Жажда расплаты

— Витя, братан, — произносит он барственным тоном. — Ты начинаешь меня удивлять и напрягать. Почему ты такой нечуткий и недальновидный? Тебе непонятно, что девушка плохо себя чувствует и пытается работать в то время, как ты ее осаждаешь? Скажи мне, Витя, тебе это не понятно?

— Да я… Коля, Даша обычно не возражает, когда я ее снимаю. Ну не могу я пропустить хороший кадр. Но если мешаю… Я просто не заметил, что ей плохо. — Виктор старается говорить легко и непринужденно, но видно, что он занервничал.

— А не пойти ли тебе сейчас подальше от тех мест, в которые я мог бы тебя сейчас отправить, — не меняя интонации барственного баса, произносит Коля. — Или все же проводить?

Виктор краснеет и быстро выходит из кабинета, где воцарилась тишина.

«Интересная публика подобралась у нас, — подумал Антон. — Где еще такие соберутся».

Виктор Погудин — один из самых талантливых людей в своей профессии. Николай Бородянский — неплохой профессиональный аналитик спорта. И еще Бородянский не так давно вышел по УДО. Он сидел по статье «Убийство по неосторожности». Разные вещи рассказывают об этой «неосторожности». Но Коля — племянник ключевого министра. И потому не остался вне профессиональной деятельности, отсидев меньше половины срока. Его представил коллективу сам генеральный директор холдинга Илья Константинович Плотников. Произнес даже трогательный спич о «трагедии, от которой никто не застрахован и которая не должна разрушить судьбу талантливого профессионала». Все внимательно посмотрели на «трагическую» жертву злой судьбы, которая с интересом разглядывала новых коллег очень наглыми глазами, и сделали свои выводы по поводу слов «никто не застрахован». В смысле: надо держаться подальше от этого подарка и не будить зверя, в смысле зэка-убийцу.

Только Антон во время беседы о круге обязанностей нового сотрудника посмел уточнить:

— Так «по неосторожности»?

— Как на духу, гражданин начальник, — рассмеялся Бородянский. — В чем и раскаялся со всем пылом благородной души. Гуманист я на самом деле, что вы, конечно, поняли как умный человек.

…Когда за Виктором закрылась дверь, Бородянский склонился над Дашей, покровительственно накрыл своей огромной ладонью ее руку и даже нежно поцеловал в макушку. Даша вздрогнула и отшатнулась от него с явным отвращением. Какая жалость: у этой без конца осаждаемой девушки все сразу на лице. Николай отстранился и даже улыбнулся, но не только Антон заметил откровенную злобу в его ярких глазах. Он подошел к столу с бутербродами, кофе и бутылкой вина, налил себе бокал, выпил залпом и картинно раскланялся:

— Век бы с вами не расставался, но труба зовет, други мои. Ухожу с надеждой быстро вернуться. Всем хорошего вечера. Не болей, Дашуня.

Ответом ему был коллективный вздох облегчения.

Антон смотрел только на Дашу. Ей было настолько плохо, что она уже явно ничего не читала и не писала. Она, кажется, просто держалась за стол, чтобы не упасть со стула. Ей же, наверное, по-прежнему некуда идти, — в ужасе думал Антон. Насколько было бы проще, если бы не его идиотский порыв. Она бы наверняка согласилась, чтобы он отвез ее к себе. Сам мог бы переночевать хоть в гостинице, чтоб не мешать ей отдохнуть.

— Антон, — заметила его наконец Юля. — Тут у нас такой бедлам, что я даже не сразу тебя заметила. Налить тебе кофе?

— Нет, спасибо. Или налей, попробую, что у тебя получается. Но я на минуту, хотел спросить, может, кто-то в курсе: где сегодня Нестеров? Кабинет закрыт, я его сегодня вообще не видел.

— Ты не в курсе?! — почти взвизгнула Юля. — Ну ты один у нас такой. Влад с утра приехал, а потом его куда-то вызвали. Приехал часа через три с каким-то приятелем, оба поддатые… В общем, у него сегодня большой облом. Его сказочная командировка в Швейцарию на год по каким-то каналам накрылась медным тазом. Отбой. А он уже билет заказал, все было в ажуре. Ты что, не слышал и про командировку?

— Слышал, но забыл и не знал когда. Так он сейчас должен был ехать?

— Ну да! — воскликнула Юля. — Все отменили прямо сегодня утром. Его поставили перед фактом!

Было не совсем ясно: Юля сочувствует товарищу или откровенно радуется его неудаче. Ковальский не сомневался, что второе. Она же так всегда старалась не отпускать его от себя.

Антон пил кофе, поданный ему Юлей, и слушал версии по поводу случившегося с Владом. Все разговоры перекрыл громогласный вывод Юлии:

— Да кончайте вы ерунду городить. Ни при чем тут все объективные обстоятельства, перемены в планах. Просто тот, кто Владу устраивает такие командировки, все и отменил. Тесть это его. Дрессирует он зятя, как бобика. Кнут и пряник. Крутой папаша у Валерии, обманутой дуры. Что-то, видно, пронюхал и с легкостью перекрыл Владику дыхание. Тот сегодня совсем никакой. Поехал напиваться с горя, конечно. Совсем не умеет проигрывать наш гениальный Владик. Ему нужны только победы.

Все старательно отводили взгляды от Юлии. Это было уже не подобие истерики, а она самая в клиническом варианте. Юля жутко смеялась, а в глазах блестели яростные слезы.

«Она знает, что произошло ночью. Вот почему жена Валерия — «обманутая дура», а не потому что у Влада что-то было с Юлей», — понял Антон. Он получил то, за чем пришел.

Даша поднялась со стула, взяла сумку и нетвердо направилась к двери, временами держась за стены.

— Спасибо большое, Юля, — произнес Антон, как будто ничего не смешалось в этом гостеприимном месте. — Кофе, конечно, бурда, но горячий. Принесу тебе рецепт от шеф-повара высочайшего класса. Дело никогда не бывает в качестве и стоимости кофеварки, дело всегда в руках и чутье человека. Надеюсь, через полчаса все вернутся к работе.

Он вышел в коридор в тот момент, когда Даше позвонили. Она ответила, прислонившись к стене.

— Тома! Ты?! Это правда? Я не могу поверить такому счастью. Ты правда уже прилетела? Я пока в офисе, но я спускаюсь вниз. Буду ждать тебя у подъезда… Томочка… Ты едешь сюда? Через десять минут? — Даша заплакала вслух, по-детски. — Я боялась умереть без тебя…

Даша разъединилась, повернулась и улыбнулась сквозь слезы Антону.

— Извините, не заметила вас сразу. Это моя сестра прилетела из командировки. Она там все бросила из-за моего ночного звонка. Сейчас заедет за мной. Я так благодарна вам обоим. Нет даже сил сказать как.

— Я тоже благодарен твоей сестре, — спокойно ответил Антон. — Так ей и скажи. Мой дом — ваш дом. Если понадобится, я всегда могу переночевать или пожить в другом месте. Есть у меня смешная хибара там, где нет людей и, стало быть, бед. И мой совет: пусть сестра вызовет врача: ты совсем больная. В любом случае завтра не вздумай приходить на работу.

— Тома сама все умеет. Она фармацевт, — наконец улыбнулась Даша. — И я побежала, а то зареву опять. Пока, Антон.

Крепость Тамары

Какие-то часы Даша плавала в теплом и нежном озере блаженства. Тяжелые, острые, невыносимо болезненные мысли как будто растаяли в тревожных и родных глазах Томы, в горячей воде ее ванны, вкусных запахах с кухни. Перестало стонать и заходиться в беззвучном плаче сердце, покрытое провалами колото-резаных ран, которые, конечно, никто не залечит. Просто самый родной и самый надежный на земле человек подарил ей передышку от атак разъедающей душу и тело ядовитой смеси, которая и есть, по всему, воздух жизни и перемены судьбы.

Даша лежала в чистой, уютной и мягкой постели, одетая в пушистую, смешную и такую домашнюю пижаму. Тома купила три таких, отличающихся цветом и забавными аппликациями, специально для нее. Наверное, они детские, но никакая другая одежда не казалась Даше настолько удобной, уместной, милой и созданной именно для нее. Это редкое везение, когда стены твоей невидимой одиночки, твоей камеры изощренных пыток разрушает близкий человек, уверенный в своем главном рецепте спасения. Тамара умеет вытаскивать Дашу из тоски, горечи и смятения. Она погружает ее в невесомое облако детской безмятежности. Боже, как когда-то купалась маленькая Даша в обожании, восхищении, любви. Ни за что: просто потому, что родилась у своих людей, которые именно ее и ждали. Просто потому, что они посадили ее, как редкий цветок, в центр своей вселенной. Они все, наверное, упустили из виду, что когда-то придет настоящее взросление, жизнь по суровым правилам войны миров, и сама любовь поменяет свои нежные и светлые очертания. Они не предупредили свою девочку-цветок о том, что, кроме их любви, ей придется встретиться с любовью других людей. Совсем других. И сама суть любви станет другой. Она утратит доброту и понимание. Она вдруг повернется жестоким, беспощадным лицом и испепелит взглядом палача. Потому что она больше не призыв родной души, она лишь оружие в руках обладателя. И ты узнаешь, что любовь к тебе — это чья-то реализованная возможность и потребность требовать, мучить и предавать. Что твой ответ больше никто не слышит, что само твое существование для кого-то только источник боли или сладости твоей казни. Это все так страшно, что Даша больше всего хочет, чтобы не наступил завтрашний день. Ее безжалостно вытолкнули из него.

— Даринка, — заглянула в спальню Тамара. — Не спишь? Это хорошо. Я не стала давать тебе успокоительное, может, выпьешь только на ночь. А пока постарайся просто отдохнуть, посмотри какое-то хорошее или, наоборот, плохое и глупое кино. Меня иногда развлекает именно глупое. Мне нужно выскочить на полчасика в магазин: купить приправы для лобио, горький шоколад для тирамису, хорошие фрукты. Кое-что уже готовится в духовке. Не буду торопиться с ужином, хочу, чтобы ты проголодалась. Телефон со мной. Понадоблюсь — тут же прилечу. Да, если тебе разрешили завтра не выходить на работу, я тоже не пойду. Я же еще считаюсь в командировке. Может, только выскочу по коротким делам. И не думай пока ни о чем. Мы все решим.

Когда Тамара вернулась, Даша смотрела какой-то фильм на большом настенном мониторе. Тамара только заглянула в дверь ее комнаты и быстро ушла в кухню. Перевела там дыхание и строго сказала самой себе: только не сходить с ума. Быть спокойной и уверенной и не ждать, что сестра начнет откровенничать, делиться чем-то очень личным, рассказывать о пережитом стрессе, страдании, о скрытых ото всех причинах и неожиданно тяжелых последствиях. Они обе для этого всего слишком сложные и ранимые люди, знают высокую цену вопроса и опасность ответа. И еще ненадежность, коварство слов, когда все сказанное — вроде так и совершенно не так. Да, пока только отдышаться. Потом будет видно.

Тамара выпила залпом стакан холодной воды. Она бежала с сумками из магазина как на пожар. Вдруг влетела в голову мысль, что Даша без нее может опять впасть в отчаяние и куда-то убежать, как делают раненые звери и смертельно напуганные дети… Они бегут не только от кого-то, их гонит собственный страх. Но Даша дома. Она спокойно смотрит кино и даже немного порозовела.

Тома готовила свои блюда, как к особому приему и на выставку. Накрывала обеденный стол в кухне, мыла и чистила фрукты. Поставила бутылку красного грузинского вина, открыла: пусть вино подышит… Незаметно пролетели часа два. Она вошла к Даше. Та уже выключила монитор, лежала неподвижно и напряженно смотрела в темное окно за ажурной шторой, как будто рассматривала там только ей видимые тени, лица, переплетения дорог.

Тома присела рядом:

— Ты о чем-то задумалась…

Это был не вопрос, а констатация.

— Да, — сразу ответила Даша. — Я думала о кино. «Кое-что о Пэм».

— Ты смотрела этот сериал? Странный выбор в данных обстоятельствах.

— Да нет, не странный. Он прямолинейный. Я видела этот фильм, как только он вышел. Смотрела с мукой, почти физической болью и не могла бросить. Сюжет, как ты знаешь, по реальным событиям. История жуткая, но сценарий максимально облегченный, закадровый комментарий даже ироничный, режиссура отличная, главная исполнительница Рене Зеллвегер — невероятная. Вот в ней-то и дело. Она сыграла беспросветное чудовище, абсолютное зло. Я не могла вынести зрелища такого победного нашествия зла, шлейфа раздавленных жертв, в том числе кровавых убийств самых беззащитных и близких убийце людей. Я была сама раздавлена и точно знала, что никогда больше не стану пересматривать этот сериал.

Знаешь почему? Потому что я была на другой, на дальней стороне. Оттуда только смотрят и ужасаются тому, каким бывает убийственный концентрат агрессии, наглости, лицемерия, коварства и цинизма. Зрители этой наивной стороны всегда уверены, что это о других, о тех, кто имел несчастье приблизиться к адскому злу и ослепнуть в его огне. А мы же умные, у нас есть предчувствия, мы, конечно, это зло обойдем. Посмотрим, ужаснемся и постараемся забыть. Но именно сейчас, после всего, возникло желание взглянуть еще раз в лицо кромешного зла, рассмотреть детали и приметы.

— Даша, я, кажется, понимаю, о чем ты. Так бывает после тяжелой операции или травмы, когда человеку отчаянно хочется сорвать бинты и открыть свои раны или воспаленные, зудящие швы. Так и начинаются выздоровления — с временного усугубления самого восприятия боли. Это еще сама болезнь и уже высокий порог преодоления. Я к тому, что не нужно больше травить себя и подпитывать собственные муки. Поверь, ни один твой вывод сейчас не будет ни объективным, ни открывающим истину. Давай просто вместе поужинаем, как нормальные люди, как сестры, для которых сам факт встречи всегда радость. А потом вместе найдем глупую комедию и приложим ее, как компресс, к воспаленным нервам. Не позволяй больным мыслям задержаться. Ночная боль в тысячи раз сильнее дневной.

— Тома, я всегда уверена в том, что ты права. Что все сказанное тобой — проверенные факты. И главное в том, что именно ты мне желаешь добра. Но ты ошибаешься, считая, что я сейчас в воспаленном или не совсем адекватном состоянии из-за какого-то потрясения. Все немного наоборот: я сейчас спокойна рядом с тобой, в этой твоей крепости, куда ты допускаешь только чистые мысли и логику. А всему враждебному — запрет. Скажу точнее: я настолько несчастлива, что уже спокойна. И захотелось в полном уме и ясном сознании рассмотреть то лицо зла, чтобы увидеть его черты вокруг себя и даже в себе.

— Не совсем поняла. Вот теперь лучше уточни.

— Хорошо. Гениальная актриса создала портрет чудовища без громких криков, безумных выходок. Она одна посреди всеобщего растерянного и потрясенного воя совершенно спокойна, уверена и почти мила: сплошные улыбочки и воркование. Я рассматривала крупные планы ее героини, и у меня кровь стыла от омерзения и ужаса. Каждый взгляд, вздох, движение, жест — это безупречно созданная вершина окончательного морального уродства. Наверное, для актрисы такая работа — это подвиг. И она вышла за пределы роли, задач сценария. За пределы страшного мира других. Я увидела в калейдоскопе ее выражений тех, кто был рядом со мной. Каждый день, прямо вчера. Я взяла телефон и рассмотрела на дисплее себя: крупнее плана не бывает. И поняла главное: абсолютного удаленного зла других не существует. Оно в нас. Тома, я узнала унижение, страшное оскорбление, чужое презрение. Я ощутила лезвие предательства и малодушие того, в кого поверила. Меня коснулась ненависть, которая уже не оставит в покое. И, может, это все не самое страшное. Дело в том, что я и в себе обнаружила только это — ненависть, мстительность и жажду боли того, кто точно не чужой. Давай я расскажу тебе, как меня поймали в чужом доме и чужой постели за кражей чужого добра. Я пришла туда просто на зов любви. А это не кошелек с деньгами и не мешок картошки, которые можно разделить. Любовь не делится, потому за нее приходится убивать — если не физически, то морально. И во мне больше нет ни стыда, ни страха. Только жажда расплаты. Я только не знаю еще — она убьет любовь или меня.

Тамара выслушала подробную исповедь сестры с мукой и облегчением. Это все почти невыносимо, но ключевое слово «почти». С этим можно работать. Они поужинали спокойно и мирно. Даша согласилась выпить на ночь снотворное, а Тамара рано встала, поискала нужную информацию в интернете, выпила крепкий кофе и собралась на разведку и знакомства с заявлениями о намерениях. Даше оставила записку на тумбочке: «Поехала по коротким срочным делам. Буду звонить. Прошу: оставайся дома, потом все решим».

Дверь кабинета Ковальского приоткрылась. На пороге — незнакомая женщина — черная куртка с капюшоном, черные брюки, черные волосы и яркие черные глаза.

— Извините, Антон Казимирович. Я постучала, но вы, наверное, не услышали.

— А что, секретаря нет в приемной? Заходите. Вам назначили?

— Нет. У меня получилось спонтанно. Мимо проезжала и решила познакомиться. Я Тамара — сестра Даши Смирновой.

— О! Очень рад такой спонтанной встрече. Надеюсь, Даша не разболелась? Вид у нее был простуженный.

Тамара вошла, сняла куртку, под которой оказался, разумеется, черный свитер, повесила ее на вешалку у двери. Антон не сразу встал, чтобы проводить ее к креслу у журнального столика. Это хроническое минутное замешательство при встрече с незнакомыми людьми: а она в курсе, что я… такой?

Они сели по разные стороны столика. Тома посмотрела ему в лицо прямо и с нескрываемым интересом.

— Даша рассказала, как вы ее спасли. Она мне все рассказала. Захотелось увидеться и поблагодарить.

— Только не это. Даша, видно, не сказала, что я не понимаю смысла благодарностей. Люди делают только то, что считают нужным. Она ВСЕ вам рассказала?

— Да. Абсолютно. Каждую минуту и подробности той ночи. Вы в курсе, что произошло?

— Со мной Даша, конечно, не делилась, скорее наоборот: успокоила не совсем правдоподобной версией. Но, разумеется, догадываюсь: в таких организациях, как наша, слухи мгновенно змеями расползаются из клубка.

— Понятно. Я пришла просить о минимальной информации. Кое-что о людях и отношениях. То, что видно и очевидно с близкого расстояния понимающему человеку. Объясню, почему считаю, что вправе это знать. У Даши, кроме меня, нет близких людей в стране. Так что она мне не только сестра, но и дитя. Мы в семье все очень старались продлить ее безмятежное детство. Да и не только мы. Ее все обожали: в школе, в институте, во дворе, на улице… Как сказала однажды моя гордая и категоричная мама (у нас с сестрой разные мамы): «Даша, конечно, чудесная девочка, но я еще никогда не встречала человека, настолько везучего на любовь. Мы с ней просто пошли за тортом в магазин. И пока я стояла у кассы, к Даше подошли три мальчика и один взрослый мужчина. Явно восхищались и объяснялись». Но я думаю, что дело не столько в везении, сколько в том, что возникла цепная реакция нашей любви. Вряд ли это научно, но мне кажется, что многие люди стали видеть и воспринимать Дашу нашими глазами и сердцами. И, стало быть, мы в ответе и за то, что женщина в двадцать шесть лет, умная, талантливая и образованная, в чем-то, может, в самом главном, осталась наивным и доверчивым ребенком. Мне нужна только информация для полной картины и выводов. Не собираюсь ни во что вмешиваться, но обязана быть готовой к любым нападениям, к коварству и мести по отношению к сестре. Хочу знать что-то о тех, кто на такое способен, а кто — нет. Обязана защищать как получится. И пусть это будет нашей тайной даже от самой Даши.

Владислав открывал дверь своего кабинета, когда к нему подошла стройная брюнетка в черном и произнесла красивым грудным голосом:

— Добрый день, Владислав Нестеров. Извините, не знаю вашего отчества.

— Владимирович, — удивленно произнес Влад. — Здравствуйте. Мы знакомы?

— Пока нет. Как раз пришла с этой целью. Может, войдем?

— Да, конечно.

Влад пропустил незнакомку в кабинет и вопросительно посмотрел на нее.

— Меня зовут Тамара, — произнесла та. — Я сводная сестра Даши Смирновой. У нас один отец. Потому мы внешне так непохожи.

— Очень приятно, — немного растерянно ответил Владислав. — Даша говорила, что у нее есть сестра. Надеюсь, она не заболела? Я заходил в ее кабинет и видел, что она сегодня не пришла на работу. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, я буквально на минуту заскочила, так что постою. Даша немного простужена, потому мы решили, что ей лучше полежать.

— Она у вас?

— Да.

— Большое спасибо, что зашли мне это сказать. Я обязательно ей позвоню.

— Я как раз хотела попросить: не звоните ей сегодня. Дала лекарства, ей нужно как можно больше спать.

— Понятно. Конечно, не стану мешать… Какой вы милый человек, что специально приехали, чтобы это сказать. Мне очень приятно познакомиться с сестрой Даши.

— Не сомневаюсь, — ответила Тамара. — Уверена, вы умеете ценить приятные знакомства. Я тоже рада, что увидела вас своими глазами. Слышала, что вы привлекательный мужчина, — так и есть. Даже очень.

— Вот чего не ожидал, — рассмеялся Влад, — так это комплиментов.

Тамара уже стояла к нему спиной, открывая дверь. На его фразе повернулась, приблизилась буквально на сантиметры, но Владу показалось, что его лицо обжег черный огонь ее глаз.

— Правильно не ожидал, — ровно произнесла она тихим голосом. — И ты еще не знал, жалкий и трусливый ублюдок, что с этой минуты я буду знать все о твоих передвижениях, мыслях и эмоциях в направлении моей сестры. Не стану ничему мешать, не собираюсь поучать, советовать или пытаться опорочить тебя в ее глазах. Скажу лишь один раз. Еще раз причинишь Даше боль, — я уничтожу тебя. Настолько я милый человек. Вот теперь до свидания, Владислав Владимирович.

Глава 3

За солнечной поляной темный лес

Прошла неделя с того дня, когда секретарь Ковальского Галина Николаева с помощью его рекомендации поселилась в квартире Полуниных, чтобы ухаживать за кошкой Норой и поддерживать вокруг нее порядок и комфорт. И заодно отдыхать самой от непонятного, кочевого и скудного существования.

Антон уже привык к тому, что каждое рабочее утро начинается со звонка на мобильный Галины, и та в течение как минимум получаса рассказывает кошковладелице, как чувствует себя Нора, что ела, что пила, что промяукала и промурлыкала.

— Мы проснулись сегодня рано. Лежим на чистых простынях, нос к носу, и обнимаемся. Потом дружно вскочили. Я готовлю завтрак, а моя красотка смотрит на меня своими синими глазками, — так примерно всякий раз ворковала Галя ласковым, умиленным тоном.

Антон никогда не слышал такого сладкого, даже приторного голоса у нее. «Немного раздражает, конечно, — думал он, — но все же приятно знать, что в ней столько доброты, нерастраченной ласки. И Галя все это отдает с таким пылом и самоотверженностью беззащитному существу, которое смотрит на нее синими глазами. Милая картинка».

Но это утро началось иначе.

В приемной Галины не было. Антон не удивился, за неделю такое случалось не раз. Но раньше она предупреждала и объясняла, к примеру, «заехала за кормом», «показываю Нору ветеринару». Это, конечно, напрягало, но Антон всегда говорил:

— Хорошо, делай все как следует. Кошка сама себя не покормит, не вылечит.

Он чувствовал собственную причастность ко всей этой истории.

Антон вошел в кабинет и провалился в горы срочных дел, которые, как вдруг выяснилось, были безобразно запущены в последнее время. Такой странный период, который поставил его перед неожиданным фактом: он, профессионал от кончиков волос до ногтей на ногах, способен совершенно утратить контроль над мыслями и чувствами. Он не каждую минуту и даже не всякий день готов к работе, которая по самому серьезному счету и есть его жизнь. Он способен о ней забывать, отбиваться от нее, как от налетчика, который пытается отобрать что-то главное. Что именно — лучше не расшифровывать, не рассматривать, потому что такие попытки смогут привести к выводу-катастрофе: главное для него — не он сам, не его проверенное и надежное дело, не его вдохновение и не его никому не видимые победы. Главное то, чего никогда у него не будет. Выход к надеждам завален огромными булыжниками тупой и жестокой судьбы.

— Нет, конечно, — ответил на свои вопросы Антон. — Все не так, как могло показаться в минуты, дни и ночи смятения и потерянности. Главное — сохранить разум. Главное — воля и терпение. Все остальное — блажь и симптомы болезни, которую следует подстеречь и поразить. Искоренить, извлечь, как ядовитую стрелу, из сердца, души или куда там она направилась. Он, конечно, сможет. Без маниакальности, паники и отчаяния, оставив для себя возможность возвращаться туда, где светит солнце даже мрачной осенью, которая всегда грозит стать вечной.

Так Антон заключил перемирие с собственным гордым, нетерпимым нравом и даже вернулся к мысли, которую недавно с отвращением отбросил. Двадцатого декабря у Даши Смирновой день рождения. И ему захотелось как-то ярко, публично преподнести ей подарок. И пусть он будет неприлично дорогим, еще более неприлично личным, какой якобы могут дарить женщине только близкие ей люди. Хочется чего-то еще более откровенного, чем одежда. Драгоценность или духи, то, что не просто прикасается к телу, но и проникает в кровь прохладным лучом или запахом. И чтобы все убогие рабы пошлых правил поняли: мужчина, свободный, не скованный ни обязательствами, ни предрассудками, имеет право выразить свое восхищение женщиной не ради подачки в виде слова или взгляда, а совершенно бескорыстно. Он уже все получил — радость эстета, собеседника, прохожего, идущего рядом. И это только его приобретение, его раритет. Это никогда у него не отнимет ни муж, ни какой-то любовник, ни сотни поклонников.

Антон уже открыл поиск Гугла, чтобы найти нужные сайты, но тут раздался звонок его прямого служебного телефона. «Черт, — выругался он, — сейчас начнется. Ну надо же ей соображать хоть что-то», — это было в адрес Галины, конечно. Ее нет в приемной уже два часа. А она прекрасно знает, что Ковальский всех просит звонить по работе не прямо ему, а через секретаря. Кроме случаев великого события или землетрясения.

Он поднял трубку: на том конце что-то непонятное. Какие-то голоса, восклицания, вроде бы даже стоны…

— Антон… — наконец надрывно, хрипло произнес женский голос. — Это я. Ты не узнал меня? Это Валентина Полунина.

— Здравствуй, Валя. Откуда ты звонишь? Из Турции?

— Нет. Из Москвы, из своей квартиры, — голос Валентины совсем сорвался, как после долгого крика или плача.

— Но почему? У тебя же еще половина отпуска… — Ковальский говорил растерянно, его уже обдало холодом предчувствия.

— Почему? Ты спрашиваешь у меня почему?! То есть ты тут был и ничего не знал, не заметил?