Население: одна

Существо не двинулось с места, и Офелия вздохнула. Ну точно дети, которые всегда считают, что они чистые и так. Она отряхнула руки от муки и осторожно взяла существо за локоть.

– Помой, – сказала она. – Вот тут. – Она подвела его к мойке и снова кивнула.

Существо перевело взгляд со своих ладоней на ее. Немного повозившись с вентилем, включило воду и подставило руки под струю, поглядывая на Офелию. Тесто было еще не готово, и руки мочить не хотелось, поэтому она изобразила, как трет их друг о друга. Существо заморгало, но послушно повторило за ней; с когтей начала отходить грязь. Когда руки стали достаточно чистые, Офелия выключила воду и протянула ему полотенце.

– Вытри, – велела она.

Будто бы понимая, чужак скомкал полотенце – этого оказалось вполне достаточно. Потом он вернулся за ней к столу и снова протянул палец, вопросительно глядя на нее. Офелия кивнула; он ткнул тесто когтем и пронзительно заклекотал, когда палец погрузился в мягкое тесто и вышел липким. Офелия ухмыльнулась и продолжила месить.

Существо снова потрогало поверхность теста и медленно поднесло палец к ее лицу. Чего оно

хочет? Офелия растерянно нахмурилась. Существо снова медленно коснулось теста, а затем – ее губ. Офелия все еще не понимала. Она положила палец на тесто, поднесла к губам… Ну конечно. Пища. Оно хочет знать, съедобно ли это.

– Да, но пока не готово.

Разве можно объяснить, что такое хлеб? Она все-таки попыталась: развела руками, показывая, как тесто увеличивается в размерах, потом снова помесила, снова «подняла» тесто, сформировала из него буханки, изобразила, как ставит в печь. Выражение существа не изменилось. Ну ничего, скоро оно все увидит своими глазами. Тесто между тем стало таким, как надо: бархатистым, плотным и упругим. Офелия накрыла его чистым полотенцем, вымыла руки и вспомнила, что собиралась приготовить фасоль. Она открыла другой контейнер, вывалила фасоль в кастрюлю и залила водой.

Существо какое-то время наблюдало за ней, а потом коснулось накрытого тканью теста.

– Не трогай! – сказала Офелия резко. – Ему нужно подняться.

Она снова изобразила, как тесто увеличивается в размерах. Существо убрало руку.

Работы у нее было порядочно. Проветрить дом, подмести полы… Офелия покосилась на чужака, но тот не ушел. Ну, пускай смотрит. Офелия принялась за работу, а чужак продолжал смотреть. Если она приближалась с веником, он отступал в сторону, чтобы не мешать, но далеко не уходил. Когда она обминала поднявшееся тесто, чужак стоял рядом. Он попятился, когда тесто запыхтело, выпуская воздух, но снова приблизился, чтобы посмотреть, как Офелия месит его и делит на две круглые буханки. Она снова накрыла тесто тканью и проверила фасоль. Стручки уже начали размягчаться.

К тому времени, как тесто поднялось во второй раз, дом сиял чистотой. Под пристальным взглядом чужака Офелия включила печь, а когда та разогрелась, поставила внутрь хлеб. Чужака явно заинтересовало облако горячего пара, вырвавшееся из духовки. Офелия замахала на него – он ведь не мог знать, какую часть печки трогать нельзя. Потом показала чужаку холодильник. Как маленький ребенок, он стоял в потоке холодного воздуха из открытой дверцы, пока Офелия не захлопнула холодильник у него перед носом.

– Его нельзя долго держать открытым, – объяснила она.

Чужак посмотрел на нее, и Офелия нутром почувствовала, что он хочет поспорить, как делали ее дети. Спорить ей совершенно не хотелось. Нужно было найти способ общаться с этими существами, какой-

то звук, который могут произносить и они, и сама Офелия.

– Холодильник, – произнесла она и положила на дверцу руку. – Делает холодно.

Существо, не изменяя себе, продолжало наблюдать. Офелия подошла к печи.

– Печка. Делает горячо. Горячо – холодно.

Повозившись с дверцей холодильника, чужак открыл его и помахал рукой на дующий сверху вниз поток холодного воздуха. Слово, которое он при этом произнес, ничуть не походило ни на «холодильник», ни на «холодно», но начиналось с отрывистого согласного звука, а все вместо звучало примерно как «ку». К ее удивлению, существо закрыло дверцу.

– Холодильник, – повторила Офелия. – Холодно.

– Ку.

Что ж, это лучше, чем ничего. Младенцы учились говорить так же, по одному звуку за раз. Чужак подошел к печи и протянул руку, предусмотрительно не касаясь поверхности. Что теперь? Сказать «печь» или «горячо»? Детям она всегда говорила «горячо», но ведь это не ребенок. Существо ухнуло с явным нетерпением. Пусть она не знала их языка, но нетерпение за свою долгую жизнь научилась распознавать мастерски.

– Горячо, – произнесла она, выделяя первый звук. – Горячо.

– Ку, – сказало существо и похлопало по холодильнику.

Они не знали абсолютно ничего. Не знали, что мука появляется из зерна, а зерно – из травы, из семян пшеницы, выращенной на небольших полях, огороженных забором от скота. Не знали, как убирают урожай, как обмолачивают собранные колосья, как веют зерно, очищая его от плевел. А может, и знали; может, они выращивали и убирали какие-нибудь местные культуры примерно тем же способом. Сколько они знают и как это можно выяснить? Может быть, какие-то из инструментов, висящих у них на поясах, – это местные аналоги серпов и садовых ножниц?

Давным-давно, в первые годы основания колонии, поселенцы все делали вручную. Машины были загружены производством запчастей для других машин, строительных материалов, ткани и посуды. Офелии и остальным женщинам приходилось расчищать землю, полоть, собирать урожай ручными инструментами, от которых болела спина и стирались до мозолей руки. Позднее фабрикатор сконструировал компактные комбайны, которые помещались даже на совсем небольших участках и срезали колосья быстрее серпов. Фабрикатор мог переработать грубое зерно в муку крупного и мелкого помола, а отходы использовались в производстве других вещей. Хотя детство Офелии прошло в большом городе, где еду покупали в магазинах, она с почти благоговейным трепетом любовалась работой маленьких уборочных машин и первым урожаем, который ей не пришлось убирать вручную.

А эти существа – как к этому отнесутся они? Решат, что это какая-то магия? Или и глазом не моргнут?

Беседа начинается с открытия: городов не один, а целая дюжина. А это чудовище – того же вида, что остальные? На ногах у него нет чехлов, а на теле мало одежды. Но пальцы на ногах такие же мягкие и короткие, как у захватчиков, воров, разорителей гнезд: пять штук – и столько же на верхних конечностях. Шерсть на голове не темная, а белая, но все отверстия и выпуклости располагаются в тех же местах.

Оно такое же. Видите шрам в том месте, где приземлялись летающие монстры?

Оно другое. Оно всего одно. И белое сверху.

Оно интересное. Оно странно себя ведет.

Чего еще от него ожидать? Это же чудовище.

Оно не охотится. Оно добыча?

Его нельзя есть. Но можно наблюдать.

Мягкая кожа. Складки. На теле висят штуки.

Штуки! Украшения, семяед!

Украшения. На нем висят украшения, которые оно иногда меняет. Что это означает? Счетная система? Реакция на смену погоды? Кто знает. Надо наблюдать – впитывать новые знания. И тогда, если придут другие чудовища, Народ будет знать о них больше.

Столько знаний. Орудия, емкости, крепежи, шумные ящики, ящики с картинками. Совместной дробью они договариваются, что не станут трогать переключатели, кроме тех, что им показало чудовище: свет, вода. Горячие ящики, холодные ящики.

Если бы не украшения, можно было бы подумать, что чудовищ интересуют только ящики: они жили в ящиках, хранили вещи в ящиках, готовили в горячих ящиках, держали пищу в холодных, прятали в ящиках картинки и звуки. В Народе мастерили шкатулки из кости, или дерева, или кожи травоедов. Но путешествовать с мешками и горлянками было гораздо удобнее. Большие ящики были только у тех, кто предпочитал жить на одном месте.

Этот ящик с картинками – как будто смотришь глазами птицы.

Птица. Птица высоко – выше и выше. Все маленькое, но птица видит далеко.

Так высоко?

Летающие монстры полосовали небо шрамами. А если в нем и правда остались дыры? С такой высоты они смогут увидеть всю планету разом.

Начинается жаркий спор о форме планеты, в котором припоминают все известные Народу теории. Планета плоская. Планета не плоская, а круглая, как тыква. Не круглая, как тыква, а неровная, как камень. Нет, как корень, который любят норолазы: боги скрыли истинную форму, дабы показать, что она священна. Спор стихает, когда старейшина невозмутимо расчищает на земле ровное пространство. Сообразив, что он задумал, остальные обступают его.

Выложенные в определенном порядке травинки – проходы между ящиками; вся схема – величиной с раскрытую ладонь, а то и меньше. Старейшина приседает рядом, всматривается в схему одним глазом, потом медленно выпрямляется. Они молча наблюдают. Пока что все очевидно, это они уже выяснили. Взгляд птицы, птица летает высоко, все кажется маленьким, видно далеко. И что?

Старейшина обводит вокруг себя рукой, щелкает пальцами, снова обводит рукой. Оцените! Они наклоняют головы. Молодой охотник нависает над схемой, пробует подсчитать. Вот – гнезда-ящики. Вот – проходы. Шириной с травинку, а если привстать на пальцах, то вот на столько меньше… Значит… Они умели переводить расстояние в знакомые величины. Вот столько шагов, вот столько сил, чтобы одним броском попасть в удирающего норолаза. Столько сил, чтобы догнать травоедов на таком расстоянии. Для таких больших расстояний подходящего слова нет, но для сравнения большого ума не надо.

Меньше дневного перехода по траве, больше дневного перехода среди высоких деревьев. Глаза расширяются. Дневной переход вверх? Они задирают головы, глядя на голубое небо, на мягкие облака. Да как же далеко в таком случае до облаков? Какого они размера? Сравнение дается им легко: если до облака столько, сколько можно пробежать во весь опор без отдыха, то оно должно быть больше пятерых травоедов, составленных рядом, а если за время пробежки солнце сместится на ладонь, то облако… размером с гору. Кто-то называет одну гору; кто-то называет другую.

Где-то наверху за ними наблюдает чудовище – кошмарная птица с большими глазами. У нее должны быть большие глаза, чтобы видеть так далеко, да еще и в темноте. Они видели, что картинка движется и в темноте. И картинка никогда не бывала темной.

Картинка, напоминает старейшина, появилась не сама по себе. Сделать ее светлой или темной – решать создателю.

Создателю наверху? Чудовищу, которое притаилось в облаках?

Оно хочет знать, как мы поступим с этим чудовищем. Изучает нас, как мы изучаем его.

Оно знает, что мы убили тех чудовищ.

Дрожь. Чудовища поступили плохо, разорили и сожгли гнезда, но… если чудовища умеют забираться настолько высоко и наблюдать из-за облаков, то, возможно…

Сперва гнезда, с нажимом напоминает желторотая, которой скоро самой вить гнездо. Нет гнезд – нет Народа.

Успокаивающее бормотание. Гнезда будут. Гнезда они найдут. Гнездо для тебя, для молоди. Гнезда – всегда. Гнезда…

Гнездись здесь. Самый дерзкий оглядывает ящики чудовищ. Правая рука отбивает дробь – нет, нет, нет. Дерзкий изгибает шею, которой становится тесно от ремней дорожной перевязи, и отводит взгляд. Прости. Не держи зла. Прости.

Старейшина потягивается – одной длинной рукой, другой. Довольно. Успокойтесь. Здесь безопасно. Отдыхайте.

Один за другим они устраиваются на земле. Старейшина открывает закупоренную горлянку и снимает свисток. Самый дерзкий разминает пальцы. Несколько медленных нот, повыше и пониже. Кто-то встряхивает горлянкой, семена и бисер дрожат, пляшут, выстукивают ритм. Длинные пальцы на ногах изгибаются, притопывают. Второй флейтист медлит, дожидаясь, пока тона сольются, возьмутся за руки и запляшут вместе. Теперь голоса.

Добрая охота, добрая охота. Новая охота, новая охота. Музыка вьется вокруг знакомых мотивов, вплетая новые знания в уже известные узоры. Чудовище, чудовище, танец, танец. Чудовище, чудовище, ящики, ящики.

– Ку, – произнесло существо, заходя на кухню.

Офелия улыбнулась. Запомнил, значит. Она в этом почти не сомневалась. Чужаки все-таки были неглупы. Она подошла к холодильнику, открыла дверцу. Существо встало рядом. Офелия ногтем соскребла немного снега с внутренней стенки морозильного отделения и показала существу. Оно принюхалось, глядя почему-то не на снег, а на нее.

Шок от прикосновения пришел раньше, чем она поняла, что произошло, – все это время она смотрела ему в глаза, а не на палец. Она ощутила сухой шершавый язык и дыхание и отдернула руку. Чужак прикрыл веки и тоже отстранился, и ее руку обдало теплом.

Тепло. Они теплокровные. Офелия знала это и раньше. В ту штормовую ночь она чувствовала исходящий от них жар. Но она почему-то не задумывалась, что дыхание у них тоже теплое. Она машинально поднесла ладонь к губам; все, о чем она могла думать, – как, должно быть, у нее разит изо рта. От существа пахло странновато, но отнюдь не неприятно.

Теперь чужак смотрел на ее палец. Он снова высунул язык и облизал… губы? Да, наверное: не такие мягкие и подвижные, как у людей, но отличные от кожи на лице. Губы у этого существа были коричневатые, с лиловым оттенком. Язык тоже темнее человеческого, не такой ярко-розовый. На ощупь он был жестче и суше, чем у ребенка.

Существо потянулось к холодильнику, поскребло когтем по стенке. Несколькими быстрыми движениями слизало снег с пальца. Потом соскребло еще немного снега и поднесло руку ко рту Офелии.

Чего оно хочет? Офелия переводила взгляд между твердым темным когтем, покрытым тающим снегом, и золотисто-карими глазами. Оно что же, предлагает ей облизать его палец? Чужак поднес палец ближе. Офелия сглотнула ком в горле. С шапочки снега на пальце стекла первая капелька воды.

Вежливость взяла верх над недоверием. Офелия высунула язык и осторожно лизнула снег. Холодно. Язык уперся в твердую гладкую поверхность когтя – или правильнее сказать «ногтя»? Они походили на ее собственные ногти; язык не ощутил ничего неприятного – просто твердую гладкую поверхность, окруженную холодом.

– Ку, – произнесло существо.

– Ку, – согласилась Офелия.

Ее дети – как и большинство детей – в жару любили есть снег из морозильника. Она нашла неглубокую тарелку с деревянной ложкой и наскребла в нее снега. Протянула чужаку – тот взял тарелку, явно не понимая, что с ней делать. По крайней мере, он должен сообразить, что она не станет облизывать ему пальцы, занятые тарелкой. Возможно, он даже не знает, что снег тает и превращается в воду.

Тем временем ступни и щиколотки начали подмерзать, к тому же открытый холодильник зря расходовал электричество.

– Не стой у двери, – сказала Офелия и легонько отпихнула его, чтобы закрыть холодильник.

Чужак попятился вместе с тарелкой, не глядя на снег; вместо этого он смотрел на нее. Вот бы он прекратил это делать. Ей уже достаточно на сегодня впечатлений.

Офелия показала на тарелку.

– Холодно. Можешь съесть, если хочешь.

Он покрутил головой, поставил тарелку на стол и зачерпнул когтем еще немного снега. Высунул язык – действительно темнее, чем у людей, более шершавый и сухой – и лизнул. Посмотрел на Офелию. Она вздохнула и тоже зачерпнула чуть-чуть из вежливости. Если, конечно, она правильно поняла его намерения. Чужак взял еще снега, облизал палец и замер в ожидании. Да, похоже, она поняла правильно. Он предлагает есть по очереди. То ли опасается, что она пытается его отравить, то ли проявляет дружелюбие – как знать. Холод оказался приятным – лучше, чем ей запомнилось. Снег растаял у нее на языке, по подбородку потекла вода.

Остатки снега растаяли прежде, чем они успели доесть. Существо макнуло палец в воду, а затем коснулось длинного нароста на лице, который Офелия про себя начала называть носом. Потом снова макнуло палец, коснулось обоих век. И подвинуло тарелку к ней. Нахмурившись, Офелия тоже окунула палец в холодную воду. Она не понимала, что означают эти жесты, и опасалась их повторять – но и не повторять опасалась тоже. Что бы сказала она, смачивая водой нос и веки? Наверное, что-нибудь связанное с запахом, со зрением… Но что? Она приложила мокрый палец к носу, а затем к векам.

Существо коротко рыкнуло и, не оглядываясь, вышло из кухни. Что на этот раз? Она его как-то оскорбила? А может, чужак спешил рассказать приятелям о том, что она учудила? Офелия выглянула за дверь. Чудак перемахнул через забор огорода и зашагал прочь по улице. Теперь ей стало понятно, почему они так странно задирают ноги при ходьбе: чужак шел на пальцах, лишь изредка касаясь земли пяткообразным наростом.

Ну и пусть идет. Ее дожидался свежий хлеб – нельзя же беспокоиться об этих существах постоянно. Офелия отрезала себе несколько ломтей. Хлеб удался: хрустящая корочка, податливый мякиш.

Может быть, и существа эти похожи на хлеб? Она прикасалась к ним уже несколько раз, но все еще

сомневалась. Их кожа – если это была кожа – на ощупь казалась грубее ее собственной, но не грубее мозолей на пятках и ладонях. Мягкие ли они изнутри? Какие у них мышцы: мягкие, как у людей, или тоже жесткие, под стать коже? Что придает им такой необычный облик – скелет или жесткие кожные наросты?

Офелия поймала себя на том, что разглядывает хлеб с новым интересом. Она весьма смутно помнила школьные уроки естествознания, да никого и не заботило, хорошо ли она усвоила строение живых организмов. Для этого существовали специализированные классы – класс для естественных наук, класс с углубленным изучением ракетостроения или политики. От нее требовалось только делать что велено и не доставлять проблем. Даже когда по инициативе Умберто они вдвоем записались на вечерние курсы подготовки колонистов, инструкторов не интересовало, разбирается ли она в устройстве машин, которые ее учили обслуживать и чинить. «Просто следуйте инструкциям, – говорили ей. – Действуйте по схеме». «Это не сложнее, чем сшить по готовой выкройке платье, – сказал как-то один из них. – Справятся даже домохозяйки вроде вас». Она замкнула обиду от его пренебрежения глубоко внутри себя и доказала, что и впрямь способна четко следовать инструкциям.

О живых организмах она помнила немного; в памяти хранились разрозненные слова и образы: клетки, оболочка которых называется мембраной; эндоскелет у человека, экзоскелет у мухи. Клетки бывают круглые и овальные, и внутри у них тоже все круглое. Они напоминают поры в хлебе, только поменьше. Офелия вспомнила, как они смотрели куб о препарировании; как скальпель инструктора вскрыл дрожащее крысиное брюшко и из него потекла кровь; как мальчики хихикали и говорили жестокие вещи. Несколько девочек отвернулись, а Офелия не стала и увидела спутанный клубок внутренностей, ярко-розовые легкие и крошечное темно-красное пульсирующее сердце.

В тот раз она впервые по-настоящему ощутила, как пульсирует ее собственное сердце, и представила, как кто-то нависает над ней с огромным скальпелем. И это действительно случалось – только не с ней, а с ее подругой детства, которой пришлось резать живот во время родов. Донна так и не простила Офелию за то, что она не пришла ее навестить; Донна догадывалась, что дело не только в сборах перед полетом.

Но эти существа – Офелия усилием воли прекратила мысленно извиняться перед Донной, которая, наверное, уже умерла на далекой планете, где прошло их детство, – эти существа не вписывались ни в одну из знакомых ей категорий. Она понимала, что знает не все; в школе им преподавали лишь азы биологии и рассказывали только о тех живых организмах, которые обитали рядом, – то есть о малой части богатой природы Земли.

Они не растения – тут сомнений нет. А раз так, значит, они относятся к царству животных: к насекомым, рыбам, млекопитающим, птицам, рептилиям или земноводным. Они не насекомые, потому что у насекомых не бывает теплого дыхания. Они не рыбы, потому что живут на суше и дышат воздухом. Земноводные? Возможно, хотя они ничуть не походят на жаб и лягушек и, неизвестно, откладывают ли яйца. Птицы? У птиц есть перья, крылья и клювы вместо ртов. Люди выращивали на мясо птиц, не умеющих летать, но даже у тех были перья и маленькие крылышки. Офелия видела их. У этих существ не было ни перьев, ни крыльев, зато были рты, а во рту – зубы. Рептилии? Рептилии покрыты чешуей, у них не бывает теплого дыхания, они гораздо мельче. Млекопитающие? Млекопитающие покрыты шерстью и дают молоко; у этих существ не было ни шерсти, ни чего-либо напоминающего грудь.

На других планетах, где находили животный мир, разрабатывали новые классификации, но о них Офелия знала лишь то, что они существуют. Она понятия не имела, как они выглядят и по каким признакам составляются. Она не знала, как выглядят клетки этих существ и их кровь (и можно ли вообще называть это кровью? А может, в них вообще нет жидкости? Хотя нет: помет у них мокрый).

Офелия медленно жевала хлеб, копаясь в своих разрозненных знаниях в надежде вспомнить что-нибудь полезное. Прошло немало времени, прежде чем она сообразила, что можно обратиться к компьютерной справке и поискать какие-нибудь сведения там.

11

<Архив Консорциума, отчет о попытке реколонизации 3245.12 после ликвидации колонии «Симс Банкорп Лимитед» и отзыве лицензии>

Анализ документации, предоставленной компанией «Симс Банкорп» во время слушания, показал, что одна из причин постигшей колонию неудачи заключается в неграмотно выбранном местоположении. Последующая деятельность компании, разумеется, также способствовала этому исходу, поскольку потери, вызванные климатическими факторами, не были возмещены, и тем не менее очевидно, что при более грамотном расположении колония могла бы достичь относительного прогресса. Согласно метеорологическим сводкам, регулярные штормовые циклоны и последующие наводнения привели к потере рабочей силы, сельскохозяйственных животных, оборудования (лодок и прочих транспортных средств) и урожая.

По этой причине компания «Зеотека О. С.» приняла решение разместить новую колонию в северном умеренном поясе, близко от реки, но не в паводковой зоне (графики и результаты сканирования см. во вложении). Согласно данным, полученным с метеорологического спутника, выбранное в качестве посадочного поля место не затоплялось ни разу за 42 года наблюдения.

Высадка первых поселенцев производилась в соответствии со стандартными процедурами, описанными в 14-м издании Единого полевого руководства.

Капитан Джан Васони, командир грузового судна «Мацзюнь Ви», вел наблюдение в течение нескольких дней. Ликвидация тропической колонии «Симс Банкорп» прошла в соответствии с графиком; очертания старой колонии четко визуализировались при широкополосном сканировании. Инфракрасный анализ показал, что электростанция не была должным образом выведена из эксплуатации, однако никаких признаков, свидетельствующих, что в колонии остались люди, обнаружено не было.

По утверждению «Симс Банкорп», электростанция была законсервирована, однако в регионе водятся животные, которые могли случайно запустить ее снова: оставленное оборудование не было уничтожено, поскольку ранее считалось, что разумной жизни на планете нет (см. результаты предварительной разведки).