Охотник-убийца. Воспоминания оператора боевого дрона

— Прости, мам, здесь все плохо.

— Ты не должен так говорить, — сказала она. — Ты не должен этого делать.

— Мама.

— Все будет хорошо.

Но мы оба знали, что зашли во тьму, где никогда раньше не были.

* * *

Естественно, атаки бесили, вызывая непреодолимое желание вдарить как следует в ответ. Мысли крутились вокруг того, что я мог бы сделать по-другому, как я мог бы изменить ситуацию, дать отпор.

Я сразу подумал о спорадических полетах «Предаторов».

Я поговорил с пилотом дрона, сопровождавшего «мусорный патруль» и спросил, не попробует ли он другой маршрут. Вместо наблюдения за обочинами дорог я попросил его пролететь над домами, на которые мы планировали совершить налет.

— Нам не помешала бы поддержка, взгляд сверху. Пехоте слишком мало видно, — сказал я ему по защищенной линии. — Тут внизу мы умираем.

С тех пор группа дронов стала поддерживать нас один или два раза в неделю на двух- или трехчасовых рейдах. Даже когда политика начала меняться и командование стало выпускать больше пташек для поддержки их все еще было слишком мало — по крайней мере, для нас. Мы делили один беспилотник с тремя или четырьмя соседними подразделениями. Все еще не очень практично, но мы извлекли из этого максимум пользы.

Новая стратегия беспилотников сработала лучше самых смелых ожиданий. Солдаты внезапно получили представление о том, в какой дом они входят, есть ли вооруженные люди на крышах, не затаились ли рядом подозрительные лица и сколько народу могло быть внутри дома. Когда наши ребята выходили на улицы Садр-Сити, всегда происходили перестрелки, и беспилотник становился дополнительными глазами в небе.

На самом деле было трудно выразить изменения количественно. Но я чувствовал, что преимущество было значительным. Мы начали больше привлекать ополченцев, при этом на нашем опорнике гибло меньше солдат. Новая цель, похоже, также немного напугала Хаджи Джавада. Однажды мы получили информацию, что он углубился в трущобы и перестал так часто передвигаться, опасаясь, что мы подбираемся ближе. Я не видел его долгое время после этого. Годы спустя «Морские котики» присылали мне его фотографию, где он гниет в багдадской тюрьме.

* * *

Примерно в это же время, однажды ночью, ни с того ни с сего, мне позвонили на мобильный.

— Привет, — сказал голос.

— Кто это?

— Это мистер Уайт.

Глава 7. Дверь в конце коридора

Мистер Уайт никогда не называл своего имени. Просто мистер Уайт. По телефону он сказал, что много слышал обо мне — Бог весть что именно и от кого. Он хотел, чтобы я попробовал себя на новой работе.

Что за работа? Он бы не сказал. Так или иначе я летел домой.

Командование 82-й это совсем не понравилось. Они пытались помешать мне поехать, но последовал звонок из еще более высоких инстанций, предписывающий не чинить мне препятствий и они быстро успокоились.

В начале 2007 года я прибыл в… одно место в Соединенных Штатах (без подробностей, дорогой читатель, тут все секретно), где меня и ждал мистер Уайт. Он встретил меня на следующее утро после приезда.

В нем было нечто, вызывавшее беспокойство всякий раз, когда наши пути пересекались. Как будто он уже знал ответ на все вопросы, которые он мне задавал. У меня сразу возникло ощущение, что, задавая слишком много вопросов кому бы то ни было, когда я туда доберусь, у меня будут неприятности — беспокойство, без сомнения, преднамеренное. Это было частью процесса отбора.

* * *

Сразу расставлю точки над «i»: правительство США не разрешает мне много рассказывать о том, как я был завербован в подразделение, или о трудностях психологических тестов, которые проходят лишь немногие, чтобы попасть в самую элитную организацию в вооруженных силах.

Я не могу рассказать о том, куда я ходил, о людях, которых я там встретил или о том, что там происходило. Я не могу рассказать больше о мистере Уайте — могу только сказать, что он достоин того, чтобы о нем рассказать. Большая часть того, что я написал в ранней версии книги, было полностью вымарано цензурой. Правительство хочет, чтобы так и оставалось.

* * *

Очень немногие в армии когда-либо получают шанс испытать это. Но без процесса отбора элитные подразделения не были бы такими крутыми или легендарными. Каждый член группы знает, что его товарищи — лучшие в своем деле.

Так и должно быть. Если вы не уверены в том, что мужчина или женщина рядом действуют на том же элитном уровне, что и вы, у всех большие проблемы. Даже повара проходят через свои тесты. Это как иметь отряд Гордонов Рамзи[18], который может сервировать для тебя отличный ужин и пристрелить кого-нибудь в толпе из штурмовой винтовки.

Что я могу сказать о том, через что я прошел, не попав в беду, так это следующее: это была одна большая ошибка от начала до конца. И это было мое первое настоящее знакомство с миром тайных операций, тем, что в нашем клубе зовут «темной стороной».

Поскольку я был «интелем», мой опыт отличался от опыта «оператора». Как выбирают операторов и через какой физический ад они проходят, подробно описано во многих книгах. По сравнению с ними большинство военных выглядят как девочки-скауты.

Что касается меня, представьте себе самое сложное собеседование при приеме на работу, которое вы можете придумать — в течение многих дней. Теперь умножьте это на десять. Непрерывное создание интеллектуальных, психологических и — возможно, самое важное — эмоциональных стрессовых ситуаций. Вы понятия не имеете, что происходит, и единственное, что вы знаете — и за что многие хватаются — это то, если захочешь, ты можешь уйти.

Большинство гражданских сдались бы после первых нескольких часов, неизвестность слишком сложна, чтобы справиться. Но меня неопределенность того, во что я впутываюсь, только подпитывала. Сразу же на меня обрушился дохреналион тестов — тестов характера, интеллекта, стрессоучтойчивости. Они должны были знать, что я могу справиться с ситуацией самостоятельно, с минимумом информации или вообще без нее, и разобраться во всем, не задавая вопросов.

С того момента, как я прибыл на засекреченный объект, за мной наблюдали и оценивали несколько разных людей. Иногда я проходил мимо других людей в коридорах разных зданий. Никто не разговаривал, не называл имен. Мы только обменивались короткими, может быть, всего на долю секунды, взглядами оценивая визави.

Ночью я лежал на своей кровати, снаружи стрекотали сверчки, и думал о том, что будет дальше и куда все может завести. Я никогда не знал.

Отсутствие информации вызывало замешательство. Я проходил физические и умственные тесты, беседы с психологами о своем прошлом и будущем, и мне казалось, что я недостаточно хорош, чтобы быть там.

Эти дни закончились. Мне велели подъехать к не отмеченному на картах зданию глубоко в лесной чаще.

Одноэтажное здание было не больше придорожной забегаловки. Меня ждали двое охранников ждали. Они сопроводили меня в тускло освещенный коридор с облупившимися белыми стенами, у стен стояло несколько стульев. Мне сказали сесть и ждать дальнейших инструкций.

Один из охранников сел справа, другой ждал снаружи. Ожидая невесть чего, я ломал себе голову — был ли свет тусклым по какой-то причине или кто-то просто забыл заменить лампочки? Ржавый металлический стул казалось принесли сюда из тюремной камеры.

Я не мог не заметить, что коридор вел только к одной черной двери. Она была видна только из-за крошечной полоски света, пробивающейся через маленькую щель внизу.

Что было за этой дверью? Часть меня задавалась вопросом, придется ли мне стрелять в кого-то, кто был связан и накрыт капюшоном. Я нервно рассмеялся над собственной паранойей.

Шли часы — или мне так только казалось? У меня не было ни часов ни телефона — ничего, чтобы узнать время. Было жарко, спина взмокла от пота. Мой разум сыграл со мной злую шутку. Коридор начал сужаться, стало тесно. Охранник рядом со мной просто молча смотрел на противоположную стену, пока несколько огоньков включались и выключались.

За ушами тоже взмокло. Я ничего не знал, несмотря на годы, проведенные в зонах боевых действий. Что я знаю сейчас, так это то, что эта черная дверь была всем: это был потенциал того, кем я мог стать, это была скрытная группа, о которой мало кто что-то знал.

Наконец, дверь, через которую я вошел, распахнулась, и появился мистер Уайт. После первого дня я его не видел. Он сел в кресло слева и жестом указал в конец коридора на закрытую черную дверь. Мое сердце бешено колотилось.

— Постучи три раза и подожди, пока не скажут войти, — сказал он. Я посмотрел на него, как бы спрашивая, что там внутри? Но он просто указал в конец коридора. Я встал и направился туда.

Процесс моего принятия на службу начался еще до того, как я получил звонок от мистера Уайта и прибыл в это секретное место. Люди, оценивавшие меня, уже знали обо мне все, что можно было знать: все, что я делал, было записано в досье. Частью моего сверхсекретного допуска была проверка моего прошлого.

Все, чему я научился до этого момента, каждая зона боевых действий, каждая часть головоломки разведки, которую я освоил в те ранние годы — все это было важно. В конце концов я понял, почему я оказывался в ситуациях, которые привели меня сюда. Однако, тогда я мало что понимал — мне, молодому несмышленышу, еще многому предстояло научиться. Это было только начало.

Когда я приблизился к единственной двери в конце коридора, слепо шагая в нее, не зная точно, во что ввязываюсь, я остановился и обернулся, надеясь получить последний одобрительный кивок от мистера Уайта, прежде чем я постучу и войду.

Но мистер Уайт ушел, как и мое прошлое. Я больше никогда его не видел и не слышал о нем.

Что было за черной дверью? К сожалению, правительство не разрешает мне рассказать ни об этом, ни о том, что случилось, когда я постучал и громкий голос пригласил меня войти.

Но я могу сказать вот что: с того момента, как открылась дверь и я вошел, ничто уже не было прежним.

С этого момента я стал «Дельтой».

Глава 8. День «Ноль»

Я появился на американской базе отряда в начале 2008 года.

Когда я проходил несколько контрольно-пропускных пунктов безопасности, показывая свой значок и стараясь держать себя в руках, меня переполняло чувство гордости.

Я действительно здесь, блядь?

В вооруженных силах США об отряде ходили легенды. О многом из того, что он делал, во внешнем мире и понятия не имели. Никаких записей, никакой официальной истории — ни об операциях, ни о его людях. Большинство знало об отряде по фильму с Чаком Норрисом. Но там и половины правды нет.

У организации была богатая история. Отряд основал в 1977 году полковник Чарли Беквит. Тогда он только что вернулся из Англии, где стажировался в специальной воздушной службе (SAS). В Англии, раздираемой войной с ИРА Беквит увидел то, что США очень хорошо узнали десятилетия спустя: терроризм в какой-то момент коснется всех наших жизней, и настанет момент, когда нам понадобится специализированная структура, готовая противостоять ему в любой точке мира.

Люди постоянно путают операторов спецназа и подразделения. Спутать действительно легко. Но каждый уникален. «Морские котики» специализировались на работе с воды, но они также часто выполняли и наземные миссии — по ночам и в пределах границ стран, с которыми Соединенные Штаты официально не находились в состоянии войны. Армейские рейнджеры были элитным подразделением легкой пехоты. Они молниеносно атаковали крупные цели, такие как вражеские аэродромы и соединения. У ВВС была парашютная спасательная программа — как следует из названия, эти парни десантировались с парашютами во время тайных спасательных операций.

* * *

Наша группа делала все это, помимо прочего, но основной миссией за последнее десятилетие было прямое действие. Когда требовалось спасти заложника или уничтожить террористическую группу, вызывали нас. У правительства была классификация групп специальных сил по уровням — мы были самым высоким, уровень 1, силы национального масштаба.

Членов отбирали поштучно, от парней из разведки и операторов наземных сил, до ремонтников, врачей и дантистов, чтобы убедиться, что мы удовлетворяем требования поставленной задачи.

Большинство операторов — парней, которые вышибали двери, — пришли из «Зеленых беретов» и «Рейнджеров». Они уже были рок-звездами и обладали высокой квалификацией, но «Дельта» поднимала на ступеньку выше даже их, делая суперсолдат. Это означало привлечь лучших профессионалов в мире, предоставить им инструменты и технологии, к которым у них раньше не было доступа, а затем предоставить им свободу делать то, что у них получается лучше всего.

Я бы быстро понял, что наша основная задача была очень простой: выслеживать самых опасных террористов в мире. С этой целью я был бы обеспечен всеми средствами и снаряжением, необходимыми для уничтожения врага, включая самые современные беспилотные летательные аппараты (БПЛА) из арсенала США.

База представляла собой собственный мини-кампус с большими зданиями, в которых размещался личный состав и снаряжение, медицинские отсеки, огромные спортивные залы с бассейнами олимпийского размера, многочисленные стрельбища, тренировочные площадки, вокруг главного здания — с макетами типичных ближневосточных зданий.

Когда я подъезжал, я увидел группу парней на пустынных багги[19] и мотоциклах, вооруженных до зубов, которые выехали передо мной и помчались по лесной тропе.

Это был совершенно другой мир, изолированный от остальной армии.

В первую ночь, пока я распаковывал вещи, мысли блуждали повсюду. Разведывательная часть нашего подразделения была крошечной группой, меньше двадцати человек, так что все знали друг друга. Парни знали твою репутацию, а больше ничего их не интересовало. Ты заслужил репутацию, как заслуживал шевроны на рукаве. Я привык работать в больших подразделениях, но здесь гордились своими маленькими командами. Несмотря на то, что они рассмотрели сотни кандидатов, я был одним из всего лишь двух новобранцев, принятых в подразделение разведки в том году. То, что первоначальный выбор пал на меня было только началом. У меня было шесть месяцев, чтобы проявить себя, в противном случае я вылетал. Я проходил много тестов, но это было окончательное испытание. Ты либо попадал в команду, либо нет. Я быстро усвоил этот факт.

В одну из моих первых ночей я встретил второго новобранца, Джонни, который находился на пятом месяце испытательного срока. Было поздно, и мы все находились в общей комнате на охраняемом подземном объекте, где я должен буду работать и учиться. Это был лысый коренастый парень с аккуратно подстриженными усами.

Вначале он балагурил с несколькими парнями из старших классов. Когда они ушли, я спросил его, как идут дела. Я хотел знать, чего ожидать.

Он помрачнел, как будто комнату накрыла тень, внезапно став усталым и разбитым.

— Я не знаю, мужик, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду? У тебя остался месяц, а потом ты в деле.

— Они говорят, что я все делаю не так. Они сильно наезжают на меня. Действительно чертовски сложно. Ты понятия не имеешь.

Он сел за стол и посмотрел на свои ботинки. Мы говорили о месяцах, которые он провел тут — звучало жестко. Было уже поздно. Он сказал, что у него стресс, он психически сломлен и чувствовал, что он никому не нравится. Не похоже было, что его станут терпеть долго.

Я не знал, что сказать, кроме «Не волнуйся, чувак. Я уверен, что все будет хорошо».

Он не спорил, но предупредил меня о том, что должно было произойти.

— Забудь все, чего ты достиг раньше. Здесь это дерьма не стоит. Теперь ты ничто. Ты ноль.

* * *

Нас, анлитиков-интелей было четверо. Командира команды звали Биллом — в свои сорок он был самым старым. Этакий мастер Йода. Война опустошила его, он начинал седеть, что было поводом для подтрунивания. Однако Билл был легендой. Он участвовал еще в самых первых и самых разрушительных нападениях «Предаторов» за рубежом. Он прославился тем, что выследил одного известного всем диктатора и держал на столе фотографию, как они сидят рядом вскоре после захвата. Она была суровым напоминанием о том, что несколько человек могут изменить ход войны. Когда я спросил его об этом, я был удивлен его скромностью.

— Это не только моя заслуга, — сказал он. — Люди думают, что я хорош, но на самом деле это потому, что я окружаю себя лучшими людьми.

Вскоре я понял, что такой образ мышления и действий был присущ всему подразделению.

— Ничего из того, что мы здесь делаем, не делается одним человеком, и ничего из того, что вы делаете, не будет сделано в одиночку, — сказал Билл.

Он мне сразу понравился. Его можно назвать моим ментором, хотя, вряд ли он когда-нибудь сказал это вслух. Я старался опираться на него, особенно когда мне было сложно принимать жесткие решения. Он не всегда играл по правилам, когда дело касалось террористических сетей. Он делал все возможное, чтобы уничтожить свои цели. Годы спустя я бы поблагодарил его за то, что он оказал на меня такое большое влияние и готов был сражаться за меня, даже когда я был неправ.

«Номером два» в команде был Джек. Казалось, он знал все о парнях, на которых мы охотились. Если спросить его посреди ночи о любом главаре террористов, он бы без запинки пересказал их биографии, а затем выбрал бы оптимальный способ их устранения.

В отличие от Билла, для него не существовало серой зоны: правила были черно-белыми. Иногда мы оказывались в сложных ситуациях во время охоты, моральные дилеммы, которые иногда заставляли меня сомневаться в том, что мы делаем. Джек всегда знал, какой звонок сделать.

Он довел меня до полного изнеможения в самом начале, а затем подтолкнул еще немного. Однажды он набросился на меня, потому что я работал всего по восемнадцать часов в день.

— Какого черта ты делаешь, когда у тебя так много свободного времени! — орал он — На сон тебе даю не больше четырех часа в день, или мы найдем вместо тебя кого-нибудь получше!

В какой-то момент Джек ушел из армии в частный сектор, но там он чуть не сошел с ума. «Гражданская жизнь — отстой», — сказал он.

Третьим был Марк. Мы называли его «Злюка-1», он ненавидел всех, кроме нашей четверки, но особенно — другие спецслужбы США. Слишком многие из них подставляли его слишком много раз. Он не перезванивал в другие агентства, когда к нему поступали запросы на информацию. «Да пошли они», — говорил он.

Марку было за тридцать, крупный парень, крепкий, как бетонная свая. По иронии судьбы, он всегда думал о себе как о милом парне, не понимая, как мало нужно усилий, чтобы вывести его из себя. Во время командировок он постоянно увольнял наших «помощников» — людей, которых различные правительственные учреждения направляли для поддержки нас по всему миру. Любая небольшая ошибка, и они оказывались на следующем военном грузовом самолете, вылетающем обратно в Вашингтон, округ Колумбия.

С годами наша команда очень сблизилась. На этой работе вы проводите больше времени с товарищами, чем со своей семьей. Мы стали настоящими побратимами.

Большую часть времени перед командировкой мы проводили в одной из командных комнат или в главном операционном центре, который был похож на рубку подводной лодки, заставленный компьютерными экранами под низким потолком. Я приходил туда в 5:30 утра и уходил не раньше 7 вечера. Иногда и вовсе не уезжал.

— Каждый хоть раз проводил тут ночь, — сказал Билл в самом начале. Он хотел вколотить мне в голову, что я не первый и не последний. Это было утомительно, но что-то в этом месте отличалось от других работ, которые у меня были раньше. Я хотел быть там и знал, что иду по стопам лучших. Это было не просто тупой рутиной.

Если меня не было в бункере, то я был на тренировке. Мы практиковались в тактическом вождении и стрельбе практически из всех видов оружия. Хотя на земле работали операторы, мы, разведчики, все равно должны были знать, как нажимать на спусковой крючок. Я больше всего любил 9-мм «Глок» и винтовка «Хеклер и Кох-416».

Мы по сути делали то, что я и так уже делал годами, но ожидалось, что я выйду на новый уровень: составление комплексных досье террористов, выяснение, за кем из них следует охотиться, и поиск их на земле для захвата или уничтожения.

У нас были секретные базы данных разведки с нанесенными на карту структурами наших врагов и массивными линейными диаграммами ведущих террористических групп по всему миру. Некоторые из этих групп распиарила пресса, о других вам и словечка пока не сказали. Может и никогда не скажут.

Билл и Джек каждую неделю устраивали мне многочасовые экзамены по собранным досье. Идея заключалась в том, чтобы лучше отслеживать и планировать удары по нашим врагам.

— Ты должен знать наши цели лучше, чем их собственные семьи, — сказал Джек однажды в командной комнате, куда мы ходили для частных бесед. У каждой из команд разведки была своя комната. — Ты должен не пролюбить тот единственный шанс, то маленькое окно, в которое мы можем его подловить.