных стран. Союзники. Однако этот факт может быть одной из важнейших причин настроения американских элит, поскольку именно этот факт полностью противоречит американскому мессианскому исключительному взгляду на свою роль в мире. Русские и в целом советские граждане не только остановили, но и переломили ход нацистских завоеваний, уничтожив 80% лучших войск Оси и потеряв 27 миллионов своих граждан, спасли западную цивилизацию задолго до высадки союзников в Нормандии. пляжи в июне 1944 года.

Примечательно, что непрерывным обвинениям сначала Советского Союза, а теперь и России, адресованных с точки зрения аморальности, нечистоты и всего остального, что было и считается политически целесообразным в данный момент, предшествовал гораздо более традиционный или, в целом, здравый смысл подход. в котором учитывались масштабы как достижений России, так и потерь, понесенных Советским Союзом сразу после Второй мировой войны.

В Мемориальном издании Вооруженных сил США «История Второй мировой войны» 1945 года тон по отношению к русским был довольно рефлексивным и, за неимением лучшего термина, уместным, даже когда он несколько переборщил с пафосом. Здесь поднимается проблема провала, во многом спровоцированного «западными демократиями», советской Коллективной системы. Усилия по обеспечению безопасности были представлены таким образом, который может вызвать аневризм у многих современных западных ревизионистов Второй мировой войны: «Западные демократии, все еще сбитые с толку взращенным немцами страхом перед «большевистской угрозой», оставались в стороне и робкими по отношению к России. Когда премьер-министр Чемберлен отправился в Мюнхен, чтобы разобраться с Гитлером, он отразил это состояние ума, проигнорировав Москву, несмотря на очевидную большую заинтересованность России в любом европейском урегулировании». 21

Интерес России к европейскому урегулированию в 1945 году был оправдан, не говоря уже о предложении неизбежного решения в Восточной Европе, особенно в Польше, где Дэвид Эйзенхауэр назвал советское присутствие «вторжением» 22 , несмотря на то, что очевидная природа этого вторжения также была освобождением от Нацистская оккупация — факт, который нынешняя польская элита яростно отрицает и идет еще дальше, обвиняя Советский Союз в развязывании Второй мировой войны вместе с нацистской Германией. 23 Под предлогом борьбы с коммунизмом в Польше памятники павшим Красной Армии, а это около 600 000 человек, будут снесены. В каком-то смысле этого и следовало ожидать, когда начинаешь рассматривать эволюцию западных вообще и американских в частности взглядов на Вторую мировую войну. Как отмечают Гланц и Хаус: «...многие жители Запада быстро забыли тот огромный вклад, который советский народ внес в победу союзников». 24 Это замечание относилось к пагубному влиянию немецкой интерпретации Второй мировой войны на американские взгляды, интерпретации, названной «поверхностной» 25 , и на это есть веская причина. Вдали от геополитических, идеологических и культурных потребностей разворачивающейся холодной войны был полностью проигнорирован огромный, хотя и невидимый, вклад бывших нацистов, нанятых разведывательными организациями США для раздувания пламени советско-американской напряженности.

Полный эффект масштабной кампании дезинформации бывших нацистов, проводимой так называемой организацией нацистского шпиона генерала Рейнхарда Гелена, даже сегодня трудно оценить, несмотря на то, что многие документы ЦРУ были открыты в соответствии с Законом о раскрытии нацистских военных преступлений . 26 Как свидетельствуют рассекреченные документы ЦРУ:

Генерал Гелен часто преувеличивал советскую угрозу, чтобы обострить напряженность между сверхспособности. В какой-то момент ему удалось убедить генерала Люциуса Клея, военного губернатора зоны оккупации США в Германии, что в Восточной Европе началась крупная советская военная мобилизация. Это побудило Клея в марте 1948 года направить в Вашингтон сверхсекретную телеграмму, предупреждающую, что война «может прийти с драматической внезапностью». Стратегия дезинформации Гелена основывалась на простой предпосылке: чем холоднее становилась холодная война, тем больше политического пространства для маневра у наследников Гитлера. Организация могла процветать только в условиях холодной войны; Поэтому как институт он был привержен делу увековечивания советско-американского конфликта». 27

Неудивительно, что при таких обстоятельствах не возникло объективного и неидеологического американского взгляда на Вторую мировую войну или советских намерений. Но даже если отбросить моральный или, скорее, морализирующий фактор, который уже давно стал определяющей чертой мессианского послания Америки, следует иметь в виду, что за отказом Америки принять реалии и результаты Вторая мировая война. Вдали от Соединенных Штатов, в которых экономика процветала сразу после Второй мировой войны, когда новое чувство оптимизма доминировало в американской общественной жизни, а величайшее поколение Америки привыкло к тому, что впоследствии стало определением американской мечты, своеобразной разновидностью американской геополитики». реализм». Как сказал один из ее отцов, Ганс Моргентау, своей аудитории в Военно-морском колледже США в 1957 году, читая лекцию Спруэнса:

Я бы сказал, и я говорил много раз раньше, что если бы в России еще правили цари, что если бы Ленин умер от кори в раннем возрасте, что если бы о Сталине никогда не слышали, но о могуществе Советского Союза были именно такими, какие есть сегодня, проблема России была бы для нас по большому счету такой, какая она есть сегодня. Если бы российские армии стояли именно там, где они находятся сегодня, и если бы российское технологическое развитие было таким, каким оно является сегодня, мы бы в целом столкнулись с теми же проблемами, с которыми мы сталкиваемся сегодня. 28

В данном случае это действительно был гораздо более честный, хотя и зловещий подход, который на самом деле имел мало общего со Сталиным или коммунизмом. Это было полное неприятие объединенным Западом России и русских как таковых — независимо от западного антикоммунизма — отношение, нередкое на Западе сегодня, несмотря на то, что этот самый Запад, по сути, был спасен от самого себя. теми самыми русскими.

Глава 5. Образовательный дефицит и культурные карикатуры

Бертран Рассел, пытаясь объяснить леди Оттолин Морель природу коммунистической революции в России, пришел к выводу, что, каким бы ужасным ни был большевистский деспотизм, он кажется подходящим типом правления для России: «Если вы спросите себя, как следует управлять героями Достоевского, вы поймёте." 1 Поэтому, когда президент России Владимир Путин объявил распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой 20-го века», западные СМИ и эксперты пришли в апоплексию. 2 В их представлении Советский Союз навсегда остался рейгановской империей зла, существовавшей с единственной целью — посягать на западную демократию и угнетать собственный народ, и всё ради достижения глобальной пролетарской революции — которую должны были совершить те же персонажи Достоевского. По общему признанию, раньше у русских коммунистов, которые позже стали известны как троцкисты, была такая идея использовать историческую Россию в качестве разжигателя огня глобальной революции, но к 1930-м годам они были очищены от партии, которая стала озабочена гораздо более практическими задачами. вопросы внутри страны, а именно индустриализация и коллективизация.

Причудливое принижение взглядов американцев на чрезвычайно сложное, огромное и разнообразное общество, такое как Советская Россия, в простую черно-белую картину естественным образом вписывается в американский взгляд на мир в целом, поскольку американская история в значительной степени формировалась манихейским мировоззрением хороших парней против плохих парней. Но, по крайней мере, в случае с Советским Союзом традиционная западная русофобия была облачена в гораздо менее расистские и более разумные идеологические термины как антикоммунизм и, следовательно, антисоветизм. Но Владимир Путин, говоря в 2005 году об этой геополитической катастрофе, не имел в виду крах коммунистической идеологии; это произошло гораздо раньше, чем крах советской системы. Фактически, коммунизм, несмотря на его медленную эволюцию, неизбежную в контексте огромного масштаба восстановления промышленности и сельского хозяйства после Второй мировой войны, усугубленного взрывными усилиями по просвещению, уже во времена Сталина начал становиться политической абстракцией. Конечно, он сохранил многие формальные идеологические и эстетические черты первоначального большевизма, но русский коммунизм продолжал постоянно развиваться. Как был вынужден признать Джордж Ф. Кеннан: «Не все, что в России называлось коммунизмом, было плохим; и не все те, кто верил в это». 3 Что касается его распада, Путин, в принципе соглашаясь с тезисом бывшего посла США в СССР Джека Мэтлока на Валдайской конференции в 2015 году о том, что фундаментальные причины распада СССР имели внутреннее происхождение, Путин отметил, что «геополитические соперники» Советского Союза тоже не сидели сложа руки». 4

Вопрос здесь не в том, было ли то, что происходило в России под названием коммунизм, плохим или хорошим. Наша точка зрения состоит в том, что на объединенном Западе понимание советского периода российской истории было искажено и превратилось в настолько мрачную карикатуру, что, в конце концов, полностью помешало самому Западу понять современную Россию, хотя бы ради своих зловещих зловещих причин. цели: понять это с целью его снижения. Невозможно понять современную Россию без знания чрезвычайно сложного воздействия советского периода на современную Россию, и это понимание требует беспристрастной оценки советских неудач и достижений, основанной на их достоинствах и достоинствах. отсутствие такового. К сожалению, этого невозможно добиться на современном Западе, и особенно в США, не будучи обвиненным в прокоммунистических симпатиях или в откровенном сталинизме. Это невозможно еще и потому, что на протяжении десятилетий тех, кого на Западе считали «уместными» говорить о России и русских, вряд ли можно считать – за некоторыми незначительными, хотя и заметными исключениями – компетентными для этого. Единственным критерием для того, чтобы им разрешили доступ к западной общественной трибуне, был тот факт, что они говорили то, чего от них ожидали и чего хотели, что вряд ли было проблематично, поскольку большинство из них были советскими диссидентами.

Самым выдающимся из них был Александр Солженицын, который присоединился к группе таких же антикоммунистов/диссидентов, лауреатов Нобелевской премии в 1970 году . критические произведения, такие как «В круге первом», «Раковый корпус» и «Архипелаг ГУЛАГ». Его критика была настолько односторонней, что даже представители антикоммунистической Русской Православной Церкви были вынуждены выразить свою обеспокоенность. Как сказал Иерей (Святой Отец) Алексий Мороз:

Я не поклонник произведений Солженицына. Местами его книги вызывают не только непонимание, но и чувство неприятия. В [некоторых] своих книгах он выставил русских перед Западом в непрезентабельной форме. Мы знаем, что когда он уезжал на Запад, он там активно публиковался и воспринимался там как «вестник правды» о России, но, к сожалению, ни одного доброго слова о людях и России он не сказал. Он описывает зверства, несчастные случаи, предательства, ложь, обманы, которые, конечно, всегда присутствовали в нашей истории, но в его книгах нет ничего положительного, как будто русский народ состоит только из воров, убийц, лжецов, трусов и негодяев. Положительных примеров в его книгах нет. И когда западный читатель принимает такую информацию, как истина в последней инстанции о России, он представляет себе весьма специфический образ русского народа, но который является абсолютной ложью. 6