Помоги проекту - поделись книгой:
Когда существа закончили, Офелия с широкой улыбкой вернула им горлянку и встряхнула руками, показывая, почему перестала играть. Возможно, стоит поискать старые кубы – те, что поселенцы ставили на развлекательные вечера, – и дать им послушать человеческую музыку. Конечно, кубов в поселке осталось немного: люди объединили свои коллекции, когда основали колонию, но, улетая, разобрали любимые записи.
Завтра. Сегодня она слишком устала и с удовольствием легла бы досыпать. Покряхтывая, Офелия поднялась на ноги и поплелась по коридору в операторскую. Существа проводили ее взглядом, но следом не пошли. Она закрыла за собой дверь, улеглась на свое убогое ложе, гадая, продолжат ли существа играть. Если и продолжили, то она этого уже не слышала. Она проснулась, когда один из них стукнул в дверь, – проснулась рывком, обмирая от страха. Но никто не пытался к ней вломиться. Совсем не как в ту ночь, когда она проснулась от стука, когда тень в тенях ломилась к ней, желая ее – желая, невзирая на отказ. Офелия сидела в постели неподвижно, пока дыхание не успокоилось. Это совсем не то же самое. Когда поверх оглушительного рева крови в ушах она смогла слышать другие звуки, то разобрала ворчание и клекот за дверью.
Прежде чем открыть, она глянула на хронометр. Солнце давно встало; она заспалась. Она вышла из операторской и увидела, что с улицы в открытую дверь центра льется солнечный свет. Чужаков не было. Офелия заперла операторскую, заглянула на кухню. Они снова развели грязь: кто-то разбил банку с килфой, и в воздухе стоял густой аромат зеленых ягод. Они и в самом деле напоминали детей, каждую секунду требующих присмотра.
Но, похоже, они ушли. Их не было в швейных залах, не было в коридоре, не было в зале, где поселенцы обсуждали направление эвакуации. Выглянув на улицу, Офелия увидела в грязи отпечатки, ведущие на восток, но не самих существ.
Конечно, они вернутся, но пока можно проверить дом и огород. Мокрая земля чавкала между босыми пальцами; по дну канав журчала чистая прозрачная вода. Было жарко и влажно – обычное дело после шторма; солнце мокрым горячим полотенцем легло ей плечи, едва она вышла на улицу.
В доме на полу виднелись смазанные следы существа, которое увязалось за ней вчера, рядом лежали влажные, уже запревшие полотенца, которыми она пыталась его вытереть. Офелия собрала полотенца и развесила в огороде. На этот раз забор выдержал шторм. Посадки, прибитые к земле дождем и ветром, потихоньку приходили в себя и приподнимали листья. Офелия собрала уцелевшие помидоры, немного стручковой фасоли, четыре початка кукурузы. Она успела поднять и выпрямить почти все кукурузные стебли, когда лес взорвался визгами.
Что на этот раз? Офелия заметила, что овцы, ничуть не всполошившись, продолжали мирно щипать траву на пастбище. Визги и вопли приближались. Офелия ничего не видела, но источник звука явно переместился в подлесок. Потом шум стал еще ближе, и она увидела, как целая стая древолазов, задрав хвосты, с верещанием несется к поселку. Овцы вскинули головы, насторожили уши. За древолазами, загоняя их с двух сторон, неслись чужаки; если при ходьбе они нелепо задирали ноги, то теперь двигались плавно, стремительно и легко. Они гнали древолазов, направляя их к поселку. К какофонии звуков присоединилось испуганное блеянье, и овцы бросились врассыпную.
На глазах у Офелии одно из существ в несколько размашистых прыжков догнало древолаза и схватило его за шею. Потом мотнуло его, как ребенок – куклу, одновременно выхватывая другой рукой длинный нож. «Не надо!» – хотела закричать Офелия. Но было поздно; нож перерубил уже сломанную шею, и древолаз дернулся в последний раз, поливая траву кровью. Чужаки убили еще двоих; уцелевшие древолазы добрались до границы поселка и с испуганными визгами поскакали по крышам.
Офелия поняла, что все это время цеплялась за забор, и разжала пальцы. Выходит, существа были на охоте. Она знала, что человеческая пища им не подходит. Конечно, за время шторма они успели проголодаться. К тому же это были всего лишь древолазы.
И все же… ей сложно было увязать минувшую ночь, когда они вместе играли на музыкальных инструментах, с тем, как эти существа лакали кровь, хлеставшую из шей древолазов, и быстро, со знанием дела потрошили добычу. Приготовят они древолазов или съедят сырыми? Смотреть не хотелось, но она не могла отвести взгляд. Существа снова перестроились в маленький отряд; тушки древолазов висели, привязанные за хвосты, на поясах у тех, кто их убил (если Офелия не перепутала – она только-только начала их различать).
Они увидели ее. Один помахал окровавленным ножом, как будто приветствуя. Или угрожая. Офелия сглотнула. На кучу потрохов за их спинами уже слетелся рой черных жужжащих насекомых – Офелия знала, что они только с виду напоминали мух. Она отвернулась и ушла в дом, но дверь закрывать не стала. Она надеялась, что существа оставят ее одну (этот окровавленный нож!), но если нет, то ей не хотелось подпрыгивать от стука в дверь. Она обвела взглядом оранжево-красные помидоры, зеленую фасоль, желтые початки кукурузы, завернутые в зеленые листья. Есть не хотелось.
В окно видно было, как они, высоко задирая ноги, перешагнули забор ее огорода и по-хозяйски прошли насквозь. Большинство выбрались из огорода тем же способом, но со стороны улицы. Один заглянул в кухонную дверь и ухнул.
– Я все видела, – сказала Офелия. – Пошел прочь.
Словно понимая, он развернулся, чтобы уйти. Потом повернулся к ней снова, показал на лежащие на столе овощи.
– Нет, нельзя. Это моя еда.
Ворчание. Чужак произвел замысловатое движение верхними конечностями – наверное, так они пожимали плечами – и ушел, ловко перемахнув через забор, отделяющий огород от улицы. Офелия услышала, как чавкнула под его ногами грязь.
Куда это они собрались с грязными ногами и кровавыми тушами на ремнях? Лишь бы не в центр! Офелия высунулась за дверь. Чужаки неспешно шли по улице, показывая на древолаза, сидящего на козырьке крыши. Они двигались на восток, в сторону летного поля. Офелия вспомнила раздутые туши, оставленные людьми из Компании, и ее замутило.
Весь день она убеждала себя, что это всего лишь природа. Конечно же, им нужно чем-то питаться, и, конечно же, в поселке нет подходящей для них пищи – в конце концов, она ведь тоже не может прокормиться плодами высоких лесных деревьев. Естественно, они охотятся. Люди тоже охотятся, если живут на планете, где водится съедобная дичь, а уж домашний скот едят повсеместно. Она и сама любит мясо. Убивать животных ей не нравилось, но ее и не учили это делать, когда она была маленькой. А эти существа наверняка охотились с самого детства. Это вовсе не делает их убийцами. Убийство ради пропитания – совсем не то же самое, что убийство ради убийства.
Но древолазы были мертвы. И она не видела, чтобы чужаки ели древолазов. Возможно, это было развлечение, охота потехи ради. Она поежилась. Эти длинные ножи… Может, ими они и убили тех поселенцев? Нет… Она слышала взрывы. Они говорили о другом оружии.
Она не видела у них оружия, кроме ножей, и не видела орудий, кроме музыкальных инструментов. Может, поселенцев убили какие-то другие существа? И как вышло, что за сорок лет существования колонии они ни разу не встречались?
Вечером она дошла до центра, заперла дверь в операторскую и все остальные двери, включая входную. Потом вернулась домой. Это было небезопасно – о безопасности вообще можно было забыть, – но ей снова хотелось спать в собственной постели. Если эта ночь станет для нее последней, так тому и быть: по крайней мере, она умрет в комфорте. Что бы ни случилось, никаких больше ночевок на полу.
Она лежала, растянувшись на кровати и с удовольствием ощущая знакомые бугорки и вмятины матраса, когда услышала, как они возвращаются по улице в темноте. Ворчание, клекот, негромкое стрекотание, звучащее как удовлетворение. Чужак с духовыми трубками снова играл; поверх их трескотни шелестели ноты.
По многоголосому клекоту она поняла, что существа обнаружили запертую дверь центра. Что это, возмущение? Разочарование? Как тут поймешь? Несколько тяжелых ударов. Выдержит ли дверь? Снова гомон. А потом – ну разумеется! – стук в ее собственную дверь, сопровождаемый трелью из чудной флейты. В Офелии всколыхнулся гнев. Целый поселок в их распоряжении, но нет, непременно нужно докучать ей! Почему они не оставят ее в покое? Неужели не понимают, что она пожилая женщина – усталая пожилая женщина, которая нуждается в здоровом сне?
Конечно, они не понимали. Она ведь тоже понятия не имела, сколько им лет. Ворча, Офелия выбралась из постели, включила свет и решительно протопала к двери, не намереваясь идти на уступки, чего бы они ни хотели на этот раз.
Музыкант показал на инструмент, встряхнул им и кивнул на центр. Наверное, это означало, что он хочет устроить еще один музыкальный вечер. Офелия не хотела. Она хотела спать в собственной постели, и чтобы никто ее не будил. И она не собиралась оставлять их в центре без присмотра.
– Найдите себе другое место для ночлега, – сказала она. – Все дома открыты.
Все, кроме ее дома; она твердо решила их не впускать.
Музыкант снова встряхнул трубками, показал на центр, и на этот раз продемонстрировал ей два когтистых пальца. Два? Два
– Нечего там делать одним, – сказала Офелия. – Вы что-нибудь сломаете.
Существа захлопали глазами. Они не уходили, не двигались с места. Она понимала, что стоит ей закрыть дверь, как они снова начнут барабанить. Понимала, что сна ей не видать, пока они не успокоятся. Это было ничуть не лучше, чем снова жить с родней. Она поняла, что сдалась, за долгое мгновение до того, как согласилась признать это перед ними.
– Ну хорошо, – сказала она. – Но на ночь ищите себе другое место.
Она знала, что они не собираются уходить, и не могла им помешать. Ей нужно было решить, где будет ночевать она сама, и ее тело уже приняло решение. Ей нужна ее кровать.
Едва она открыла дверь центра, двое чужаков протиснулись мимо нее и опрометью метнулись в швейный зал справа. В струящемся из коридора свете Офелия видела, что древолазов у них на поясах больше нет; должно быть, все-таки съели. Она поежилась. Двое существ вернулись – один с еще одной связкой трубок, второй с горлянкой, покрытой бисерной сетью. Они помахали инструментами остальным, и, коротко взрыкивая, вся компания снова двинулась на восток, откуда пришла.
Они всего лишь хотели забрать инструменты. Офелия с трудом могла в это поверить. Она выключила свет, снова заперла дверь и проводила взглядом темные силуэты, пока они не растворились в ночи в дальнем конце улицы. Вернувшись домой, она еще долго лежала без сна. Кто мог предположить, как мыслят эти существа? Кто мог догадаться, почему они поступают так, а не иначе? Ей нравилась их музыка, но убийство… Как быстро, как легко и обыденно они убили древолазов… Ей приходилось видеть, как похожим образом убивают люди: резким движением сворачивают шею курице, быстро перерезают горло овце или теленку. Но не на бегу, не в высокой траве. Она невольно представила, как она, дряхлая старуха, пытается убежать от этих существ, а они загоняют ее, пересмеиваясь между собой и наслаждаясь погоней, а потом когтистая рука хватает ее за шею, и длинный острый нож вспарывает ей живот, и на траву вываливаются ее внутренности.
Через закрытые ставни заструилась нежная музыка. Чужаки устроились где-то неподалеку – возможно, в углу какого-нибудь огорода – и теперь играли на своих инструментах. Офелия представила, как им, должно быть, приятно наесться вдоволь после нескольких дней шторма, и поняла, что их музыка выражает это чувство. Как все-таки странно… Наконец она заснула, споря сама с собой о том, что естественнее после сытного ужина: петь или спать. Ей снились кошмары, но она ни разу не проснулась.
Наутро воздух был еще липкий, но уже не такой, как вчера. Ветер с моря, хотя и влажный, принес с собой свежесть. Офелия проснулась счастливая оттого, что лежит в собственной постели, в окружении знакомых вещей и родных запахов. Пугающие сны быстро поблекли от осознания, где она находится.
Впервые за много дней она вышла в огород, пока солнце еще не поднялось высоко. Следы чужаков ее не огорчили: они помяли всего пару кустов фасоли и раздавили всего один зеленый кабачок. Офелия взялась за работу: надо было подвязать помидоры, убрать прелые листья, разрыхлить землю. Она нашла маленький желтый помидор, который пропустила накануне, и прямо с куста сунула в рот. Сладкий, сочный. Из-за забора донеслось уханье; Офелия подняла глаза и увидела, что одно из существ наблюдает за ней. Как ему удалось подойти так неслышно? Она продолжила ворошить листья в поисках хвостоверток, склизевиков, тли, еще парочки спелых помидоров. На одном из стеблей сидел склизевик; она сняла его и раздавила.
Чужак заклекотал. Офелия посмотрела на него. Он тянул к ней руку.
– Хочешь склизевика?
Наверное, она неправильно его поняла. Склизевики – склизкие вредители, от которых чешется кожа. И все-таки она подошла к забору и положила склизевика в протянутую ладонь. Существо ухнуло и закинуло склизевика в рот.
К горлу Офелии подкатила желчь.
– Гадость, – сказала она, хотя знала, что чужак не поймет.
Выражение его лица не изменилось – впрочем, она все равно не понимала, что оно означает. Она вернулась к работе. На глаза попался еще один склизевик, и она оглянулась через плечо. Чужак стоял на месте, продолжая наблюдать за ней. Она показала ему склизевика. Он протянул руку; на этот раз она отдала насекомое целым. Снова это резкое движение ладонью, хруст, и склизевик исчезает во рту существа. Омерзительно. С другой стороны, склизевики жили здесь всегда; кто-то должен ими питаться. Почему бы не эти существа?
Под одним из кабачковых кустов она нашла еще одного склизевика – проклятый вредитель уже наполовину проколол стебель. Она сняла его, отдала чужаку, который в нетерпении нависал над забором, и оборвала неспелые кабачки. Лоза умрет – надо спасать то, что еще можно спасти. Плоды еще мелковаты, но их можно замариновать, как огурцы. Иногда она даже ела их сырыми, хотя обычно они горчили. Она откусила кончик одного кабачка. Сойдет. Чужак коротко рыкнул; она подняла глаза и увидела, что у него сузились зрачки – как в тот раз, со шваброй. Что это, ужас? Так ведь и она пришла в ужас, когда он слопал склизевика. Она демонстративно откусила кусок побольше – и обнаружила, что кабачок все-таки слишком горький. С трудом проглотила, кинула остатки в сторону компостной канавы и улыбнулась, глядя существу в лицо.
Несколько секунд оно не двигалось, потом
встряхнулось и побрело прочь. Еще несколько существ шли по улице с востока своей прыгучей походкой, как стайка неугомонных детей. Офелия пожала плечами и вернулась к работе. У нее много дел, да и животных давно пора проверить.
Овец она нашла в западной части длинного луга – те сгрудились в кучу, нервно подергивая ушами. Едва она попыталась приблизиться, животные бросились врассыпную, будто от волка. Догонять она не стала: все равно не поймает. Вместо этого Офелия попыталась их пересчитать. Кажется, меньше овец не стало, хотя в море серых спин и мелькающих ног сказать наверняка было сложно. Возможно ли, что чужаки мучили овец? Она этого не исключала, но доказать не могла. По западной окраине поселка она дошла до выпаса у реки. Уровень воды поднялся, и река вышла из берегов. Коровы, в отличие от овец, вели себя спокойно и щипали траву, широко растянувшись между насосной станцией и старым телячьим загоном. Офелия пересчитала их по головам – все на месте.
Вернувшись в поселок, она начала обход: нужно было проверить нанесенный штормом ущерб. Поломанные ставни, сорванная черепица, поваленные деревья. Время от времени чужаки мелькали в отдалении, но близко не подходили. Она не могла разглядеть, чем они заняты, но до тех пор, пока они не трогали животных, ей было все равно.
До наступления сумерек Офелия обошла весь поселок и выяснила, что нужно чинить. Она вспомнила, что подумывала бросить некоторые здания и больше ими не заниматься, но то была временная слабость. Перед крупными штормами с ней всегда случался упадок сил. Но теперь шторм закончился, и она не могла смириться с мыслью бросить все на самотек, какой бы усталой ни была.
Она открыла центр, чтобы проверить прогноз погоды. Штормов не намечалось, хотя далеко на востоке закручивались воронкой облака. Два шторма за сезон случалось редко; за сорок с лишним лет – всего дважды. Скорее всего, этот шторм пройдет стороной. Она на это надеялась.
Офелия разблокировала клавиатуру, чтобы записать краткий отчет о последних днях. Как же рассказать о случившемся? Она знала, что ее отчет никто не прочтет, и все-таки не хотелось, чтобы он звучал как россказни безумной старухи. «Во время затишья я вышла на улицу и встретила пришельцев». Это звучало как сюжет развлекательного куба, как бред сумасшедшего. Но она не сумасшедшая. И они реальны. Как же их описать, чтобы было понятно, что они реальны?
В коридоре зацокало. Разумеется, они вошли в центр за ней; она ведь не закрыла за собой дверь. Офелия оглянулась. Один из чужаков смотрел на нее, его ясные глаза сверкали неподдельным интересом. Да, они были реальнее некуда. В руках чужак держал горлянку с натянутыми вокруг корпуса бисерными нитями; их взгляды встретились, и чужак встряхнул горлянкой.
Что это? Приглашение? Объяснение? Она не знала. Ей не хотелось об этом думать; хотелось лишь записать происходящее так, чтобы было понятно ей самой и другим людям, пусть даже никто ее записи не прочтет.
Опыта в описании жизни поселка было недостаточно. Она могла рассказать про любовь и ненависть, предательства и конфликты, потому что хорошо понимала эти вещи. Она знала, что испытывает жена, когда муж начинает ревновать ее без причины – или, напротив, если причина есть. Она знала, как сталкиваются человеческие чувства, приправляя простейшие взаимодействия сложным соусом из намеков и скрытых смыслов. Но это… Все равно что писать о животных, а о животных ей писать еще не приходилось. Все равно что писать о животных, умеющих рассуждать. Она никогда в жизни не встречала животных, умеющих рассуждать.
Офелия отмахнулась от чужака, и тот скрылся за дверью. Понял ее жест или просто не заинтересовался?
«Во время затишья…»
Она перечитала написанное. Слово «пришелец» резало глаз. Они ведь у себя дома, как древолазы. Как же тогда их называть? Она не знала и не собиралась сейчас отвлекаться на встроенный словарь. Пусть пока будут пришельцы или чужаки. Существа.
«Сперва я решила, что это куча тряпья, и тут она на меня посмотрела».
Это тоже звучало совершенно безумно. Но ведь так все и было: она увидела кучу тряпья с глазами. Пусть себе потешаются над ней – те, кто, возможно, прочитает ее отчет, если прилетит сюда, чтобы расследовать гибель поселенцев.
Медленно, редактируя текст на каждой фразе, она пыталась описать события последних дней. Сделать это в двух словах, как она планировала, не получилось. Чтобы рассказ звучал хоть сколько-нибудь связно, ей приходилось дополнять его описанием своих эмоций, поступков, догадок. Приходилось описывать все, что она делала и что делали они. Надо было как-то описать звуки, которыми они общались… Хотя нет, без этого можно обойтись. Запись в центре велась автоматически и наверняка зафиксировала их речь. Можно вставить в отчет фрагмент, если удастся подобрать подходящий.
Когда Офелия склонилась над панелью управления, чтобы ввести параметры поиска, у нее защемило спину. Она охнула от боли и по гортанному возгласу в коридоре поняла, что существа продолжали наблюдать за ней так же, как она наблюдала за ними.
Время уже позднее. Настолько, что если она прямо сейчас не вернется домой и не ляжет, то завтра утром проспит, наверное, до обеда и полдня будет чувствовать себя разбитой. Она заблокировала панель управления, установила сигнализацию и, похрустывая суставами, медленно выпрямилась. В коридоре обнаружились трое сидящих чужаков. Она закрыла дверь, хитроумным узлом накрутила на щеколду веревку и твердо сказала:
– Туда нельзя. Это не для вас.
Они промолчали, только проводили ее взглядом.
Пойдут за ней или нет? Нет. Им хотелось быть в центре без нее, а Офелии не хватало сил их выпроводить. Но сейчас ей было все равно. Хотелось спать в собственной кровати, а если они поломают все машины, от которых зависит ее жизнь, то она умрет. Но об этом она подумает завтра.
10
На следующее утро Офелия проснулась с озарением: вот уже много дней она от растерянности не замечала очевидного. Пришельцы. Разумные пришельцы. И они до сих пор ее не убили. Они…
Ей нечего бояться погони и длинных ножей.
Если, конечно, они не похожи на некоторых людей, которых она знала.
Откуда ей знать? Она вообще ничего о них не знает – для этого ей тоже нужно за ними наблюдать. Как это сделать, было неясно, но она может попытаться, как когда-то пыталась понять третьего ребенка Сары, который родился немым и умел только мычать и кричать.
Эти существа не кричали. Когда она вышла в огород, один из чужаков бродил среди грядок: должно быть, искал склизевиков, вот только на кукурузе они не водились. Офелия заметила одного склизевика – их любимое лакомство – под кустом помидоров и окликнула чужака.
– Вот тут один.
Чужак оглянулся; она указала рукой. Он подошел, ловко цапнул склизевика и закинул в рот. Офелии удалось не вздрогнуть.
– Мы называем их склизевиками, – пояснила она.
Ей вдруг стало ясно, что она толком не разглядывала своих гостей. Ей не хотелось думать об этих когтистых отростках как о пальцах… а о том месте, откуда они росли, – как о ладони. И все же они работали точно так же, как и ее собственные руки.
Она заставила себя посмотреть. «Пальцев» было не пять, а четыре. Один, в точности как на ее руке, был пошире и потолще и рос под углом к остальным – из-за этого ладонь казалась длиннее и тоньше. Запястье тоже отличалось, хотя Офелия не смогла с ходу определить чем. Сколько у него костей в предплечье, две или всего одна? А в плече – одна? Больше? Можно ли вообще называть его кости
«Не отростки, а пальцы, – сказала она себе. – Четырехпалые руки». Она смотрела, как существо заглядывает под помидорные листья. Несмотря на длинные твердые когти, получалось у него ловко и аккуратно. Оно не повредило ни одного растения и не пропустило ни одного листика.
Офелия посмотрела на ноги существа. Прежде она видела только длинные ступни с широко расставленными пальцами. Теперь она присмотрелась получше. Пальцев на ногах тоже было четыре – три почти параллельно друг другу и один в стороне, и на каждом – толстый темный коготь с затупленным кончиком. Нет… на отставленном в сторону пальце коготь был острый и узкий и напоминал шип. Сейчас существо, мирно присевшее у нее в огороде перед помидорным кустом и заглядывающее под листья, упиралось в землю всей стопой, но у следов, которые она видела, не было пятки. Как же они передвигаются? На пальцах? Офелия отвернулась и глянула поверх забора. На улице было еще двое, но слишком далеко, не разглядеть.
Она все-таки не… Как называют специалистов, которые изучают животных и представителей других цивилизаций? Так вот, она – не они. Она не знала, как правильно заниматься наблюдениями.
Чужак рыкнул, и она снова повернулась к нему. Он держал в пальцах спеющий помидор – держал аккуратно, не сорвав со стебля и не помяв кожуру.
– Он еще неспелый, – сказала Офелия и покачала головой.
Возможно, жесты им понимать проще, чем слова; по крайней мере, она до сих пор не выучила ни одного их слова. Если, конечно, предположить, что их рыки и клекот – это слова, а ничего другого ей не оставалось. Она нашла спелый помидор, коснулась его.
– Вот этот можно. Этот спелый.
Она кивнула и сорвала плод. Чужак пристально посмотрел на нее и отпустил помидор, который держал. Офелия положила помидор в корзину и нарвала немного стручковой фасоли. Существо потрогало фасоль, потом помидор. Разные. Ну конечно, они разные, фасоль и помидоры. Фасоль зеленая, помидор оранжевый. Фасоль продолговатая и узкая, помидор круглый и мясистый.
– Фасоль, – произнесла Офелия и коснулась стручков. – Фасоль. – Потом потрогала помидор. – Помидор.
Существо заворчало, даже не пытаясь повторить за ней.
– Фасоль, – повторила Офелия. – Это фасоль. Помидор.
Несколько коротких рыков, ни капли не напоминающих произнесенные ею слова. Да и с чего она вообще ожидала услышать слова? Это же пришельцы; может, они вовсе не способны издавать человеческие звуки. Как животные на Земле. И вообще, у нее полно работы. Она нарвала еще немного фасоли, чувствуя на себе внимательный взгляд существа. Набрав достаточно, она со стоном выпрямилась. Не принимают ли они ее невольные стоны и кряхтение за попытки воспроизвести их речь? Как знать. Чужак никак не отреагировал на звук.
Он дошел с ней до двери, но остановился на пороге. Офелия пошаркала по каменной плите, обтирая ступни от налипшей мульчи. Существо наблюдало, склонив набок голову. Она не стала закрывать дверь, но время от времени поглядывала наружу. Фасоль она убрала в ящик холодильника, решив приготовить на ужин. Помидоры выложила в миску на столе.
Когда она открыла банки с мукой, солью, сахаром, существо заинтересованно подалось вперед. Вместо лепешек Офелия решила испечь настоящий дрожжевой хлеб. В колонии его готовили только по праздникам, не чаще пары раз в год. Рециклер способен был поддерживать подходящие для дрожжей условия, но лепешки были привычнее и готовились проще. Офелия не пекла хлеб с тех пор, как поселок опустел. Вспомнит ли она, сколько нужно сахара? Лучше проверить.
Она нашла замусоленную книжицу, принадлежавшую еще матери, покосилась на существо. Поймет ли оно, что такое чтение? Есть ли у его вида похожие способы закрепления слов? Она полистала страницы. Многие не видели смысла хранить печатные кулинарные книги, но Офелии нравилась эта книга. Она напоминала ей о матери.
Она достала из холодильника комок дрожжей, положила в теплую воду с щепоткой сахара и муки. Сахар, соль, жир – можно взять тот, что остался после жарки колбасы. Розара не одобряла его использование, но Офелия не видела причин отправлять его в переработку. Она растопила жир и процедила в глубокую миску через лоскут чистой ткани, вырезанный из старой рубашки Барто. Потом размешала жир, сахар и соль в теплой воде, капнула на запястье. Теплая, но не горячая – то что надо.
Офелия поглядела на дверь. Уже двое чужаков стояли на пороге, внимательно наблюдая за ее действиями. Офелия сыпанула в миску муки, размешала деревянной лопаткой. Муку она не взвешивала – отмеряла на глаз. Комок дрожжей размяк, и на поверхности маленькой чашки с водой и сахаром образовалась пористая шапочка. Офелия вылила дрожжи в миску и продолжила размешивать. Когда комков не осталось, досыпала еще муки, а потом еще немного, пока тесто на начало отходить от стенок. Потом щедро сыпанула муки на стол – мать всегда говорила: если жалеешь муки, то нечего и браться за дрожжевой хлеб, – и вывалила тесто из миски.
Месить тесто было приятно. Она и не догадывалась, как сильно соскучилась по этому ощущению. Некоторые женщины готовили дрожжевой хлеб чаще других; они утверждали, что получают удовольствие от процесса. Слыша это, Офелия всякий раз представляла грязный стол, муку на полу, липкие от теста руки. Теперь ее пальцы погружались в теплое тесто, наслаждаясь его упругостью, тем, как оно отталкивает ее руки. Она перевернула тесто, раскатала, скрутила рулетом, раскатала снова.
Чужаки оживленно застрекотали. Офелия оглянулась на них. Один наклонил голову и задрал ногу, будто собираясь шагнуть вперед. Неужели спрашивает разрешения? Она предпочла считать, что так и есть.
– Да, заходи, – сказала она и приглашающе повела испачканной в муке рукой.
Существо приблизилось и нависло над столом, разглядывая будущий хлеб. Потом поднесло к тесту когтистый палец. Длинный темный коготь окружала кайма грязи, а уж что скопилось под ним, Офелии и думать не хотелось.
– Помой руки, – сказала она и кивнула на мойку.
Поделиться книгой: