Десятое Блаженство

— Чертов, чертов отморозок! — яростно шептала Наташа, с ожесточением разгребая песок. — Это по его вине я росла без отца! Да что — я⁈ Мама всю свою жизнь была несчастна из-за него! Ксеноморф паршивый… Убить его мало!

На секундочку освободив одну руку, я погладил подругу по напряженной спине, и она всхлипнула от мгновенной ласки.

— Хорошо, хоть песок… — пропыхтела Инна.

— Миш, тут какие-то железяки… — подала голос Рита.

— Где⁈

— Вот…

Я осторожно закопался, выуживая из сухого песка ломаную трубку с огрызками стабилизаторов.

— Ага… — протянул, соображая. — Похоже на пороховой двигатель… Ну, да. РПГ-2, наверное… Граната угодила в склон, осколками посекла Дерагази — и завалила песком…

Я привстал, выглядывая в сторону лагеря — там горели огни и громко играло радио. А над пустыней густели сумерки. Жара спадала, и ветерок делался знобким, обещая ночной холод.

Рута с Олегом отъехали в Беэр-Шебу, повезли мумию Вильфрида нашего, Дерагази, а я с девчонками трудолюбиво копался в песке и пыли, надеясь отыскать вещи убиенного.

Сумрак наливался чернотой, надежды таяли…

Три грации, стоя на коленях, ссутулились в изнеможении.

— Может, глубже копнуть? — чуть виновато спросила Инна.

— Да нет… — вяло откликнулась Наташа. — Темно уже…

— Возьмем фонарик! — выпрямилась Рита, но сразу сникла.

Потянулась пауза. Насторожившись, я различил шорох, и на лиловом фоне небес прорезалась темная фигура. Харатьян? Эшбах?

— Миш, вы не это ищете? — сказали потемки голосом Изи. Зажегся маленький фонарик. Дрожащий луч высветил пухлый прорезиненный пакет и облезлый бархатный футляр.

— Я, когда откопал трупак, — серьезно и негромко молвил Динавицер, — нашел это в его куртке — там были такие, специальные карманы. Ну, и сунул в свой чемоданчик…

Охнув, Наташа протянула руки к черному футляру, и консультант сразу отдал его. Вздрагивающая женская рука вытащила на тускнеющий свет фонарика драгоценную подвеску из крупного лимонно-медового кристалла и четырех небольших серых камней, заделанных в матовую металлическую оправу. Наверное, из платины.

— Она… — вытолкнула Талия истончившимся голосом. — Та самая…

— Носи на здоровье, — улыбнулся Изя. Встрепенувшись, он прислушался. — О, кажется, Рута пожаловала… Спрячьте — и пошли!

Пакет я сунул под куртку, а подвеску Ната утаила куда изобретательней — нацепила на свою испачканную блузку.

Динавицер ушел, не дожидаясь нас, и я испытал к нему теплое чувство благодарности — Наташка снова улыбалась, мне и миру.

Изя ничего не просил взамен, но я, хоть и недавно узнавший своего одноклассника по-настоящему, догадывался о скрытых желаниях историка-консультанта. Он ждал приглашения к тайне…

А в лагере, в кругу из машин горел костер, и шумела вся наша киноэкспедиция. Рута с Олегом восседали на подножке «штаб-салона», как царь с царицей — очутившись в центре внимания, они с удовольствием делились давними секретами.

— … Я-то был уверен, что Вильфрид Дерагази придуман Ефремовым, — удивленно говорил Видов, вороша волосы, — а оказалось, это реальное лицо! Вернее, реальная морда — уж очень неприятный тип. И никакой он не турок, а вовсе даже немецкий еврей…

— … А если еще точнее, — решительно подхватила Шимшони, — израильский мафиозо! Авторитет из «Кошер Ностры», как мрачно шутят в Интерполе. Был у него пунктик по части истории с археологией, а в остальном Дерагази крутился в традиционном для еврейской мафии бизнесе — торговал оружием, а где-то с пятьдесят четвертого промышлял контрабандой тяжелой воды. Не знаю, слышали ли вы про версию, что Давид Бен-Гурион ввязался в Суэцкую войну пятьдесят шестого года как бы в обмен на содействие Франции по ядерной программе Израиля? Построить нам реактор в Димоне французы помогли, а вот продавать тяжелую — дейтериевую — воду отказались. Зато две мафии, израильская и итальянская, сговорились — и скооперировались!

— Мы и с полицейскими чинами пересеклись, — заулыбался Олег, — и со старым «моссадовцем». Перед русской водкой они не устояли, и мы узнали много-много интересного!

Шумная аудитория ответила понятливым смехом.

— Один литр тяжелой воды стоил двести долларов, — посерьезнела Рута, — тогдашних, полновесных «баксов», а бочка — сорок две тысячи. И это лишь официальная цена! А грузовик, груженый бочками? А караван грузовиков? В общем, старый Шломо даже дату припомнил — двадцать восьмое октября пятьдесят шестого года…

— … За пару дней до этого, — подхватил Олег тем глуховатым, вкрадчивым голосом, которым обычно страшилки проговаривают, — осведомитель фидаинов — так называли шпионов-диверсантов египетского президента Насера, как раз захватившего сектор Газа… Так вот, этот информатор доложил, что в порт Ашкелона снова пришла старая галоша из Бриндизи — ее пару месяцев назад разгружали глубокой ночью под усиленной охраной. Таинственный груз тогда перевалили на грузовики, а те сразу покинули порт и укатили в направлении Беэр-Шебы. Скорее всего, полагал осведомитель, этой ночью история повторится. Египтяне сразу жутко возбудились, решив, что в грузовиках что-то шибко ценное, и устроили засаду — здесь, в Негев, на полпути между Ашкелоном и Беэр-Шебой…

— … Свидетелей ночного боя не осталось, но сган ницав… э-э… нынешний шеф-суперинтендант полиции Беэр-Шебы, а в то давнее время — сопливый курсант, легко реконструировал события. Караван попал в ловушку! Фидаины-таки перебили его охрану, но та дралась отчаянно и умело, и многих египтян забрала с собой. А потом… — Рута насмешливо улыбнулась. — Можно себе представить, до чего ж разозлился командир ДРГ, обнаружив в кузовах не ящики с золотом, а бочки с обыкновенной, как ему казалось, водой!

— Кстати, — усмехнулся Олег, — фидаины далеко не ушли — по пути в Газу их перехватил и пострелял израильский спецназ. А сегодня… Можно сказать, что история с нападением на мафиозный караван, что случилась сорок два года назад, наконец-то закончилась — мы нашли «караван-вожатого». Вильфрида Дерагази.

— Могу добавить, — разлепил я губы, — что его убило осколками гранаты из РПГ-2, а взрыв обрушил песок — и похоронил Дерагази.

— Собаке — собачья смерть, — тяжело упали Наташины слова.

[1] В сербском языке слово «товарищ» звучит, как «друг». «Друже» — это обращение в звательном падеже.

Глава 4

Среда, 26 марта. Поздний вечер

Израиль, окрестности Беэр-Шебы

— Хороший сюжет, — одобрительно кивнула Гребешкова, и добавила со смешной гордостью: — Я первая читаю Лёнины сценарии! Даже делаю пометки на полях… Да нет, ничего серьезного, просто правлю иногда речь персонажей. Вот, скажем, роль простой деревенской бабы — и вдруг она говорит академическим языком! Ну, не может же быть такого? Согласитесь!

— Соглашусь, — улыбнулся я, подбрасывая в костер пучок сухих веточек акации. Те разом вспыхнули, занялись, расширяя колеблющийся круг света — и сдвигая, уплотняя тьму.

Огонь горел и в самом лагере, и окрест — разбрелась киноэкспедиция, романтический настрой одолел…

Хотя причем тут романтика? Ближе к ночи стало реально холодно — пустыня остывает быстро. А живое пламя не только греет, но и манит, зачаровывает.

Люди тянулись к колыханью пляшущих протуберанчиков, так уж издревле повелось — у костра ночуешь без опасу, хищные твари стороной обходят «огненный цветок»…

— Знаю, интеллигенция морщится от местечковых выражений… — развивала свою тему Нина Павловна, зябко кутаясь в наброшенную на плечи куртку. — Ну, так в них же самый сок! Цветенье языка! Даль, почему-то, не стеснялся простой речи, а сейча-ас… — она обреченно повела кистью. — Как не откроешь нынешние словари — сплошной гербарий!

— Усушка и утруска, — хмыкнул я.

Тут дверца «штаб-салона» распахнулась, вытягивая длинный желтый отсвет, и жалобный голос Гайдая воззвал:

— Нинок!

Гребешкова тотчас же подхватилась, добродушно и чуть смущенно бурча:

— Ничего без меня не может… Иду-у!

Поворошив прогоревшие ветки, я осмотрелся, но моих девчонок не углядел. И отправился на поиски.

Больше всего народу собралось у притухшего костра, что разжигали между стоянкой и лагерем — «звезды» да «старлетки» пекли картошку. На белом фоне палаток я различил демонический силуэт Мсряна, осиянный зловещим багрецом тлеющих углей, и фасонистый профиль Самохиной. Кто-то бубнил:

— Раньше я смеялся над бабушкой — она свято верила в жизнь вечную и бессмертье души. А теперь я ей завидую…

— Да чему там завидовать? Тренькать на арфе и лицезреть лик Господа бабушке твоей все равно не доведется — и руки, и глаза останутся с бренным телом!

— А-а! Да не оттого зависть, что она в рай попадет, а я… хм… в другое место. Просто баба Тома не боялась смерти, и померла с улыбкой!

— А тебе страшно?

— А тебе?

— Еще как! Что ж ты хочешь… Небытие пугает!

— А я вот тоже верю… Немножко.

— Душа — это информация!

— Анечка, инфы без носителя не бывает!

— Здрасьте! А радиоволны?

— Так это и есть носитель!

— А-а… Ну, да, вообще-то…

— Ух, горяченькая!

— Да подожди ты, сырая ж еще!

— Норма-ально! Эх, маслица нету… Сейчас бы располовинить картошечку — и ломтик внутрь! М-м…

— Да ты у нас гурман!

— А то…

Обойдя дружную компанию, я перевалил песчаный холм, шелестевший пучками иссохшей травы, и улыбнулся — у небольшого трепещущего костерка сидела Наташа. Слабое пламя то высвечивало красивое лицо, то нагоняло на него тень.

Подкравшись, я опустил руки на плечи Талии. Подруга даже не вздрогнула, лишь прикрыла ладонями мои пальцы.

— Грустим? — я присел рядом на округлый, словно окатанный в реке камень, ноздреватый и все еще отдававший накопленное за день тепло.

— Чуточку, — Наташа легонько приткнулась к моему плечу. — Дерагази… Это было так неожиданно… Изя обметал мумию, а я весь процесс на камеру снимала, как только не выронила… — длинно вздохнув, она сокрушенно покачала головой. — О, как же я хотела встретить этого мерзавца раньше — и выговориться, выкричаться! А теперь… А что теперь? Всё уже… Зато в душе столько мути поднялось, и никак не осядет…

Мой вздох был полон непритворного сочувствия — знаю, как оно бывает по жизни. По двум жизням…

Я обнял Наташу за плечи, вглядываясь в потемки. Хамсин, вроде, утих над Беэр-Шебой — зловредная пыльца рассеялась помаленьку, и проглянули звезды.

Зря пустыню обзывают унылой, нет, есть в ней и красота своя, и даже очарование. А уж какая ночью опускается тишина — небывалая, неземная…

«Ну, только не в эту ночь!» — шорохи и веселые смешки выдали чье-то приближение.

— Не пугайтесь, — сказала тьма голосом Инны, — это мы!

— Учтите, сидячих мест нема! — отозвался я строгим голосом кондуктора.

— А мы с собой принесли! — хихикнули в ответ.

Рита с Инкой примостились на хлипкие фанерные ящики.

— Хорошо сидим!

— Мы, вообще-то, Наташку искали, — «главная жена» осторожно заерзала на шатком седалище. — А то пошла-а куда-то, одна, и вся такая подавленная…

— Как пюре, — натужно пошутила Талия.

— Это ты из-за этого… — вполголоса спросила Инна. — Из-за Дерагази?

— Да наверное… — промямлила Наташа, непроизвольно напрягаясь. — Представляете, я до сих пор «Лезвие бритвы» не читала! Так только, пролистала местами… Как попадется его паскудное имя, так у меня внутри всё прямо переворачивается!

Она смолкла, и в зыбкой тишине были слышны лишь смутные голоса за холмом, да потрескивание костра. Я крепко задумался, глядя на пламенеющие язычки, а Ивернева заговорила, глуховато и негромко:

— Мама рассказывала, как Ефремов приезжал к нам… Целый вечер просидел, всё выспрашивал — и записывал в тетрадь. Мамулька ничего не скрывала, просила только, чтобы Иван Антонович изменил в романе ее имя… Впрочем, вру — ни писателю, ни даже мне она так и не открыла, как Дерагази сумел завлечь ее в свои темные дела. Моя мама… Она сама родом из сибирских казаков с Алтая, из Шерегеша. И звали её вовсе не Наталья Черных, а Таисия Абрамова…

Наташа отстегнула подвеску, и протянула мне.

— Те самые серые камни… Князь Витгенштейн купил эту вещь у Денисова-Уральского… Только автор «Лезвия бритвы» немного напутал. Я читала пролог, там он пишет, что подвеску украшал ярко-желтый топаз, а это неверно… — Талия проговаривала слова замедленно, словно оттягивая неизбежное признание. — Тот ювелир… Он использовал только русские самоцветы, а желтые топазы добывают в Бразилии. Здесь вот — уральский гелиодор. Красивый, правда? Его еще «золотым бериллом» называют…

Я задумчиво держал украшение на ладони, покачивая так, чтобы слабый свет костра преломлялся в гранях — крупный гелиодор будто копил в себе чистое янтарное сияние, а льдистые серые кристаллы рассыпали неожиданно теплые выблески.

Давняя тайна Наташки, мучительная для нее, взволновала меня. Войти в соприкосновение с живыми героями любимой книги! Каково? Ты-то держал их за прекрасную выдумку, а они — живые, чувствующие радость и боль!

Сдерживая эмоции, я жадно внимал Наташе.

— Мама реально приехала в Ленинград… году так в пятьдесят пятом — поступать в ЛГПИ, где ей и промыл мозги «археолог» Вильфрид Дерагази, — проговаривала подруга голосом, немного отстраненным, словно вчуже. — Он тогда добыл для мамы липовый паспорт на имя Натальи Павловны Черных, и велел втереться в доверие к Мстиславу Иверневу… Проникнуть к нему на квартиру и похитить дневники его отца, умершего в блокадном сорок втором.

А дальше, как и в романе, что-то в сказочке пошло не так. Мстислав Максимилианович понятия не имел, что был паранормом, а «Тата Черных» тем более не знала про доставшуюся ей по наследству «закладку» в геноме. Факт в том, что, лишь встретившись взглядами, они оба испытали дофаминовый шок такой силы, что противостоять ему было невозможно…

Я молча кивнул, отлично помня ту нещадную тягу к Наташе, что мучала меня. Мои ноздри дрогнули, словно улавливая чудный аромат «кофе по-бедуински». Какое счастье, что Наташа переложила тогда запретные прянности! Или дело вовсе не в «эликсире любви»?..

Талия вытянула руки к костру, вяло пошевеливая пальцами — ветерок из Негева долетал зябкий.