Только лучшее

Она тихо закрыла за собой дверь.

Берни долго сидел один в темноте, сидел и думал о ней. Он так ее любил – во всяком случае, думал, что любил – но никогда не видел ее с этой стороны, не замечал небрежного равнодушия к его чувствам. Вдруг он вспомнил, как она обращалась со своими родителями, когда он к ним приезжал. Было не похоже, что она хоть сколько-нибудь заботилась об их чувствах. Когда он звонил своим старикам или перед поездкой домой покупал матери какой-нибудь подарок, Шейле это казалось глупым; на ее собственный день рождения он послал ей цветы, а она над ним посмеялась. Сейчас все это разом вспомнилось. Может быть, ей просто на всех плевать, даже на него. Она просто неплохо проводила время и в каждый конкретный момент делала то, что ей было приятно. И вплоть до этого момента он доставлял ей удовольствие. Он, но не обручальное кольцо. Берни убрал кольцо обратно в ящик письменного стола. Позже, когда лег спать и в темноте думал о Шейле, на сердце у него лежала тяжесть.

С тех пор ситуация не улучшилась. Шейла вступила в группу повышения самосознания, и, похоже, одним из пунктов, который они любили обсуждать, были ее отношения с Берни. Вернувшись домой, Шейла почти каждый раз накидывалась на него по поводу его ценностей, целей, его манеры разговаривать с ней.

– Не говори со мной как с ребенком! Черт возьми, я женщина, и не забывай, что эти твои яйца – чисто декоративные штуки, и не так уж они украшают. Я такая же умная, как и ты, у меня такая же сила воли, мои оценки не хуже твоих! Единственное, чего у меня нет, это кусочка плоти, который болтается у тебя между ног, и кому какое дело до этого?

Берни всякий раз ужасался, а еще больше пришел в ужас, когда она бросила занятия балетом. Она продолжала учить русский, но теперь много рассуждала о Че Геваре, стала носить армейские ботинки и покупать аксессуары в военных магазинах. Особенно ей полюбились мужские нижние рубашки, она не надевала под них бюстгальтер, и сквозь ткань просвечивали ее темные соски. Берни стало неловко ходить с ней по улицам.

Как-то они долго обсуждали выпускной бал и сошлись во мнении, что это ужасно старомодно, но Берни признался, что все равно хочет пойти.

– Ты шутишь? – удивилась Шейла.

Берни объяснил, что это останется в воспоминаниях, и она в конце концов согласилась.

Однако накануне выпускного она явилась в его комнату в расстегнутой до талии армейской форме поверх рваной красной футболки. А на ногах у нее были настоящие армейские ботинки или, во всяком случае, очень хорошая подделка, только выкрашенные сверху золотой краской. Берни уставился на нее, а Шейла засмеялась и сказала, что это ее новые туфли для вечеринок. Сам он был в белом смокинге, который за год до этого надевал на свадьбу друга. Смокинг сидел на Берни идеально, отец купил его в «Брукс бразерс». Рыжеволосый, зеленоглазый, уже слегка загорелый, он выглядел рядом с ней великолепно, а она смотрелась нелепо, о чем ей Берни и сказал.

– Это невежливо по отношению к ребятам, которые относятся к этому событию серьезно. Если мы все-таки пойдем, то из уважения к ним мы должны одеться прилично.

– О, ради бога! – Шейла плюхнулась на его диван, всем своим обликом выражая пренебрежение. – Ты выглядишь, как лорд Фаунтлерой[1]. Представляю, что скажут в нашей группе!

– Мне плевать на твою группу!

Берни вышел из себя при Шейле, и она удивилась. Она лежала на диване, свесив красивые ноги в солдатском комбинезоне и золотых армейских ботинках. Берни подошел вплотную и навис над ней:

– А ну-ка, черт тебя подери, вставай, иди к себе и переоденься!

Шейла улыбнулась ему в лицо:

– Да пошел ты!

– Я серьезно! Ты не пойдешь в таком виде.

– Пойду.

– Тогда мы не идем, – Берни поколебался мгновение, потом подошел к двери. – Ты. Ты не пойдешь. Я пойду один.

Шейла помахала ему:

– Желаю приятно провести время.

Берни вышел из комнаты, молча кипя от негодования. И он действительно пошел на бал один, но чувствовал себя там паршиво, ни с кем не танцевал, но из принципа не уходил. Шейла испортила ему этот вечер, но это еще не все: подобной выходкой она испортила и церемонию вручения дипломов, только все было еще хуже, потому что в зале сидела его мать.

Шейла поднялась на сцену, но как только диплом оказался у нее в руках, повернулась к залу и произнесла короткую речь о том, насколько бессмысленны все эти символические знаки истеблишмента и что повсюду в мире множество угнетенных женщин, поэтому от их имени и от своего собственного она отвергает шовинизм Мичиганского университета. А после этого она разорвала диплом пополам. Зал ахнул. Берни чуть не расплакался. После такого ему было абсолютно нечего сказать матери, а Шейле – и того меньше. Вечером, когда они оба начали складывать вещи, он даже не озвучил свое отношение к ее поступку. Он ничего не сказал, потому что не доверял себе. По сути, они почти не разговаривали, пока она доставала из его ящиков свои вещи.

Родители Берни обедали с друзьями в отеле, на следующий день он собирался присоединиться к ним за ленчем, чтобы отпраздновать окончание университета, потом они все возвращались в Нью-Йорк. Но сейчас он смотрел на Шейлу даже с каким-то отчаянием. Казалось, последние полтора года пошли псу под хвост. Последние несколько недель они оставались вместе лишь по привычке и для удобства, но он все равно не мог смириться с их расставанием. Хоть и планировал отправиться с родителями в Европу, он не мог поверить, что все кончено. Удивительно, как она могла быть такой страстной в постели и такой холодной во всем остальном! Это озадачивало Берни с момента их знакомства, но он был абсолютно неспособен оценивать ее объективно.

Молчание нарушила Шейла:

– Завтра вечером я улетаю в Калифорнию.

Берни опешил:

– Я думал, твои родители хотят, чтобы ты приехала домой.

Шейла улыбнулась и бросила в сумку комок носков:

– Наверное.

Она снова равнодушно пожала плечами, и Берни вдруг испытал непреодолимое желание дать ей пощечину. Он по-настоящему ее любил, хотел на ней жениться, а ее интересовали только собственные желания. Никогда в жизни Берни не встречал никого эгоцентричнее.

– Для начала я полечу в Лос-Анджелес, а оттуда, наверное, поеду автостопом в Сан-Франциско.

– А что потом?

– Кто знает?

Она протянула руки и посмотрела на него так, будто они были не друзьями и любовниками, а только что познакомились. Последние два года учебы в Мичиганском университете Шейла была для него едва ли не всем в жизни, и вот теперь он чувствовал себя полным идиотом: впустую потратил с ней два года.

– Слушай, может, приедешь в Сан-Франциско, когда вернешься из Европы? Я была бы не прочь с тобой встретиться.

Была бы не прочь? После двух лет!

– Я так не думаю, – Берни впервые за несколько часов улыбнулся, но его глаза были по-прежнему грустными. – Мне нужно искать работу.

Он знал, что Шейла не обременена поисками работы: по окончании университета родители дали ей двадцать тысяч долларов, и она их не порвала на части. У нее достаточно денег, чтобы несколько лет безбедно жить в Калифорнии, а он не заморачивался поисками работы, потому что не знал тогда планов Шейлы, и от этого он чувствовал себя еще большим недоумком. Больше всего ему хотелось получить место учителя в какой-нибудь маленькой школе в Новой Англии и преподавать русскую литературу. Он уже отправил несколько заявок и ждал ответов.

– Берн, ну не глупо ли подчиняться правилам истеблишмента – заниматься тем, что ты ненавидишь, ради денег, которые тебе не нужны?

– Говори за себя. Я не собираюсь сидеть на шее у родителей всю жизнь.

– Я тоже! – бросила она резко.

– Собираешься искать работу на Западном побережье?

– В конце концов – да.

– Кем же, интересно? Модельером вот этого? – показал он на ее обрезанные джинсы и ботинки.

Это задело Шейлу. Она рывком застегнула молнию на сумке и, показав на него пальцем, выкрикнула:

– Когда-нибудь ты станешь точно таким же, как твои родители! – Это было худшее, что она могла сказать. – Пока, Берни.

Глядя на нее, он подумал, что это просто нелепо.

– И это все? После почти двух лет просто «пока»? – в его глазах стояли слезы, но сейчас ему было все равно, что она подумает. – Просто не верится… мы собирались пожениться… завести детей…

– Не мы, а ты.

– А чего хотела ты, Шейла? Просто трахаться два года? Я был в тебя влюблен, хотя сейчас, может быть, трудно в это поверить.

Берни вдруг удивился: что он в ней находил? Ему ужасно не хотелось признавать, что мать была права, но она таки была – на этот раз.

– Наверное, я тоже тебя любила. – У нее задрожала губа, как ни старалась она держать себя в руках. Внезапно она подошла к Берни, и он обнял ее. Они стояли в опустевшей маленькой комнате, которая когда-то была для них домом. – Берни, прости… наверное, все изменилось.

Он кивнул, и они оба разрыдались.

– Я знаю. Это не твоя вина, – проговорил он хрипло и тут же спросил себя: чья же тогда?

Они поцеловались, и Шейла, подняв на него взгляд, попросила:

– Приезжай в Сан-Франциско, если сможешь.

– Постараюсь, – сказал Берни, заранее зная, что не приедет.

И он не приехал.

Следующие три года Шейла прожила в коммуне в Стинсон-Бич, после этого Берни ничего о ней не слышал, пока однажды на Рождество не получил от нее открытку и фотографию. Он бы ни за что ее не узнал. Шейла жила в старом школьном автобусе, стоявшем недалеко от берега, вместе с еще девятью взрослыми и шестью детьми. Двое детей были ее – кажется, обе девочки. К тому времени, когда Берни получил от нее весточку, ему было уже все равно, хотя до этого он очень долго не мог ее забыть и был рад, что родители не придают этому особого значения. Когда его мать какое-то время не упоминала в разговоре Шейлу, он был ей благодарен, а Рут Файн, в свою очередь, была рада, что исчезла эта девица.

Расстаться с первой любовью, расстаться с мечтами было очень тяжело, но Европа пошла ему на пользу. В Париже, в Лондоне, на юге Франции, в Швейцарии, в Италии он встречался со множеством девушек, а путешествовать с родителями оказалось на удивление интересно. Перед возвращением родители поехали встретиться со своими друзьями, а Берни – со своими. В Берлине жили трое парней из его школы, и они славно повеселились, прежде чем снова вернуться к реальной жизни. Двое из них учились на юридическом факультете, а третий, чтобы не попасть в армию, осенью собирался жениться и последний раз пустился в загул. Берни не нужно было об этом беспокоиться, что его изрядно смущало. В детстве у него была астма, и его отец очень тщательно записал историю его болезни. В восемнадцать лет, когда Берни регистрировался в призывной комиссии, ему дали категорию F4. Он два года никому об этом не рассказывал, но сейчас это оказалось в каком-то смысле удобно, можно было не волноваться.

К сожалению, из школ, куда он подавал заявки, ему прислали отказ, потому что у него не было степени магистра, и предложили обращаться через год, когда получит степень. До этого было еще далеко, а общий курс в Колумбийском университете, куда он записался, его не вдохновлял.

Жил Берни дома, мать сводила его с ума, а друзья были далеко. Кого-то забрали в армию, кто-то уехал в университет, а кто-то получил работу в другом городе. Ему казалось, что только он один остался дома. От безысходности он подал заявку на работу в «Уольфс» в период рождественского наплыва покупателей и даже не возражал, что его поставили в отдел мужской обуви. К тому времени он бы согласился на все, лишь бы не сидеть дома, а этот универмаг ему всегда нравился. «Уольфс» был одним из тех крупных магазинов не для бедных, где всегда хорошо пахнет, публика прекрасно одета, продавцы вышколены. Даже рождественский ажиотаж был там куда респектабельнее, чем в других местах. Когда-то именно «Уольфс» считался законодателем стиля, в какой-то степени он таким и остался, хотя ему недоставало шика «Блумингдейла», расположенного всего в трех кварталах. Но Берни был от него в восторге и то и дело предлагал закупщику идеи, как, на его взгляд, они могли бы соперничать с «Блумингдейлом». Байер в ответ только улыбался: «Уольфс» ни с кем не соревнуется, во всяком случае по его мнению. Однако Пол Берман, хозяин магазина, прочитав предложения Берни, был заинтригован. Закупщик, когда узнал об этом, рассыпался в извинениях и пообещал немедленно уволить прыткого юношу, но Берман хотел от него совсем не этого. Он пожелал лично встретиться с парнем, у которого есть такие интересные идеи, и встреча состоялась. Пол Берман увидел, что у Берни есть потенциал. Они несколько раз пообедали с Берни в перерыв, и босс с интересом отметил дерзость молодого человека и оригинальное мышление. А когда Берни как-то признался, что мечтает преподавать русскую литературу и для этого намерен учиться на вечернем отделении Колумбийского университета, Берман рассмеялся:

– Это же пустая трата времени!

Берни был шокирован, хотя Берман ему нравился. Умный, спокойный, элегантный, проницательный, он был внуком мистера Уольфа, основателя магазина.

– Но почему? – удивился Берни. – Что плохого в русской литературе?

– Ничего не имею против русской литературы, но вам следовало бы выбрать бизнес.

Берни улыбнулся:

– Вот так же считает и моя мать.

– А чем занимается ваш отец?

– Он врач, хирург-отоларинголог, но я никогда не любил медицину, меня тошнит от одной мысли о ней.

– Понимаю вас. У меня шурин врач, и мне тоже невыносима сама мысль о медицине, – он внимательно посмотрел на Бернарда. – А как насчет вас? Вы же пришли к нам. Зачем?

Берни решил ответить честно: посчитал, что так будет правильно, к тому же он дорожил этим местом, потому и написал докладную записку, которая привела его сюда. «Уольфс» ему нравился, но как в качестве постоянного места работы он его не рассматривал.

– Я получу степень магистра и на будущий год снова подам заявки в те же школы.

Он улыбнулся, и от этого стал казаться совсем юным. В его мальчишеском облике было что-то трогательное, и Полу Берману он положительно нравился.

– А что, если вас заберут в армию?

Берни признался, что имеет категорию F4, и Берман заметил:

– Вам повезло, молодой человек. Эта маленькая неприятность во Вьетнаме может в один прекрасный день превратиться в катастрофу. Смотрите, что там случилось с французами: они потеряли уйму денег. И с нами может произойти то же самое, если не поостережемся.

Берни с ним согласился.

– Не хотите оставить учебу?

– Зачем?

– У меня есть к вам предложение. Если вы останетесь в нашем универмаге, мы подготовим вас в разных областях, вы попробуете все, что здесь есть, пройдете своего рода тренинг по профессии, а потом отправим на факультет бизнеса. Как вам такой вариант?

Универмаг никогда не предлагал никому ничего подобного, но Берману приглянулся этот парень с большими честными зелеными глазами и умным живым лицом. Он не был красавцем, но имел приятную внешность. Берману понравилось, что молодой человек был с ним предельно честен, не пытался заискивать.

Берни попросил дать ему день-два на раздумья и перед тем, как они расстались, признался, что очень польщен и тронут. Это был очень серьезный вопрос: учиться на факультете бизнеса совсем не хотелось и отказываться от мечты работать в небольшой школе какого-нибудь провинциального городка – тоже. Он мечтал знакомить жаждущие детские умы с Толстым и Достоевским, но, возможно, это была всего лишь мечта. Даже сейчас она уже становилась туманной.

Вечером он поговорил с родителями, и предложение Бермана произвело впечатление даже на отца. Это была великолепная возможность, если, конечно, Берни устраивает такой род деятельности. А за год предварительной подготовки у него будет достаточно времени понять, нравится ли ему в «Уольфс». Ситуация казалась беспроигрышной. Отец поздравил Берни, а мать поинтересовалась, сколько у Бермана детей, сколько сыновей – иными словами, сколько конкурентов у ее сына – и есть ли дочери, уже представляя, что он мог бы на одной из них жениться.

– Рут, оставь его в покое! – твердо сказал Лу, когда они остались одни, и та хоть и с трудом, но все же угомонилась.

На следующий день Берни дал положительный ответ мистеру Берману, чему тот был очень рад и сразу посоветовал подать заявку в несколько бизнес-школ. Берни выбрал ту, что при Колумбийском университете, Нью-Йоркский университет, Уортонскую школу бизнеса и Гарвард – по понятным причинам. Ответы придут не скоро, но за это время Берни многое предстояло сделать.

Год тренинга пролетел быстро. Три школы из четырех приняли Берни, отказ пришел только из Уортонской, но и оттуда написали, что у них, возможно, будет одно место на следующий год, если он готов подождать. Ждать Берни не хотел, поэтому выбрал бизнес-школу при Колумбийском университете и приступил к учебе, но по-прежнему несколько часов в неделю работал в универмаге, чтобы не терять связь с магазином. Особенно его заинтересовала мужская одежда с точки зрения моделирования. Он посвятил этой теме первую учебную работу и получил за нее высокую оценку. Мало того, Берман разрешил ему применить некоторые из его идей на практике в магазине, и они дали хороший результат.

Школу бизнеса Берни закончил с отличием, полгода поработал в отделе мужской одежды, а потом перешел в отдел женской. Он постоянно вносил рационализаторские предложения, и благодаря ему изменения чувствовались во всем универмаге. За пять лет работы в «Уольфс» Берни стал буквально звездой, поэтому однажды Пол Берман вызвал его к себе и объявил, что на два года переводит его в чикагский филиал. Для Берни это было как гром среди ясного неба, никуда уезжать он не хотел. Он любил Нью-Йорк и очень успешно работал в универмаге. Для Берни Чикаго был все равно что Сибирь.

– Но почему?

– Во-первых, вы хорошо знаете Средний Запад, а во-вторых… – Берман вздохнул и закурил сигару, – вы нужны нам там. В чикагском филиале дела идут не так хорошо, как бы нам хотелось. Там нужна свежая кровь, и это вы.

Они относились друг к другу с большим уважением, но в этом случае Берни готов был возражать, однако победа осталась не за ним. Берман не уступал, и через два месяца Берни улетел в Чикаго. Еще через год его назначили управляющим, это задержало его в Чикаго еще на два года, хотя он ненавидел этот город: он казался ему депрессивным, а тамошняя погода действовала на нервы.

Его часто навещали родители. Его новая должность, несомненно, была очень престижной. Быть управляющим в «Уольфс Чикаго» в тридцать лет – это вам не шуточки, но тем не менее Берни всей душой рвался обратно в Нью-Йорк. Когда он сообщил матери, что возвращается, она устроила в его честь большой прием.

Когда Берни вернулся, Берман предоставил ему практически полную свободу действий. Тем не менее когда молодой человек предложил продавать женскую одежду более высокого класса, Берман засомневался. Берни хотел добавить в ассортимент магазина с десяток линеек одежды от-кутюр, чтобы «Уольфс» опять стал одним из законодателей моды во всех Соединенных Штатах.

– Вы хотя бы знаете, сколько дизайнеры требуют за свои модели?

Берман выглядел расстроенным, но Берни с улыбкой успокоил его:

– Знаю, но для нас, я уверен, они могут немного сбавить цену. Строго говоря, это будет не совсем от-кутюр.

– Но очень близко к этому, во всяком случае по ценам. Кто их здесь купит?

Берману казалось, что Берни перегибает палку, но в то же время он был заинтригован.

– Пол, я думаю, наши клиенты ухватятся за то, что мы им предложим, особенно в таких городах, как Чикаго и Бостон, да и в Вашингтоне и даже в Лос-Анджелесе. Это же не Нью-Йорк, где тьма магазинов. Мы привезем к ним Париж и Милан.