Ложь и правда о советской экономике

Самым показательным примером нового подхода к обучению и воспитанию кадров стал легендарный Московский физико-технический институт (МФТИ), у истоков создания которого стояли выдающиеся советские ученые академики П. Л. Капица, Л. Д. Ландау, Н. Н. Семенов и С. А. Христианович. Базой для создания Физтеха стал физико-технический факультет МГУ, созданный Постановлением Совета Министров СССР от 25 ноября 1946 года «О мероприятиях по подготовке высококвалифицированных специалистов по важнейшим разделам современной физики» вместо Высшей физико-технической школы, созданной аналогичным Постановлением СМ СССР от 10 марта 1946 года[78]. Наконец, 17 сентября 1951 года еще одним Постановлением СМ СССР был создан сам Физтех — ведущий учебный институт нового типа, где на практике была реализована принципиально новая система подготовки научных кадров в области теоретической, экспериментальной и прикладной физики, математики, информатики и других смежных дисциплин. В основу этой системы с самого начала были положены базовые идеи, которые еще в феврале 1946 года академик П. Л. Капица сформулировал в своем личном и довольно подробном письме И. В. Сталину. Суть этих идей состояла в следующем: 1) тщательный отбор наиболее одаренных и склонных к творческой работе студентов, 2) обучение студентов проводится непосредственно научными работниками профильных институтов АН СССР, 3) индивидуальная научная работа с наиболее одаренными студентами «при отсутствии перегрузки… второстепенными предметами по общей программе и механического заучивания» учебного материала, 4) «введение воспитания с первых же шагов в атмосфере технических исследований и конструктивного творчества с использованием для этого лучших лабораторий страны»[79]. При этом надо отметить, что особую роль в создании и руководстве Физтехом сыграл его первый легендарный директор, а затем и ректор генерал-лейтенант авиации Иван Федорович Петров, который лично обратился к самому И. В. Сталину с просьбой поддержать идею создания отдельного вуза и при личной встрече с вождем сразу получил добро на этот проект[80].

Параллельно с восстановлением страны, масштабным перевооружением народного хозяйства и подготовкой кадров особое внимание руководство страны уделяло развитию фундаментальной и прикладной науки. В 1943–1953 годах в системе Академии Наук СССР формируются новые научные центры для развития передовых технологий, в том числе Институт атомной энергии (академик И. В. Курчатов), Институт теоретической и экспериментальной физики (академик А. И. Алиханов), Институт физической химии (академик А. Н. Фрумкин), Институт точной механики и вычислительной техники (академик С. А. Лебедев), Институт ядерных проблем (профессор Д. И. Блохинцев), Институт высокомолекулярных соединений (профессор С. Н. Ушаков), Институт радиотехники и электроники (академик В. А. Котельников) и др. Кроме того, в 1952 году по инициативе нового президента АН СССР академика А. Н. Несмеянова создается Институт научной информации, который начинает регулярный выпуск периодического научно-информационного издания (реферативного журнала), где публикуются разные рефераты, аннотации и библиографические описания отечественных и зарубежных публикаций в области естественных, точных и технических наук, а также экономики и медицины. В итоге очень скоро этот Институт становится уникальным и крупнейшим научным центром мирового уровня, который собирает, анализирует, обрабатывает и публикует самую актуальную научную информацию.

Кстати, как справедливо подметил профессор Г. И. Ханин, еще во время войны были установлены более высокие критерии пополнения Академии Наук СССР и в результате при выборах 1943 и 1946 годов ее действительными членами были избраны реально крупные ученые, прежде всего математики, физики, химики и биологи, в том числе Иван Иванович Артоболевский, Аксель Иванович Берг, Иван Георгиевич Петровский, Мстислав Всеволодович Келдыш, Игорь Васильевич Курчатов, Михаил Алексеевич Лаврентьев, Лев Давыдович Ландау, Александр Николаевич Несмеянов, Александр Иванович Опарин, Дмитрий Владимирович Скобельцын и Сергей Алексеевич Христианович. При этом, что очень важно, практически полностью игнорировались их политические, в том числе антисталинские, убеждения, например того же Л. Д. Ландау, который по предложению нового президента АН СССР Сергея Ивановича Вавилова был сразу избран действительным членом, минуя членкоровский «предбанник». Более того, даже в области общественных наук политические взгляды зачастую тоже не особо брались во внимание, и именно тогда действительными членами стали целый ряд видных историков, сформировавшихся еще в имперский период и относившихся к советской власти весьма скептически: Роберт Юрьевич Виппер, Игорь Эммануилович Грабарь, Иван Михайлович Майский и Владимир Иванович Пичета. Аналогичная картина, по мнению косыгинского зятя академика Д. М. Гвишиани, сложилась и в системе государственного управления, где «объективная причина выдвижения плеяды молодых руководителей состояла в вынужденной потребности в компетентных кадрах управления народным хозяйством». Именно это обстоятельство заставило И. В. Сталина «отказаться от сложившейся практики назначения руководящих кадров по принципу идеологической преданности». Стране позарез нужны были новые люди, настоящие специалисты, «выросшие на производстве» и «способные отвечать за конкретное дело»[81].

Как мы уже писали выше, все управленческие решения в сфере науки и внедрения ее достижений в реальное производство сыграли исключительно важную роль в развитии всего народного хозяйства и прежде всего станкостроения — ключевой отрасли, определявшей в значительной мере технический уровень остальных отраслей советской экономики, где, по оценкам Г. И. Ханина, А. С. Галушки и ряда других авторов, произошла подлинная техническая революция, в результате которой данная отрасль выходит на передовой во всем мире технологический уровень. Именно в годы IV и V пятилеток было налажено серийное производство практически всех видов и типов металлорежущих станков, кузнечно-прессового и литейного оборудования. В итоге уже к середине 1950-х годов станочный парк страны вырос почти на 65%, а по количеству металлорежущих станков СССР сравнялся с США. Более того, в те же годы происходит значительный рост экспорта советского станкостроительного оборудования за рубеж, в том числе в ведущие западные страны, а отечественное машиностроение ежегодно осваивает производство 600–700 новых видов машинной продукции[82]. Благодаря новому уровню государственной организации по внедрению новой техники, быстрыми темпами растет эффект т. н. «развертывающейся спирали», при которой концентрация качественных ресурсов в капиталообразующих отраслях, прежде всего в станко- и машиностроении, обеспечивает резкий технический прогресс и рост производственно-технологического аппарата остальных промышленных и иных отраслей, и значительно улучшается структура всей советской экономики. И уже к середине 1950-х годов, по оценкам специалистов, по насыщенности реального производства новой техникой народное хозяйство страны, прежде всего отечественная промышленность, обладало самым молодым производственно-техническим аппаратом в мире[83].

3) Финансово-кредитная система

Как было сказано выше, создание стройной системы государственного планирования и передовые технологии стали базой для быстрого восстановления разрушенных районов страны и небывалого экономического роста, ежегодные темпы которого на протяжении целой четверти века вплоть до конца 1955 года составляли почти 14%. Понятно, что такой масштаб развития народного хозяйства требовал огромных денег, и они были найдены. По информации специалистов, с начала индустриализации до завершения V пятилетки в экономику страны были вложены колоссальные средства в размере 1428 трлн, руб., а ежегодный рост объемов капиталовложений составлял 18,9%[84].

Главным источником внутренних инвестиций (при естественном отсутствии внешних) стали не только «ножницы цен» между сельхоз- и промтоварами в пользу последних, продажа за рубеж золота, зерна, леса, нефти, пушнины и других природных ресурсов, но и принципиально новая финансовая система, создание которой началось еще в годы I пятилетки под руководством тогдашнего наркома финансов СССР Григория Федоровича Гринько. Базой новой финансовой, а точнее сказать кредитной, реформы стали три ключевых Постановления ЦИК и СНК СССР: «О кредитной реформе» от 30 января 1930 года, «О мерах улучшения практики кредитной реформы» от 14 января 1931 года и «Об организации специальных банков долгосрочных вложений» от 4 мая 1932 года[85].

По мере успешной реализации этой реформы произошел неизбежный переход от нэповской квазирыночной банковско-финансовой системы к государственной системе, ставшей составной и очень важной частью принципиально новой мобилизационной (сталинской) модели советской экономики, выдержавшей самый суровый экзамен в годы войны. В итоге: 1) были ликвидированы все акционерные банки краткосрочного кредита, кредитные кооперативы, общества взаимного кредита и система вексельного обращения; 2) произошел переход к долгосрочному кредитованию и финансированию производства через специально созданные всесоюзные банки (Промбанк, Сельхозбанк, Всекобанк, Цекомбанк), и создана централизованная система сельскохозяйственного кредита и долгосрочного кредитования капитальных вложений колхозов и иных форм кооперации; 3) внедрены новые виды безналичных расчетов, единым центром которых стал Госбанк СССР, который одновременно стал кассовым центром страны и центром краткосрочного кредитования; 4) были четко определены основные функции Госбанка СССР, а именно плановое кредитование всех отраслей народного хозяйства страны, организация денежного обращения и расчетов, кассовое исполнение государственного бюджета и осуществление международных расчетов; 5) наконец, была окончательно отстроена вся кредитная система страны, состоявшая из Госбанка СССР, пяти банков долгосрочных вложений и сберегательных касс[86].

В ходе кредитной реформы была блестяще решена и самая главная цель: отныне вся денежная система страны была подчинена задачам непрерывного экономического роста. Теперь в ней были созданы два изолированных друг от друга контура денег — наличный и безналичный. Безналичный контур четко обеспечивал все расчеты между предприятиями и долгосрочное финансирование капиталовложений в опережающее создание средств производства, а наличный денежный контур — все расчеты населения и розничный товарооборот. А поскольку для плановой системы хозяйства первичными и основными являлись натуральные показатели, то их планирование позволяло дать максимально достоверную балансовую оценку достаточности ресурсов и осуществить их увязку между собой. Таким образом, в результате сбалансированного планирования была обеспечена надежная реализация проектов капиталовложений, где безналичные деньги выполняли лишь учетную и расчетную функции.

Именно для этих целей был создан важнейший институт долгосрочных инвестиций в виде четырех опорных союзных банков: Промбанк финансировал капиталовложения в промышленности, Сельхозбанк — в сельском хозяйстве, Всекобанк (с 1936 года — Торгбанк) — в торговле и кооперации и Цекомбанк — в жилищном, коммунальном и культурно-бытовом строительстве, а также в комплексной застройке новых городов и поселков. Кроме того, для обслуживания внешнеэкономических операций и договоров был создан Внешторгбанк СССР. В новой экономической системе именно эти банки стали играть роль ключевого института развития, именно они несли ответственность за строго целевое и экономное использование безналичных денег, регулярное снижение издержек строительства, соблюдение их сроков и качество выполняемых работ вплоть до сдачи всех объектов в эксплуатацию. Более того, являясь активными участниками всех инвестиционных проектов, именно эти банки были напрямую мотивированы на конечный результат, то есть запуск новых производств, что в свою очередь прямо вело к росту всей экономики. В результате реализации кредитной реформы и практического запуска двухконтурной денежной системы каждую пятилетку происходит реальное удвоение капиталовложений. Так, в IV пятилетку (1946–1950) объем инвестиций увеличился более чем в два раза — до 326,5 млрд. руб., а в V пятилетку (1951–1955) — почти в два раза — до 625,3 млрд. руб.[87]

При этом надо заметить, что все деньги самих предприятий аккумулировались на счетах в Госбанке СССР, что создавало реальный механизм краткосрочного кредитования до одного года и позволяло ему привлекать свободные средства одних предприятий для пополнения оборотных средств других. При этом собственные и заемные оборотные средства предприятий разделялись и расчет между предприятиями в наличной форме был просто невозможен. Безналичный и наличный денежный контур были изолированы друг от друга, за исключением выплаты зарплаты, премиальных, командировочных и т.д. При этом Госбанк обладал монополией на эмиссию денежных средств, то есть выпуск наличных банкнот и кредитных билетов, которые должны были сопрягаться с объемом товарной массы. С этой целью Госбанк и все его структурные подразделения, начиная с районных отделений, составляли кассовый план, который рассчитывался на основе баланса денежных доходов и расходов населения. Такой план формировался ежеквартально на основе плановых и отчетных материалов предприятий и организаций о денежных доходах и расходах как единый централизованный план движения всех наличных денег, проходящих через кассы банковской системы в планируемом периоде. Таким образом, именно Госбанк при составлении кассового плана решал важнейшую задачу: исходя из критического анализа всех материалов, представляемых отдельными предприятиями, организациями и ведомствами, он определял потребность в наличных деньгах, «вскрывал все возможности увеличения их поступлений… и все возможности экономии в расходах», осуществлял движение всех наличных денег и оперативное управление всеми денежными потоками народного хозяйства страны[88].

С небольшими модификациями, проведенными во второй половине 1950-х годов, сталинская финансово-кредитная система просуществовала вплоть до горбачевской перестройки и проведения банковской реформы 1987–1991 годов, когда начался вполне сознательный разгром всей советской экономики и общественного строя.

4) Меры по снижению издержек производства и роста производительности труда

Важным этапом в развитии советской экономики стали ряд решений, принятых вскоре после окончания войны. Так, 5 декабря 1946 года выходят Постановление Совета Министров СССР № 2607 «О фонде директора промышленных предприятий» и Инструкция Министерства финансов СССР по его применению, где были учтены все недостатки целого ряда аналогичных Постановлений ЦИК и СНК СССР, принятых еще в 1936–1937 годах[89]. Позднее в своих мемуарах легендарный сталинский нарком (министр) финансов СССР Арсений Григорьевич Зверев писал, что после окончания войны «искались разные пути решения сложных проблем» и «одним из нововведений, которому первоначально не придали особого значения», стало создание директорских фондов, без которых было «трудно представить себе деятельность многих предприятий». Во исполнение данного решения Минфин СССР издал «специальную инструкцию о практическом применении этого постановления», по словам самого же А. Г. Зверева, «скромный» и «сравнительно небольшой документ», который тем не менее знаменовал «качественно иной подход к оценке экономических возможностей» предприятий в развитии всей социально-экономической системы страны[90].

Как и в прежние времена, главным источником формирования директорского фонда была прибыль предприятия или, если она изначально не закладывалась в плане, средства, сэкономленные на снижении себестоимости произведенной продукции. Правда, теперь были изменены условия отчисления средств в этот фонд. Если раньше он пополнялся в любом случае при наличии прибыли, то новые правила устанавливали четкие условия отчислений: 1) выполнение плана выпуска товарной продукции, 2) соответствие плану ассортимента выпускаемой продукции предприятия, 3) выполнение плана прибыли от реализации продукции и 4) выполнение задания по снижению себестоимости готовой продукции. При этом невыполнение хотя бы одного из этих пунктов лишало предприятие дополнительных средств, и в результате каждый директор был озабочен тем, чтобы по итогам года получить как можно больше прибыли за счет повышения производительности труда и снижения себестоимости продукции, так как другие пути получения прибыли были закрыты, поскольку оптовая цена продажи готовой продукции была фиксирована, а весь ее ассортимент определен плановым заданием. Таким образом, в сталинской системе прибыль, выраженная в денежном эквиваленте, не являлась целью производства и центральной частью планов развития предприятий. Под прибылью в то время понималась лишь разница между затратами производства и полученным доходом от реализации готовой продукции.

Чуть позже, в 1947–1948 годах, директорский фонд, введенный поначалу только для промышленных предприятий, был распространен почти на все другие отрасли[91], и в результате начинает полноценно работать механизм постоянного снижения затрат, а значит, и снижения себестоимости готовой продукции. При этом средние темпы такого снижения составляли 6,4% в год. Понятно, что и этот механизм подстегнул процесс регулярного снижения оптовых и розничных цен на аграрные и промышленные товары. И в итоге в 1947–1954 годах продуктовая корзина в розничной торговле дешевеет с 1130 до 491 руб., то есть в 2,3 раза, а хлеб, масло и мясо — и того больше — в 3 раза.

Правда, надо сказать, что в современной историографии существуют разные оценки эффективности директорских фондов. Так, Е. Н. Ведута, А. С. Галушка и другие авторы довольно высоко оценивают этот важный механизм сталинской модели советской экономики, который одновременно играл не менее важную социальную роль, оказывая «благотворное влияние финансовых инвестиций на городскую и даже региональную жизнь»[92]. Их же оппоненты из числа патентованных антисталинистов, напротив, крайне критически оценивают этот институт[93]. Например, Д. Фильцер совершенно голословно утверждал, что «в позднесталинский период средства директорского фонда могли распределяться не столько на общественно-значимые нужды, сколько на материальное обеспечение элитарной группы руководителей и рабочих предприятия». Ему вторил другой известный еврокоммунист Н. Верт, уверявший, что «расходование средств директорского фонда могло зависеть в известной мере от симпатий и антипатий директора». Наконец, А. В. Сметанин уверял, что директорские фонды, которые, с одной стороны, якобы компенсировали недостатки планового хозяйства, с другой стороны, подрывали единство экономической системы, поскольку «стимулировали местнические настроения руководителей». Более того, «сыграв значительную социальную роль», эти фонды не оказали «ощутимого влияния на экономические процессы» в стране. Причем сам же А.В. Сметанин в той же статье признавал, что «практика распределения средств директорских фондов пока не изучена, поэтому без обращения к опыту конкретных предприятий проблематично делать окончательные выводы». Более того, по его же мнению, «серьезной проблемой является фрагментарность источниковой базы», так как «бухгалтерские документы (например, кассовые книги) предприятий не подлежали постоянному хранению». Между тем известный российский историк А. В. Островский был убежден, что после смерти И. В. Сталина директорские фонды стали одним «из легальных источников накопления, сыгравших известную роль в перерождении партийно-советской номенклатуры»[94].

По мнению ряда авторов (Г. И. Ханин, А. С. Галушка, А. К. Ниязметов, М. О. Окулов), еще одним важным шагом в повышении эффективности производства стали также ряд новых Постановлений Совета Министров СССР, принятых в 1952 году, в том числе «О мероприятиях по снижению веса оборудования, машин и механизмов» от 16 августа, «Об усилении борьбы с выпуском недоброкачественной и некомплектной продукции и о мерах дальнейшего улучшения качества промышленной продукции» от 23 сентября и «О мероприятиях по улучшению конструкций выпускаемых сельскохозяйственных машин, разработке новых машин и повышению качества их изготовления» от 4 ноября[95]. Главным содержанием этих довольно критических, подробных, жестких, но в то же время очень содержательных Постановлений стали директивные указания Управлению по стандартизации, главам всех промышленных, прежде всего машиностроительных, министерств, директорам заводов, главным технологам и конструкторам, в которых прямо ставились задачи: 1) значительно снизить материалоемкость всех станков, машин, механизмов и иной продукции за счет выпуска облегченных видов металлопроката, в частности широкополочных балок, тонкостенных, гнутых и пустотелых профилей, применения неметаллических (пластмассовых и других) деталей взамен черного и цветного металла; 2) провести стандартизацию и унификацию однотипной продукции, уточнить существующую сеть конструкторских отделов и бюро, установить их четкую специализацию и прикрепление к головным заводам, устранить вредный параллелизм в их работе, усилить роль отделов технического контроля; 3) «в 3-месячный срок с привлечением конструкторов, технологов и научных работников разработать и представить в Совет Министров СССР, Госплан СССР, Госснаб СССР и Управление по стандартизации при Совете Министров СССР планы мероприятий и графики работ по снижению веса выпускаемого оборудования, машин и механизмов»; 4) «организовать в составе Управления по стандартизации инспекцию по контролю за соблюдением стандартов и технических условий на выпускаемое оборудование» и «возложить на него контроль за выполнением всеми министерствами и ведомствами технических условий на оборудование, машины и механизмы» и т.д.

Все эти меры, по мнению многих ученых (А. Я. Утенков, Г. И. Ханин, А. С. Галушка), привели к тому, что уже в V пятилетке основной прирост продукции во всех отраслях народного хозяйства был обусловлен ростом производительности труда. По плану пятилетки, который был успешно выполнен (а по отдельным отраслям и сферам даже перевыполнен) по многим показателям, прирост производительности труда в основных отраслях производства составил огромную величину — 8-10% в год. Причем этот результат был обеспечен как «за счет роста капиталовложений, фондовооруженности, оптимального использования имевшихся производственных фондов», так и за счет качественного улучшения состава инженерных и рабочих кадров и методов управления производством. Более того, как констатировал известный знаток советской экономики профессор Г. И. Ханин, «принципиально новым обстоятельством для этого периода… было то, что, в отличие от предыдущего периода, интенсивные факторы стали основными в развитии экономики. Так, при росте <национальной экономики> более чем на 100%, численность занятых выросла лишь на 22%», и, таким образом, именно «за счет роста производительности труда обеспечивалось более 80% прироста советской экономики», в то время как до войны этот рост составлял менее половины. В результате к концу 1955 года по уровню производительности труда в промышленном производстве Советский Союз вышел на первое место в Европе и второе в мире, кратно сократив отставание от экономики США с 9 до 2 раз[96].

Важным элементом сталинской модели экономики стала ликвидация пресловутой «уравниловки», которую на все лады до сих пор клянут антисоветчики всех мастей, уверяя, что именно она была ахиллесовой пятой не только всей советской экономики, но и самой социалистической общественной системы. Между тем еще в июне 1931 года в одном из своих выступлений на совещании хозяйственников «Новая обстановка — новые задачи хозяйственного строительства» И. В. Сталин дословно заявил, что «надо отменить уравниловку и разбить старую тарифную систему», а «чтобы уничтожить это зло, надо организовать такую систему тарифов, которая учитывала бы разницу между трудом квалифицированным и трудом неквалифицированным, между трудом тяжелым и трудом легким»[97]. А уже 10 сентября 1931 года Политбюро ЦК ВКП(б) утверждает Постановление «О перестройке системы заработной платы в металлургии и угольной промышленности», где ставилась задача «перевести всех производственных рабочих металлургических цехов на прогрессивную сдельщину и не менее 70% рабочих подсобных и вспомогательных цехов — на прямую неограниченную сдельщину»[98]. Чуть позже аналогичные решения были приняты и по остальным отраслям советской экономики. А в феврале 1941 года в итоговой резолюции XVIII партконференция было прямо указано: «необходимо до конца ликвидировать гнилую практику уравниловки в области заработной платы и добиться того, чтобы сдельщина и премиальная система в еще большей мере стали важнейшими рычагами в деле повышения производительности труда, а, следовательно, и развитии всего нашего народного хозяйства»[99]. Об этом же сразу после войны писал и сам Н. А. Вознесенский, особо отметивший, что «соблюдение хозяйственного расчета, ведение счета прибылей и убытков, уменьшение издержек производства», а также «всемерное развитие через систему премирования личных стимулов повышения выпуска продукции в сочетании с общественными принципами и задачами является весьма серьезным источником увеличения производства»[100].

В результате планомерного решения этой важнейшей задачи уже к 1953 году 77% всех промышленных рабочих трудились по сдельной системе оплаты труда, опережая по этому показателю все ведущие буржуазные страны[101]. Причем существовали две формы сдельной оплаты. Наиболее распространенной была «прямая сдельная», при которой каждая единица произведенной продукции оплачивалась по существующему тарифу. А при «сдельно-прогрессивной» каждая единица продукции, произведенная в рамках плана, оплачивалась по базовому тарифу, а произведенная сверх плана — по более высокой «прогрессивной» ставке. При этом сверхплановая продукция до 5% оплачивалась на 30% дороже, а до 10% — на 60%.

Столь же важную роль в резком повышении эффективности производства, снижения издержек и роста производительности труда сыграло новое Постановление СНК СССР № 1904 «О вознаграждении за изобретения, технические усовершенствования и рационализаторские предложения», принятое в самый разгар войны 27 ноября 1942 года[102]. В соответствии с этим Постановлением: 1) вознаграждение автору или группе авторов за изобретение и рацпредложение выплачивалось независимо от занимаемой должности; 2) за содействие в их реализации премировались директора предприятий, начальники цехов, инженерно-технические работники, рабочие и служащие; 3) размер вознаграждения зависел от суммы годовой экономии, полученной от рацпредложения, изобретения и т.д. Например, если ее сумма от внедренного технического новшества составляла 10 000-50 000 руб., то его автор получал 10% от данной экономии (1000–5000 руб.) + 450 руб. фиксированного вознаграждения; если сумма годовой экономии от внедренного изобретения составляла 100 000–250 000 руб., то его автор получал 5% (5000-12 000 руб.) + 2500 руб. фиксированного вознаграждения; если сумма годовой экономии от внедренного изобретения составляла свыше 1 000 000 руб., то изобретатель получал 2% от этой экономии (от 20 000 руб.) + 21 000 руб. фиксированного вознаграждения и т. п.; 4) наконец, по изобретениям, которые давали старт созданию новых отраслей производства или новых видов особо ценных материалов, заменявших цветные металлы, а также машин или изделий, которые ранее не производились в стране, размер вознаграждения мог быть повышен министром или главой иного государственного ведомства до 100% против установленного.

Таким образом, еще в довоенный и военный периоды в народном хозяйстве страны создается очень эффективная дифференциальная система оплаты труда, основанная на «сдельщине» и «прогрессивке», материальном стимулировании роста производства, повышения его эффективности, снижения издержек и увеличения производительности труда. Так, согласно секретной справке ЦСУ СССР от 5 августа 1955 года, из общего числа рабочих и служащих в 43,6 млн. человек более 18 млн. получали ежемесячный доход от 500 до 1000 руб., а 8,4 млн. — от 1000 до 3000 руб.[103] Так что все сказки про «знаменитую» советскую уравниловку, особенно в сталинскую эпоху, остаются не более чем сказками.

Дальнейшая судьба директорского фонда до сих пор не совсем ясна. Например, А. В. Сметанин утверждает, что после смерти И. В. Сталина, несмотря на то что «нормативное регулирование в отношении директорских фондов стало особенно часто меняться», они все же сохранились. Просто в 1955 году в рамках очередной «кампании по развитию общественной активности директорский фонд был переименован в фонд предприятия», размер отчислений в этот фонд уменьшился, а нормирование расходов по конкретным его статьям, напротив, увеличилось. Сама же «история директорского фонда закончилась» только в 1965 году, когда уже в рамках косыгинской экономической реформы на всех предприятиях страны были созданы «четыре новых фонда с более четкими условиями расходования»[104]. Однако А. С. Галушка и его соавторы утверждают, что «история директорского фонда» закончилась гораздо раньше — 18 мая 1956 года[105]. Именно тогда Постановлением Совета Министров СССР № 660 «Об изменении, дополнении и признании утратившими силу решений Правительства СССР в связи с расширением прав министров, руководителей ведомств, директоров предприятий и изменением порядка государственного планирования и финансирования хозяйства союзных республик»[106] прежнее Постановление № 2607 «О фонде директора промышленных предприятий» и Инструкция Министерства финансов были отменены. Связано это было с тем, что еще в октябре 1955 года Н. С. Хрущев в одном из своих выступлений сформулировал новые принципы организации заработной платы следующим образом: «Вопрос о повышении заработной платы низкооплачиваемых рабочих и служащих является очень актуальным и необходимо ускорить его решение… Этот вопрос нельзя решить только путем повышения производительности труда, снижения цен и другими мерами. По-видимому, нам надо пойти на прямое увеличение заработной платы низкооплачиваемых работников. В то же время целесообразно снизить заработную плату высокооплачиваемых работников интеллигентного труда»[107]. В итоге был сделан «принципиальный управленческий выбор в пользу перераспределения имеющихся ресурсов, а не создания новых на основе роста эффективности и материального стимулирования, берется курс на «уравниловку» в организации оплаты труда» и, по сути, сделан выбор «в пользу сиюминутных эффектов в ущерб долгосрочным результатам».

Между тем надо сказать, что в последнее время ряд авторов, в частности целый доктор наук Г. Н. Куций[108], пытаясь крайне неуклюже «защитить» сталинское наследие, придумали альтернативную сказку о том, что существенную роль в быстром подъеме экономики и восстановлении народного хозяйства страны сыграл уникальный метод повышения эффективности труда (МПЭ), взятый на вооружение в 1939 году. По их мнению, этот метод стал целой совокупностью морально-материальных стимулов, направленных «на активизацию творческой активности инженерных и рабочих кадров, снижение себестоимости и повышение качества» уже выпускаемой и новой продукции. Система материальных стимулов, по их же заверениям, варьировалась в зависимости от типа предприятия и его отраслевой принадлежности. Например, в КБ и НИИ, где занимались разработкой новой техники и передовых технологий, помимо обычных квартальных и годовых премий, стали дополнительно выплачивать коллективные и индивидуальные премии за конкретную работу, которая по акту госкомиссии привела к улучшению технических характеристик старого или созданию принципиального нового изделия. А моральные стимулы заключались в том, что лица, обеспечившие коллективу получение таких дополнительных премий, ускоренными темпами продвигались по карьерной лестнице и назначались на руководящие посты, возглавляя различные научные проекты и направления. Причем, опять-таки по утверждению этих авторов, разработчики данной системы поощрения рабочих-передовиков и инженерных кадров, учитывая печальный опыт стахановского движения, когда успех и слава одного очень больно били по карману и социальному статусу всех остальных членов коллектива, сознательно пошли на «уравниловку» всего премиального фонда вне зависимости от того, какую конкретную должность занимал тот или иной член авторского коллектива. Но уже в середине 1950-х годов система МПЭ была незаметно отменена: формально премии были сохранены, но отныне они потеряли всякую стимулирующую роль, поскольку их величина стала зависеть исключительно от должностного оклада и субъективного мнения директоров заводов, фабрик, НИИ и КБ, а не от качества изделия и его финансово-экономических характеристик. Более того, из всех технических заданий якобы исчезли требования по снижению себестоимости, а размер самих премий был зафиксирован на уровне 2% от стоимости разработки проектируемого изделия. Таким образом, стало выгодно не снижать, а, напротив, повышать как стоимость самой разработки, так и себестоимость изделия.

Конечно, стряпать подобную писанину и тем самым оказывать медвежью услугу настоящим борцам с историческим невежеством и искажением всей советской истории могут либо очень недалекие люди, либо коммерсанты от истории, зарабатывающие имя и гешефт на подобного рода «открытиях». А между тем подобного рода «историкам» можно даже не ходить в архивы, им достаточно хотя бы бегло пролистать многотомный сборник «Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам», который был опубликован в 1967–1988 годах, и не выдумывать того, что не нуждается в фантазиях.

И последнее. Безусловно, говоря о внутренних причинах быстрого восстановления страны и гигантских темпах экономического роста в послевоенный период, нельзя не сказать о самоотверженном труде советских людей и настоящем производственном героизме, который проявился в многочисленных трудовых починов, в том числе в скоростной резке металла, создании бригад отличного качества, массовых движениях «скоростников», «двух-сотников», «пятисотников» и «тысячников» и других народных починах. И хотя в постсоветский период на волне оголтелой десталинизации стали превалировать резко негативные оценки новых форм соцсоревнования, которые якобы стали носить сугубо административно-принудительный характер и не являлись «живым почином рабочих масс»[109], следует признать правоту как советских (А. Я. Утенков, М. И. Хлусов, В. С. Лельчук, Ю. А. Приходько), так и современных авторов (А. С. Галушка, А. К. Ниязметов, М. О. Окулов), которые высоко оценивали эти формы соцсоревнования и их весомый вклад в колоссальный рост народного хозяйства страны[110].

5) Сталинские артели

Базовые основы организации работы сталинских артелей были заложены еще до войны, когда 23 июля 1932 года Политбюро ЦК утвердило Постановление ЦИК и СНК СССР «О перестройке работы и организации форм промкооперации»[111]. В преамбуле этого документа было прямо указано, что новое Постановление, заменившее собой прежнее Положение «О промысловой кооперации» от 11 мая 1927 года, принимается «в целях дальнейшего развертывания производственной инициативы промысловой артели, а также для максимального расширения промысловой кооперацией производства предметов широкого потребления», удельный вес которых уже к концу 1933 года необходимо довести «до 70% всей продукции промкооперации».

Данное Постановление устанавливало, что отныне все промартели самостоятельно распоряжаются «собственными оборотными средствами и имуществом» и открывают «в децентрализованном порядке» в местном филиале Торгбанка собственный счет для «получения банковского кредита». Одновременно Наркомфину СССР было предписано «пересмотреть существующие размеры налога и арендной платы за помещения в сторону их снижения», а руководящим хозяйственным органам на местах «укрепить систему промысловой кооперации, особенно в среднем звене, соответствующими кадрами», поскольку намеченные «мероприятия по развертыванию производственной инициативы промысловой артели… имеют крупнейшее значение для дальнейшего роста производства товаров широкого потребления».

Согласно новому Положению, все артели, регистрация которых занимала всего один день, относились к негосударственной «местной промышленности» и в первые два года после регистрации полностью освобождались от налогов. Базой самого артельного производства становилась нераздельная паевая собственность, сложенная из паев (в том числе денежных) членов артели, которая не могла передаваться по наследству или участвовать в процессе купли-продажи. Членом артели мог стать любой гражданин, достигший 16-летнего возраста, а ее руководителем — директор, который не назначался партийно-государственными органами, а избирался всеми членами артели, имевшими равные голоса. Аналогичным образом все члены артели утверждали свой устав, план работы, порядок оплаты труда, распределение прибыли и т.д. При этом, когда в 1950 году принимался новый «Примерный устав промысловой артели», тогдашний председатель Центропромсовета А. Е. Петрушев отдельно согласовал с заведующим Отделом легкой промышленности ЦК ВКП(б) Н. М. Пеговым два вопроса: о тайных выборах председателя промартели общим собранием ее членов и о порядке созыва и всех вопросах, входящих в его компетенцию. Так, если численность артели не превышала 300 работников, то все важные производственные и кадровые вопросы выносились на общее собрание, которое созывалось не менее одного раза в квартал. А если коллектив был более многочисленным или производственные объекты артели были рассредоточены на разных территориях, то правом принятия всех решений наделялось собрание уполномоченных с аналогичной периодичностью его созыва[112].

Все члены артелей в основном работали по сдельной системе оплаты труда, в том числе и наемные работники, количество которых не могло превышать 20% от общего числа ее сотрудников. Вся прибыль, полученная по итогам года, распределялась в соответствии с артельным уставом. При этом 20% прибыли автоматом отчислялось в фонд так называемого «запасного капитала», который давал возможность привлечения и покрытия кредита. А вся остальная прибыль распределялась между членами артели на основе их коллективного решения, в том числе пропорционально их личным паям, и для пополнения своей негосударственной (дополнительной) пенсионной системы и выдачи ссуд на покупку дорогостоящих товаров и приобретение жилья[113].

Насколько был велик вклад артельной промкооперации в экономический подъем страны и насыщение потребительского рынка, со всей очевидностью говорит статистика из опубликованных источников и работы целого ряда ученых[114]. Если Госплан СССР к середине 1950-х годов планировал выпуск почти 9500 номенклатуры товаров для всего народного хозяйства страны, то артели по факту производили почти 33 450 такой номенклатуры на общую сумму 31,2 млрд. руб. В ассортимент артелей, которые могли быть как специализированными, так и многопромысловыми, входили многочисленные и разнообразные предметы домашнего обихода, в том числе холодильники, пылесосы, стиральные машины, запасные части к ним и к швейным машинам, радиоприемникам и патефонам, типовая и оригинальная мебель, чугунная, эмалированная и фарфоро-фаянсовая посуда, скобяные изделия, детские игрушки, стройматериалы, продукты питания и многие другие товары. Кроме того, немало артелей занимались бытовым обслуживанием населения: пошивом и ремонтом одежды и обуви, держали химчистки, прачечные, парикмахерские и фотоателье, осуществляли транспортные, погрузочно-разгрузочные и иные сервисные работы. Причем их доля в производстве разных видов продукции и услуг в отдельных регионах страны достигала 60–80%, а подавляющее большинство артелей (почти 78%) было сосредоточено в производственной сфере, и в целом по стране именно они производили 100% детских игрушек, 40% мебели, 40% верхнего трикотажа, 35% швейных изделий, 35% обуви и т.д. При этом, если в каком-то регионе или городе возникала нехватка того или иного вида потребительской продукции, то не надо было ждать корректировки государственного плана, поскольку артели сами отслеживали спрос и предложение и очень оперативно реагировали на рыночную конъюнктуру.

При этом государственные органы планомерно продолжали реализацию программы технико-технологического оснащения артельного производства. Только за 1950–1955 годы количество машинного оборудования в артелях выросло с 380 до 642 тыс. единиц, и к концу V пятилетки его доля в артельных производственных фондах составила 34%. Параллельно как составная часть «развертывающейся спирали» начинает работать государственная система технологического развития артельного производства, где к тому времени уже функционируют 100 конструкторских бюро, 22 экспериментальные лаборатории, 2 научно-исследовательских института, 21 средне-специальное учебное заведение и Высшая школа промысловой кооперации, где успешно готовили мастеров, технологов, инженеров, конструкторов и руководящих работников.

Кроме того, в довоенный период начинают создаваться координирующие органы промкооперации на разных уровнях. Первоначально возникают областные и краевые советы артелей, на которые одновременно возлагаются функции контроля и развития артельного производства, их организационное и хозяйственное обеспечение, в том числе снабжение сырьем, инструментами, ведение бухгалтерского учета, расчетно-кассового и транспортного обслуживания и защиты их интересов перед госорганами. Затем во всех союзных республиках создаются аналогичные республиканские советы, в обязанность которых входит ведение всей организационной работы, перспективное планирование и представление интересов промкооперации в местных и центральных органах власти. Наконец 10 августа 1933 года СНК СССР утверждает Положение «О Всесоюзном совете промысловой кооперации (Всекопромсовете)», который выполняет на общесоюзном уровне функции учета, оргработы, планирования и представительства промысловой кооперации перед правительственными структурами («по кредитованию, по фондам снабжения, по защите законных прав артелей»). При этом избранный глава Всекопромсовета по своему статусу приравнивался к союзному наркому.

Правда, после окончания войны при реорганизации правительства этот всесоюзный орган был ликвидирован и его функционал возложен на Главное управление по делам промысловой и потребительской кооперации при Совете Министров СССР, которое было создано Постановлением правительства 9 ноября 1946 года[115]. В составе этого органа были созданы организационное и контрольное управления, управление делами, а также отделы по организации кооперативной торговли, финансов, заготовок, кадров, общий отдел, планово-экономический, производственно-технический, юридический и секретный отделы. Кроме того, на местах создавались аппараты старших инспекторов, на которых возлагались выполнение инспекционных и ревизионных функций, проверка исполнения решений партии и правительства, плановых заданий, борьба с хищениями и злоупотреблениями в среде региональной кооперации и т.д. Видимо, именно по этой причине первым главой этого ведомства был назначен бывший первый зам. наркома финансов, а затем нарком госконтроля СССР Василий Федорович Попов. Правда, уже в конце марта 1948 года он перешел на должность председателя Правления Госбанка СССР, а новым главой Главукоопа стал легендарный первый секретарь Сталинградского обкома и горкома партии Алексей Семенович Чуянов, проработавший на этом посту чуть более двух лет, до ликвидации этого органа.

По мнению ряда авторов (И. А. Чуднов, В. В. Аксарин[116]), широкие полномочия, данные правительством Главукоопу, сделали его «министерством по делам кооперации» со всеми вытекающими отсюда последствиями «для уставной жизни всех организаций, сохранивших кооперативные принципы лишь в своем названии». И, вероятно, именно поэтому это ведомство было вскоре упразднено. Более того, ряд авторов (П.Г. Назаров, А. А. Пасс[117]) уверяют, что решение о ликвидации Главукоопа находилось «в русле общего курса, проводимого И. В. Сталиным в послевоенный период и направленного на восстановление «демократических процедур» в партии, комсомоле, профсоюзах», и не последняя роль «в возрождении выборных кооперативных органов и коллективистских начал в деятельности артелей принадлежит А. И. Микояну», который, будучи зампредом Совета Министров СССР, «неформально курировал эту сферу».

14 июля 1950 года вышло очередное Постановление Совета Министров СССР «Об организационной перестройке и укреплении кооперативных основ», в соответствии с которым Главукооп прекратил свое существование, а институт старших инспекторов был упразднен[118]. Отныне руководство общесоюзной потребкооперации перешло в ведение Центрального союза потребительских обществ (Центросоюза), а промысловая кооперация — к Центральному совету промысловой кооперации (Центропромсовету). Параллельно с воссозданием общественных руководящих органов государство взяло курс на дальнейшее укрепление материальной базы промкооперации и увеличение ее производственных фондов, общая стоимость которых к концу V пятилетки достигла 6 млрд. 850 млн. руб. Всего же за эту пятилетку общий объем капитальных вложений в промкооперацию увеличился вдвое и составил более 4 млрд. 166 млн. руб., что позволило ввести в строй 588 новых производственных предприятий и мастерских промысловой кооперации. Всего же к концу 1955 года в промысловой кооперации работало более 114 тыс. предприятий и мастерских и более 150 тыс. кустарей, то есть совокупно в этой сфере общественного производства функционировало 264 тыс. артелей и кустарных мастерских, где работало свыше 2 млн. человек[119].

6) Мифология бесноватых антисталинистов

а) Миф про «экономику ГУЛАГа»

Как известно, еще в эпоху горбачевской перестройки в отечественной историографии утвердился устойчивый и предельно лживый миф о том, что ведущим хозяйственным ведомством страны в сталинскую эпоху было Министерство внутренних дел СССР, в системе которого функционировал тот самый ужасный ГУЛАГ — Главное Управление лагерей — «государство в государстве», которое в послевоенный период поочередно возглавляли генералы В. Г. Наседкин, Г. П. Добрынин и И. И. Долгих. В создании этого мифа самое активное участие приняли не только хорошо известные западные русофобы и антисоветчики типа Р. Конквеста, П. Грегори и Г. Алексопулоса, но и целый сонм их доморощенных подпевал: А. Н. Яковлев, С. В. Мироненко, О. В. Хлевнюк, А. И. Кокурин, Ю. Н. Моруков, Ю. Н. Богданов, Г. М. Иванова и многие другие[120], которые буквально лезли из кожи вон, чтобы убедить своих читателей, что все «великие стройки коммунизма возводились руками заключенных», сооружавших в нечеловеческих условиях все крупнейшие объекты металлургической, энергетической и атомной промышленности, железнодорожного транспорта и других отраслей. А своеобразной «вишенкой на торте» в многолетнем промывании мозгов и сознательном извращении советской истории стал сборник «Феномен ГУЛАГа. Интерпретации, сравнения, исторический контекст», выпущенный по итогам конференции, прошедшей в Джорджтаунском университете в 2013 году[121].

Дабы не утомлять досточтимого читателя всем набором штампов патентованных антисталинистов, мы ограничимся лишь самыми характерными и предельно лживыми из них. Так, в своей статье «Гулаг — не-Гулаг. Взаимодействие единого» все тот же О. В. Хлевнюк дословно пишет следующее: «Гулаг стал важнейшим фактором развития советской системы», лучше всего изученной «на примере интенсивной экспансии экономики принудительного труда. Многочисленные данные позволяют рассматривать включенность экономики Гулага в советскую экономическую систему как абсолютную, а не фрагментарную. Иначе говоря, лагерный принудительный труд не представлял собой изолированный сектор советской экономики, а был встроен в нее как важнейший и необходимый элемент. Накануне смерти Сталина Министерство внутренних дел СССР являлось крупнейшим строительным ведомством. Оно осваивало не менее 10% общесоюзных капитальных вложений. По многим важнейшим видам промышленной продукции экономика МВД занимала лидирующие или исключительные позиции. После войны МВД сосредоточило в своих руках всю добычу золота, серебра, платины, кобальта… обеспечивало производство примерно 70% олова и трети никеля и т. д…Такие масштабы экономики Гулага свидетельствовали о том, что она неизбежно была тесно связана с экономикой не-Гулага. Между ними происходил постоянный обмен ресурсами. Наличие значительных контингентов подневольных рабочих поддерживало мобилизационный характер советской экономики. Правительство и отраслевые министерства постоянно обращались к заключенным как к ресурсу для решения срочных задач в неблагоприятных условиях. Наличие такого ресурса позволяло игнорировать экономические стимулы развития, способствовало распространению чрезвычайных командно-административных методов управления».

Не менее «красноречив» в своих больных фантазиях и американский советолог Г. Алексопулос, который в статье «Истребительно-трудовые лагеря. Переосмысление игры слов Солженицына» разразился таким словесным поносом: «В отличие от лагерей при В. И. Ленине или Л. И. Брежневе, сталинский ГУЛАГ являлся во многих отношениях не столько системой концентрационных лагерей, сколько системой принудительного труда, и не столько тюремной системой, сколько системой рабства… Рассматривая режим эксплуатации человека в сталинских лагерях, можно заметить, что ГУЛАГ напоминает собой систему рабства Нового Света со всей его рутинной дегуманизацией и узаконенным насилием. В годы сталинского правления тотальная эксплуатация труда заключенных являлась одной из основных функций ГУЛАГа. Как пояснял О. В. Хлевнюк, «для руководителей, не озабоченных нравственностью, преимущества принудительного труда были неоспоримы. Эксплуатация заключенных являлась естественным элементом экономической системы, направленной на экстенсивный рост любой ценой… Возможности этой неограниченной эксплуатации, включая и гибель самих рабочих, высоко ценились высшими политическими руководителями и хозяйственниками». После 1947 года ГУЛАГ значительно расширился и в годы, предшествующие смерти Сталина в 1953 году, достиг своего апогея во многих аспектах. Численность заключенных резко возросла, и МВД взяло на себя новые, более серьезные экономические задачи. В последние годы сталинского правления число заключенных ГУЛАГа почти удвоилось и составило около 2,5 млн. человек. Эксплуатация человека — безжалостная, карательная и все более жестокая — была определяющей чертой сталинского ГУЛАГа. Как только мы начинаем рассматривать ГУЛАГ через призму физической эксплуатации, сразу становится очевидной его преднамеренно смертоносная сущность. В сталинском ГУЛАГе заключенные должны были работать до полного истощения. В то время как нацистские лагеря смерти стремились к полному уничтожению, сталинские трудовые лагеря предназначались для полной физической эксплуатации».

Не вдаваясь в бессмысленную полемику с патентованными антисталинистами всех мастей, подчеркнем лишь несколько важных аспектов. Во-первых, как справедливо указали ряд современных авторов[122], несмотря на море откровенно ангажированных публикаций, «экономические проблемы принудительного труда в эпоху сталинизма освещены в трудах историков весьма поверхностно»; во-вторых, в общем количестве экономически активного, то есть трудоспособного, населения страны доля заключенных и так называемых спецпоселенцев во всей совокупности, включая осужденных убийц, насильников, бандитов, воров и мошенников, составляла, по разным оценкам от 3–4% (Д. Байрау) до 1,65% (А. С. Галушка); в-третьих, труд заключенных и спецпоселенцев вообще не использовался в таких важнейших сферах экономики, как электроэнергетика, машиностроение, топливная промышленность и транспорт. Относительно широко он применялся в ряде отраслей только там, где применение вольнонаемного труда было затруднено из-за особой дороговизны расходов на оплату труда и создание привычных бытовых условий для рабочих и инженерных кадров, например в цветной металлургии, в лесной промышленности, в железнодорожном и гидротехническом строительстве в ряде регионов страны; в-четвертых, подневольный труд был убыточен с экономической точки зрения и вносил отрицательный вклад в экономический рост, поскольку затраты на содержание системы подневольного труда были куда больше ее вклада в экономику страны, что признавали даже ряд известных антисталинистов[123]. А раз так, то в таком случае их главный тезис «об экономике ГУЛАГа» рушится как карточный домик под напором неопровержимых фактов: именно в сталинскую эпоху среднегодовые темпы роста советской экономики составляли 13,8%, и до сих пор никто и никогда не достигал подобных огромных темпов экономического роста, реальная заработная плата рабочих, инженеров и служащих выросла в 4 раза, рост вкладов населения в сберкассах — в 5 раз, реальные доходы рабочих выросли в 6 раз, а крестьян-колхозников — в 6,5 раза и т.д.[124]

И последнее. То, что О.В.Хлевнюк, Г. Алексопулос и подобные им «специалисты» безбожно лгут, подтверждают многие архивные документы, в том числе опубликованные их же «либеральным Генштабом» — яковлевским фондом «Демократия». В качестве всего лишь одного примера их беспардонной лжи мы возьмем историю создания Волго-Донского судоходного канала и Цимлянского гидроузла, начатых по Постановлению Совета Министров СССР, подписанному И.В. Сталиным 27 декабря 1950 года[125]. Как известно, эти грандиозные сооружения, возводившиеся и трудом заключенных ряда ИТК под руководством крупнейшего советского гидролога академика С. Я. Жука и при кураторстве двух заместителей главы союзного МВД (сначала генерал-лейтенанта В. С. Рясного, а затем генерал-полковника И. А. Серова), сооружались в крайне сжатые сроки[126]. В связи с этим обстоятельством еще до окончания строительства 25 апреля 1952 года министр внутренних дел генерал-полковник С. Н. Круглов направил на имя Л. П. Берии служебную записку, на основании которой уже 15 мая того же года вышло Постановление Совета Министров № 2301-875с «О снижении наказания и досрочном освобождении заключенных, особо отличившихся на строительстве Волго-Донского водного пути», в соответствии с которым 474 осужденных были освобождены условно-досрочно, а 110 — значительно снижены сроки заключения. Затем, уже после ввода этих объектов в строй, 11 августа того же 1952 года С. Н. Круглов и И. А. Серов направили в Бюро Президиума Совета Министров СССР новую записку, где было сказано, что «в огромном своем большинстве заключенные проявили сознательное отношение к труду, активно участвовали в рационализаторских мероприятиях» и «перевыполняли нормы выработки» на 120–200%, многие из них «показали образцы трудовой доблести» и «своим самоотверженным трудом в значительной степени искупили свою вину за совершенные преступления и твердо вступили на путь исправления, чтобы вновь стать полезными участниками социалистического строительства». В связи с этим авторы записки попросили руководство страны рассмотреть следующие предложения МВД СССР:

«1. За самоотверженную работу на строительстве судоходного канала имени В. И. Ленина, Цимлянского гидроузла и оросительных сооружений первой очереди в Ростовской области:

а) произвести досрочное освобождение 15 тысяч заключенных, из них 7 тысяч женщин. Представить из этого количества к награждению орденами и медалями 3 тысячи заключенных, из них 1000 женщин, проявивших себя наиболее активно на строительстве Волго-Дона;

б) произвести снижение сроков наказания в зависимости от характера преступления и от результатов выполненных работ 35 тысяч заключенных, из них пяти тысячам женщин. Сроки наказания сократить от одного года до пяти лет.

2. Персональный состав заключенных, подлежащих досрочному освобождению и снижению сроков наказания, рассмотреть и утвердить на коллегии МВД СССР с участием Генерального Прокурора СССР.

3. В целях лучшего использования досрочно освобождаемых заключенных, получивших квалификацию на строительстве гидротехнических сооружений Волго-Дона, разрешить МВД СССР провести работу по привлечению их к строительству других гидротехнических сооружений, осуществляемых МВД, в качестве вольнонаемных рабочих»[127].

Все эти предложения были одобрены, и 18 августа 1952 года вышло Постановление Совета Министров СССР № 3790-1513с «О льготах заключенным, отличившимся на строительстве Волго-Донского судоходного канала имени В. И. Ленина». А ровно через месяц, 19 сентября, вышел и Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении «за особо выдающиеся заслуги и самоотверженную работу по строительству и вводу в эксплуатацию Волго-Донского судоходного канала имени В. И. Ленина» орденами и медалями 6323 участников этого строительства. Из них 12 человек были удостоены звания Героя Социалистического Труда, 122 человека награждены орденом Ленина, 661 человек (в том числе 16 бывших зеков) — орденом Трудового Красного Знамени, 295 человек — орденом Красной Звезды, 964 человека (в том числе 120 бывших зеков) — орденом «Знак Почета», 2229 человек (в том числе 1433 бывших зека) — медалью «За трудовую доблесть» и 2052 человека (в том числе 1432 бывших зека) — медалью «За трудовое отличие»[128].

б) О германских репарациях

Что касается внешних источников мощного экономического роста в послевоенный период, то большинство авторов традиционно называют репарации с поверженной Германии. Более того, целый ряд авторов (А. З. Ваксер, М. И. Семиряга, Г. И. Ханин, Г. Ф. Гарипов) уверены, что именно они не только сыграли важную роль в восстановлении советской экономики и обеспечили чуть ли не 50% поставок всего объема новейших технологий и добротного промышленного оборудования и станков для восстанавливаемых и вновь возводимых заводов, фабрик, шахт, рудников и электростанций, но и реально подтолкнули научно-технический прогресс в народном хозяйстве нашей страны[129].

Надо напомнить, что еще в марте 1942 года при ГКО были созданы две комиссии по сбору трофейного имущества и вооружения во главе с маршалом С. М. Буденным и по сбору черных и цветных металлов во главе с Н. М. Шверником. Тогда же при штабе Тыла РККА создали Управление по сбору и использованию трофейного имущества, вооружения и металлолома, главой которого был назначен генерал-майор Ф. И. Вахитов. Затем в марте 1943 года вместо этих комиссий был создан Трофейный комитет при ГКО во главе с маршалом К. Е. Ворошиловым и сформированы трофейные войска, которые до окончания войны собрали на полях былых сражений более 24,6 тыс. танков и САУ, 68 тыс. орудий, 30 тыс. минометов, 50 тыс. автомашин и другого ценного военного имущества[130].

Между тем в конце июля 1943 года была создана Комиссия по репарациям, главой которой был назначен бывший советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский, ставший заместителем наркома иностранных дел СССР. Позднее в своих мемуарах он так описал свой разговор с В. М. Молотовым по поводу нового места работы: «Вам будет поручена проблема репараций. Вы станете во главе специальной комиссии по этому вопросу… и вместе с комиссией подготовите программу репарационных требований, которые СССР выдвинет на мирной конференции»[131]. Вплоть до начала Ялтинской конференции во второй половине 1944 года Комиссия И. М. Майского разработала ряд подробных проектов «экономического разоружения Германии», которые содержались в трех «Записках» на имя В. М. Молотова от 28 июля и 29 августа «Основные линии репарационной программы СССР» («Записки» № 1 и 2) и от 11 декабря «Какую цифру репарационных требований следует выдвигать Советскому Союзу?» («Записка» № 3)[132]. Так, в последнем документе было прямо указано: поскольку в настоящий момент масштаб национального богатства Германии составляет 90 млрд. долл. против 125 млрд. долл. перед войной, то Москва «вправе требовать 10, а лучше — 12 млрд. долл.» Однако И. В. Сталин первоначально не согласился с данной суммой и по соображениям «большой политики» произвольно сократил ее до 5 млрд. долл. Правда, после личной встречи с И. М. Майским, прошедшей 25 января 1945 года, И. В. Сталин и В. М. Молотов приняли его предложения[133]. Более того, по поручению В. М. Молотова к началу работы Ялтинской конференции тот подготовил «Формулу по репарациям с Германии», где были перечислены основные формы репараций, в том числе трудовая повинность 5 млн. немецких военнопленных и демонтаж 75% германской тяжелой промышленности. Хотя и эта «Формула», как, впрочем, и все другие разработки Комиссии И. М. Майского, так и не была утверждена руководством страны. Впрочем, это не удивительно, так как в своем дневнике И. М. Майский, уже находясь в Ялте, записал: «Сталин еще не видел моей «Формулы». Да и сам Молотов при мне начал было читать, но на половине не дочитал».

Впервые сумма германских репараций в пользу Советского Союза была публично озвучена 5 февраля 1945 года, во второй день работы Ялтинской конференции, устами И.М. Майского, получившего добро от самого И. В. Сталина. В своем выступлении он изложил основные положения советской программы репараций, которая определяла их общую сумму в размере 10 млрд. долл. и предполагала их взимание «натурой» путем единовременного изъятия ценного промышленного оборудования и товарных поставок германской продукции на протяжении 10 лет, а также создание в Москве Межсоюзной репарационной комиссии. Не без сложностей, прежде всего со стороны У. Черчилля, это предложение было принято американской стороной и отражено в Протоколе, подписанном по итогам работы Ялтинской конференции[134].

Надо сказать, что столь скромная сумма репараций всегда вызывала вопросы у многих исследователей, в частности у того же М. И. Семиряги, которые недоумевали, из каких же расчетов исходил И. М. Майский, рекомендовавший И. В. Сталину именно эту сумму репараций. Хотя в своих мемуарах тогдашний заместитель Г. К. Жукова по вопросам экономики в аппарате Главноначальствующего СВАГ К. И. Коваль писал, что из личной беседы с И. М. Майским, которая состоялась в начале мая 1945 года, перед его отъездом в Берлин, он узнал, что, по его оценкам, материальные потери Советского Союза исчисляются в 128 млрд. долл. и «запрошенные 10 млрд. составляют 1/12 ущерба», нанесенного нашей стране во время войны[135].

Тем временем в апреле 1945 года взамен Трофейного комитета был создан Особый комитет при ГКО во главе с Г. М. Маленковым, в состав которого вошли председатель Госплана СССР Н. А. Вознесенский, заместитель наркома обороны СССР генерал армии Н. А. Булганин, начальник Главного управления тыла РККА генерал армии А. В. Хрулев, начальник Управления трофейного вооружения генерал-лейтенант Ф. И. Вахитов и ряд других официальных лиц. Причем все тот же М. И. Семиряга, ссылаясь на мемуары К. И. Коваля, утверждал, что «ОК проводил свою работу через административный отдел ЦК ВКП(б), возглавлявшийся тогда генералом Н. Г. Жуковым». Но дело в том, что, во-первых, Административный отдел ЦК ВКП(б) был создан только в июле 1948 года, а во-вторых, генерал-майор Николай Геннадьевич Жуков тогда работал в Управлении кадров ЦК ВКП(б) и по совместительству был помощником Г. М. Маленкова в Особом комитете и его уполномоченным по Германии, а не главой не существовавшего в то время отдела ЦК[136]. Главной задачей этого комитета стала координация всех работ по демонтажу наиболее ценных, прежде всего военных, предприятий, однако так, чтобы от реализации данной программы «не слишком страдали трудящиеся» освобожденной Германии и чтобы ее реализация не «вызывала новых политических и экономических потрясений».

Как явствует из архивных документов, еще до создания Межсоюзной репарационной комиссии (МРК) к началу июля 1945 года по указанию ОК при ГКО было вывезено или подготовлено к вывозу в СССР около 4 млн. тонн промышленного оборудования на общую сумму около 1480 млрд. долл. Однако вскоре эта работа была приостановлена, поскольку союзники стали всячески тормозить работу МРК, впервые созванную только в конце июня того же года. И. М. Майский и М. З. Сабуров — советские представители в МРК — так и не смогли добиться одобрения советских предложений. А на Потсдамской конференции И. В. Сталин и В. М. Молотов вообще вынуждены были пойти на уступки союзникам, так как итоговый Протокол от 1 августа 1945 года содержал следующую информацию: общая сумма всех репараций так и не была определена; был закреплен зональный принцип получения репараций с оговоркой, что СССР мог рассчитывать на получение 15% промышленного оборудования из западных зон, но только в обмен на поставки продовольствия и сырья из советской зоны; был также закреплен отказ СССР от акций германских предприятий в западных зонах, от германских заграничных активов и от претензий на захваченное союзниками немецкое золото[137].

Указанные обстоятельства стали причиной того, что в зарубежной и отечественной историографии до сих пор не утихает спор о сумме советской части репараций[138]. Так, зарубежные авторы дают совершенно фантастические цифры от 16,3 (Г. Колер, И. Фишер) до 14 млрд. долл. (Р. Карлш); В. Ю. Катасонов, ссылаясь на своего учителя по МГИМО известного советского экономиста профессора Н. Н. Любимова, уверяет, что общая сумма репараций составила мизерный объем, эквивалентный лишь 3% от того гигантского ущерба в 357 млрд. долл., который был нанесен нашей стране в годы войны, то есть тех самых 10 млрд. долл., на которых изначально настаивала советская сторона в Ялте и Потсдаме; Д. В. Суржик утверждает, что «мы получили с немцев в общей сложности порядка 6,8 млрд. долл.»; а А. А. Данилов и А. В. Пыжиков говорят, что из-за разного рода препятствий, чинимых бывшими союзниками, из согласованных 10 млрд. мы получили меньше половины — порядка 4,3 млрд. долл.; наконец, П. Н. Кнышевский, не подвергая сомнению правомочность и справедливость взимания германских репараций советской стороной, тут же глаголет о «неоднозначности действий советского правительства в нравственном, политическом и социально-экономическом отношениях» и утверждает, что «установить общий денежный размер германских репараций не представляется возможным», так как большая их часть шла в виде демонтированного промышленного оборудования и поставок готовой продукции с германских предприятий.

Между тем в Российском государственном архиве экономики хранится докладная записка главы Межведомственной комиссии начальника ЦСУ СССР В.Н. Старовского на имя В. М. Молотова от 26 марта 1948 года, где было дословно указано, что общая стоимость репарационных изъятий с августа 1945 по январь 1948 года составляла 3 млрд. долл., в том числе:

— вывезенное из советской зоны оборудование и материалы — 1,065 млрд. долл.;

— оборудование и материалы, вывезенные из западных зон, — 22,3 млн. долл.;

— стоимость предприятий, переданных САО в Германии, — 566,0 млн. долл.;

— репарации из текущего производства, — 603,4 млн. долл.;

— германские активы за границей, перешедшие к СССР, — 405,4 млн. долл.;

— подвижной состав ж/дорог, морского и речного флотов — 127,4 млн. долл.;

— патенты — 210,5 млн. долл.[139]

Правда, спустя почти два года, то есть к январю 1950 года, стоимость репарационных изъятий, рассчитанная по методу сотрудников той же Комиссии В. Н. Старовского, была существенно откорректирована как по стоимости целого ряда позиций, так и по общей сумме, которая возросла до 3,344 млрд. долл.

Кроме того, в Архиве внешней политики РФ хранится служебная записка, в которой содержатся конкретные цифры демонтированного оборудования и ликвидированных военных и военно-промышленных объектов в советской зоне оккупации на 1 июля 1948 года, когда по решению Московской сессии СМИД этот процесс был в целом завершен. Согласно ей, демонтаж основного оборудования был произведен на 3474 объектах, где было изъято и вывезено в СССР 1118 тыс. единиц указанного оборудования, в том числе 339 тыс. металлорежущих станков, 202 тыс. электромоторов, 44 тыс. кузнечных пресса и молота, 9350 силовых трансформаторов и иного ценного промышленного оборудования[140]. При этом особое внимание было уделено демонтажу предприятий военно-промышленного комплекса. Так, за два года из 1250 крупных военных заводов было демонтировано 449 предприятий, в том числе 137 авиационных, 108 оружейных, 62 автомобильных и 18 танковых заводов. Кроме того, в эти же сроки по репарациям в Советский Союз было отправлено 554 тыс. голов лошадей, 541 тыс. голов крупного рогатого скота и 246 тыс. голов овец и свиней.

Правда, уже через год после образования ГДР высшее советское руководство сочло политически целесообразным постепенно сокращать репарации из советской зоны, и по его подсказке в начале мая 1950 года Политбюро ЦК СЕПГ обратилось к Москве с просьбой «об уменьшении репарационных обязательств, установленных для Германии по соглашениям в Ялте и Потсдаме»[141]. За подписью главы правительства ГДР Отто Гротеволя на имя И. В. Сталина было направлено соответствующее послание, а уже 15 мая 1950 года министр иностранных дел А. Я. Вышинский информировал Берлин, что «по согласованию с Польшей такое решение принято» и оставшаяся к выплате сумма репарационных платежей сокращена на 50%, то есть до 3,171 млрд. долл., а ее выплата товарами продлена до 1965 года.

И последнее. Целый ряд авторов, в частности профессор Г. И. Ханин, полагают, что не последнюю роль в быстром восстановлении и развитии промышленного потенциала страны сыграли не только сами репарации, но и: а) заимствование и творческая переработка новейших европейских технологий посредством вывоза технической документации с территории Германии; б) копирование лучших образцов американской техники, полученной по ленд-лизу; в) научно-промышленный шпионаж и, наконец, г) быстрое создание собственных научных школ и резкий рост квалификации рабочих, инженерных и управленческих кадров. При этом он особо подчеркивал, что «в этом, конечно, нет ничего позорного», более того, «это можно даже считать» достижением, если вспомнить, «что японская промышленность многие годы развивалась именно на заимствованной технике и технологии»[142].

в) О СЭВе и МЭСе

Конечно, говоря о советской экономике послевоенного времени мы не можем оставить без внимания вопрос об истории создания легендарного СЭВ — Совета экономической взаимопомощи стран социалистического лагеря, вокруг которого также возникла целая мифология. Между тем именно создание СЭВ, ставшего реальной альтернативой «Плану Маршалла», позволило всем странам «народной демократии» не только выйти из затяжного экономического кризиса, вызванного послевоенной разрухой и сменой буржуазных политических режимов, но и довольно быстро создать общий товарный рынок и проводить согласованную финансовую, промышленную, таможенную и торговую политику в этом ключевом регионе мира.

Надо сказать, что в отечественной историографии до сих нет единства мнений в том, кто же стал инициатором создания СЭВ. Одни авторы (И. И. Орлик, О. Н. Широков) утверждают, что еще в начале сентября 1947 года два руководителя Болгарии — Георгий Димитров и Васил Коларов — направили в Москву приватное послание, где поведали о том, что все лидеры восточноевропейских держав считают целесообразным провести под эгидой Москвы «специальную конференцию для выработки долгосрочных планов их экономических связей и согласования развития, то есть перейти к более высокой ступени экономического сотрудничества»[143]. А их оппоненты (Л. Н. Нежинский, Л. Я. Гибианский, А. Цвасс) уверяют в том, что только на рубеже 1948–1949 годов, то есть в самый разгар советско-югославского конфликта, Кремль впервые решил пойти на формирование коллективной межгосударственной структуры в рамках советского блока, получившего название Совета экономической взаимопомощи[144]. Причем, как считает Л. Я. Гибианский, это решение не столько было связано с отказом советской стороны и стран «народных демократий» от участия в реализации «Плана Маршалла», сколько стало своеобразной реакцией Москвы на известные шаги Белграда и Софии к созданию Балканской федерации и заключения «таможенной унии», предпринятые И. Броз Тито и Г. М. Димитровым без согласия советской стороны во второй половине 1947 года. Поэтому не исключено, что само это послание было «подсказано» именно Москвой.

Как теперь стало известно, вопрос о создании СЭВ, который в первоначальном проекте фигурировал под названием Координационный совет, и созыв Учредительного совещания из представителей СССР, Чехословакии, Польши, Венгрии, Румынии и Болгарии был оформлен 23 декабря 1948 года строго секретным решением Политбюро ЦК ВКП(б) «Об экономических отношениях между СССР и странами народной демократии», в котором содержались следующие пункты: «1) созвать в Москве 5-го января 1949 года закрытое совещание представителей правительств СССР, Румынии, Венгрии, Болгарии, Польши и Чехословакии для установления тесных экономических отношений между СССР и странами народной демократии. Считать желательным, чтобы на этом совещании от каждой страны участвовало по два представителя… из числа членов Политбюро ЦК коммунистических (рабочих) партий; 2) поручить МИД СССР информировать соответствующие правительства относительно пункта 1-го настоящего решения с указанием, что совещание созывается по инициативе правительства СССР и Румынии; 3) внести на обсуждение указанного совещания от имени СССР и Румынии проект решения об основах тесного экономического сотрудничества СССР и стран новой демократии; 4) представителями СССР на совещании назначить т.т. Молотова и Микояна»[145].

При этом в специальном Приложении к этому решению были четко указаны и основные факторы, обусловившие создание такого Координационного совета социалистических государств:

«1) Отсутствие постоянных связей по согласованию экономической политики стран народной демократии и СССР в их торговых отношениях с другими государствами наносит ущерб экономическим интересам этих стран и объективно помогает Соединенным Штатам и Англии использовать в своих интересах указанную несогласованность действий стран народной демократии и СССР. Это особенно выявляется в настоящее время, когда США, используя «план Маршалла», оказывают влияние на экономическую политику стран Западной Европы, направляя ее против интересов СССР и стран новой демократии.

2) Отсутствие координации экономической деятельности стран новой демократии и СССР сказывается также и на развитии важнейших отраслей хозяйства этих стран, создавая ненужный параллелизм в развитии отдельных отраслей промышленности.

3) Установление тесных экономических связей между странами народной демократии и Советским Союзом и, в частности, их координированные выступления на внешнем рынке и поддержание между ними постоянных связей по согласованию экономической деятельности будет содействовать успешному строительству социализма в странах народной демократии и делу укрепления всего демократического лагеря.

4) Для осуществления указанных целей создается постоянный Координационный Совет из представителей всех заинтересованных стран — участников Совета на основах равноправного представительства.

5) Основными задачами такого Координационного Совета будут: а) разработка планов экономических связей между странами народной демократии и СССР, а также необходимое согласование хозяйственных планов участвующих стран; б) согласование импортно-экспортных планов; в) наблюдение за выполнением намеченных планов экономического сотрудничества».

Кроме того, тем же решением Министерству иностранных дел СССР было поручено разослать соответствующие приглашения для участия в совещании правительствам перечисленных «народных демократий» с указанием, что это совещание созывается по инициативе правительств СССР и Румынии. Судя по аннотированной описи шифровок, которыми в сентябре-ноябре 1948 года обменивался И. В. Сталин, тогда отдыхавший на Кавказе, с оставшимися на хозяйстве в Москве В. М. Молотовым, Г. М. Маленковым и Л.П. Берией, от румынской стороны через советского посла в Бухаресте Сергея Ивановича Кавтарадзе поступило предложение о создании «экономического блока», состоящего из СССР и восточноевропейских держав. Причем это предложение нашему послу направил один из наиболее влиятельных членов Политбюро, секретарь ЦК РРП и министр финансов Василе Лука.

А уже в начале января 1949 года В. М. Молотов шифротелеграммой, согласованной с самим И. В. Сталиным, уполномочил С. И. Кавтарадзе ответить В. Луке, что «московские друзья» в принципе не возражают против установления более тесных экономических связей между СССР и всеми странами «народной демократии», однако выражение «экономический блок» требует, конечно, разъяснений. При этом, как утверждают ряд авторов (К. Каплан[146]), подобные идеи тогда высказывались и рядом членов чехословацкого руководства. Насколько можно понять, лидеров советского лагеря подталкивали к этому решению как политико-идеологические ориентиры, которым они следовали точь-в-точь, и стремление продемонстрировать Москве свою самую твердую приверженность «советскому блоку», так и сугубо экономическая заинтересованность в получении ими надежных и дешевых источников ценного и дефицитного сырья, энергетических ресурсов, разного промышленного оборудования, продовольственной, финансовой, технико-технологической, хозяйственно-организационной, кадровой и другой помощи. Хотя даже независимо от того факта, откуда исходило стремление к созданию СЭВ, совершенно очевидно, что решение об этом было принято в силу собственной заинтересованности высшего советского руководства в образовании такой межгосударственной структуры.

Как уже было сказано в проекте отдельного Приложения «О тесном экономическом сотрудничестве СССР и стран народной демократии», в качестве основной задачи фигурировала разработка реальных планов экономических связей между странами — участницами СЭВ и согласование их хозяйственных и экспортно-импортных планов. Принимая во внимание реальную иерархию отношений Москвы со всеми братскими режимами восточноевропейских держав, речь, по сути, шла о создании управляемого и подконтрольного Москве механизма координации и контроля наиболее важных параметров как внутриэкономического развития всех братских режимов, так и их внешнеэкономических связей внутри и вне «социалистического лагеря». Поэтому уже на самом совещании, о чем мы скажем чуть ниже, заранее принятые решения были дополнены рядом других задач, более важных и нужных с точки зрения практических хозяйственных интересов самих стран — участниц СЭВ, которые были внесены их представителями. В данном случае речь шла о согласовании планов развития транспортной инфраструктуры, транзитных перевозок, разработки важных вопросов многостороннего клиринга и валютных курсов, мероприятий по научно-техническому сотрудничеству, мер помощи при возникновении различных стихийных бедствий или дискриминационных санкций со стороны капиталистических держав и т.д. При этом, как подчеркивают целый ряд историков, несмотря на то что по личному указанию И. В. Сталина в заключительную резолюцию Учредительного совещания было внесено отдельное положение о том, что «СЭВ является открытой организацией, в которую могут вступить и другие страны Европы», желающие участвовать в экономическом сотрудничестве государств — учредителей СЭВ, по факту этот межгосударственный орган с самого начала учреждался как «предельно замкнутая экономическая структура только стран социалистического лагеря, подчиненная политическим блоковым целям и интересам»[147].

Как утверждают ряд авторов (Л. Я. Гибианский, К. Каплан[148]), в начале января 1949 года на вечерней встрече в кремлевском кабинете И. В. Сталина, а затем на официальном банкете, где присутствовали Вячеслав Молотов, Георгий Маленков, Анастас Микоян, министр иностранных дел НРБ Васил Коларов, председатель Госплана НРБ Добри Терпешев, министр внутренних дел НРБ Антон Югов, министр финансов ВНР Эрне Гере, министр обороны ВНР Михай Фаркаш, председатель Госплана ПНР Хилари Минц, министр финансов ПНР Эдуард Шир, Генеральный секретарь ЦК РРП Георге Георгиу-Деж, секретарь ЦК РРП и министр финансов PHP Василе Лука, Генеральный секретарь ЦК КПЧ Рудольф Сланский, председатель Госплана ЧССР Вацлав Грегор и посол ЧССР Богуслав Лаштовичка, И. В. Сталин стал активно развивать идею о том, что «значение СЭВ будет определяться тем, что объединенные в нем страны смогут совместными усилиями развить чрезвычайно мощное производство сырьевых ресурсов» для промышленности и энергетики, то есть «угля, хлопка, каучука и цветных металлов», в результате чего «СССР и страны «народных демократий» станут сырьевой базой для всех остальных европейских государств». Тем самым, по мнению вождя, в Западной Европе будут подорваны роль США и Великобритании как основных поставщиков сырья и, следовательно, их общее влияние на ситуацию в странах Западной Европы, что может «привести к радикальному изменению соотношения сил и зарождению там революционных ситуаций».

При этом тот же Л. Я. Гибианский говорит о том, что в независимости от того, была ли эта идея химерой или же нет, совершенно очевидно, что если советский лидер излагал ее всерьез, то речь шла о плане, носившем «ярко выраженный политический, блоково-конфронтационный смысл», который «в любом случае ориентировал советских сателлитов именно на такого рода цели и характер СЭВ». Между тем подобный вывод этого либерал-историка, который уже давным-давно выступает в роли главного разоблачителя сталинской «блоковой политики» и загадочной «лучевой структуры советского блока», базируется на очень зыбких основаниях. Во-первых, все эти умозаключения не находят подтверждения в документальных источниках, кроме самого факта такой встречи, зафиксированного в «Журнале посещений кремлевского кабинета И. В. Сталина»[149]. Во-вторых, сама концепция «блоковой политики», сочиненная Л. Я. Гибианским, во многом носит явно конъюнктурный и надуманный характер, поскольку абсолютно такую же «блоковую политику» разновекторной, или «лучевой», направленности, причем в гораздо более ускоренном режиме, проводили США и когорта их держав-сателлитов из западноевропейского лагеря.

Первоначально членами СЭВ, Протокол о создании которого был подписан 18 января 1949 года, стали 7 государств социалистического лагеря, то есть СССР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария и Албания, а затем в феврале 1950 года его полноправным членом стала ГДР. По своей организационной структуре, а также процедуре рассмотрения хозяйственных вопросов СЭВ в большей мере походил на коллективный орган, так как его деятельность частично отражала не только советские интересы, но и очень специфические, главным образом экономические, устремления всех восточноевропейских режимов. Это во многом было связано с особенностями самой сферы работы СЭВ, носившей преимущественно конкретно-экономический, а не политико-идеологический характер. Однако несмотря на то, что при рассмотрении в рамках СЭВ ряда важных вопросов все страны «народных демократий» стремились реализовать собственные «шкурные» интересы, как явствует из архивных документов, основные направления его деятельности и важные постановления, начиная с самых первых, например о ценах и многостороннем клиринге и о внедрении единой системы стандартизации, определялись все же советской стороной. С этой целью был создан Секретариат СЭВ, главой которого стал кадровый дипломат, помощник замминистра иностранных дел СССР Александр Иванович Лощаков. Тогда же был создан и институт постоянных представителей стран — участниц СЭВ для координации своей работы. От Советского Союза первым таким представителем стал зам. председателя Госплана СССР Григорий Петрович Косяченко, который по факту и был главным куратором СЭВ.

Как полагают многие историки (И. И. Орлик, Э. Я. Шейнин, О. Н. Широков[150]), на первом этапе своего существования в сферу основных задач СЭВ, рабочим органом которого стала Общая сессия стран — участниц СЭВ, входили обмен хозяйственным опытом, техническими и технологическими новинками, а также организация взаимных поставок промышленного и аграрного сырья, машин, оборудования и продовольствия. Кроме того, главной сферой экономического сотрудничества стран СЭВ оставалась внешняя торговля. Но более сложные вопросы развития и углубления специализации и кооперации промышленных и аграрных производств всеми странами соцлагеря на повестке дня еще не стояли. Позднее был образован Исполнительный комитет СЭВ и стали регулярно проводиться заседания различных рабочих органов, в частности Секретариата и отраслевых комитетов и комиссий СЭВ. В ходе создания этих структур стало возможным осуществлять более тесное экономическое сотрудничество всех стран соцлагеря на основе коллективно согласованных целей, решений и программ. Начав свою работу с элементарного согласования взаимных поставок промышленных товаров и сырья, постепенно все страны — участницы СЭВ перешли к более развитым формам экономического сотрудничества, которые стали охватывать целые отрасли производства, науки и технологий. Более того, для облегчения взаимных расчетов между странами СЭВ в свободно конвертируемой валюте была реализована схема валютного клиринга. Вместо американского доллара роль межгосударственной валюты стал играть «клиринговый рубль», который обменивался по официальному курсу, существовал исключительно в безналичном виде и использовался только для расчетов в сфере внешней торговли исключительно стран — участниц СЭВ.

Хотя, по замечанию их оппонентов (Т. В. Волокитина, Г. П. Мурашко, А. Ф. Носкова, Т. А. Покивайлова, А. Д. Богатуров, В. В. Аверков[151]), в начальный период становления и работы СЭВ куда больше выполнял сугубо политические, нежели экономические функции, прежде всего закрепления советского доминирования в Восточной Европе путем создания однотипных финансово-экономических структур и хозяйственных механизмов во всех странах соцлагеря. В итоге к началу 1950-х годов экономическому и политическому союзу стран Западной Европы и США было противопоставлено объединение держав Восточной Европы, в котором ведущую роль играл Советский Союз. В этом смысле СЭВ, находившийся под жестким кураторством Москвы, де-факто стал придатком военно-политических структур советского блока.

Между тем, как уверяют ряд авторов, в частности профессор В. Ю. Катасонов, мало кто знает, что само создание СЭВ было лишь началом далеко идущего сталинского плана по формированию мощнейшего экономического блока чуть ли не половины государств мира, противившихся тотальной долларизации и диктату американских финансовых и торгово-промышленных структур. Создание такого блока эти ученые[152] напрямую связывают с Московским международным экономическим совещанием (МЭС), которое состоялось 3-12 апреля 1952 года и в котором, по разным оценкам, приняли участие от 450 до 680 представителей из 47 или 49 государств, в том числе Австрии, Финляндии, Аргентины, Китая, Индии и Филиппин. Надо сказать, что до недавнего времени история МЭС лишь отрывочно попадала в поле зрения историков[153], однако в последнее время вышли несколько специальных работ, в том числе ведущих научных сотрудников ИРИ и ИВИ РАН[154]. По мнению М. А. Липкина, впервые идея проведения МЭС была озвучена советской делегацией на Всемирном совете мира в феврале 1951 года, а само ее проведение было запланировано на ноябрь-декабрь того же года. Причем, как предположил М. А. Липкин, одной из целей этого совещания было противодействие подписанию Боннского (сепаратного) договора США, Великобритании и Франции с ФРГ и Парижского договора о ремилитаризации ФРГ и создании Западноевропейского союза. Именно поэтому в Вашингтоне, Лондоне и Париже сама идея этого совещания была встречена крайне враждебно и сразу «заклеймена как очередной акт советской внешнеполитической пропаганды».　

При этом, по его мнению, «без капли сомнения можно говорить о том, что за разговорами о противодействии американской политике торговой дискриминации стран Восточной Европы и народного Китая подразумевалась также борьба с первыми проявлениями интеграции стран Западной Европы, в частности с планом министра иностранных дел Франции Робера Шумана, который в апреле 1951 года был реализован в виде Европейского объединения угля и стали (ЕОУС). Хотя надо признать, что анализ переписки, связанной с организацией МЭС, в том числе в бумагах Минвнешторга СССР, ВЦСПС, Института экономики АН СССР, Всесоюзной торговой палаты и Советского комитета защитников мира, показал: на первом месте стояли не столько соображения пропаганды, в том числе разоружения ради выгод мирной торговли, сколько ряд чисто прагматических предложений по развитию экономических связей между странами с различными социально-политическими системами в духе business as usual.　

Изначально МЭС планировалось как неправительственное мероприятие. В каждой стране, которая приняла решение об участии в работе МЭС, был образован свой Национальный подготовительный комитет, в том числе в СССР. При этом в Москве такой орган координировал не МИД СССР, главой которого был Андрей Януарьевич Вышинский, а Внешнеполитическая комиссия ЦК во главе с Ваганом Григорьевичем Григорьяном. В ключевом документе по целям и задачам этого Совещания, который был передан им на утверждение Политбюро 26 января 1952 года, прямо говорилось, что основная цель работы МЭС «заключается в том, чтобы содействовать прорыву торговой блокады и системы экономической дискриминации в отношении СССР, стран народной демократии и Китая, которая в последние годы проводится правительством США со все большим нажимом»[155]. Таким образом, изначально это Совещание было призвано поддержать протестные настроения в «кругах западной буржуазии» за счет конкретной программы развития торговли и реально заинтересовать промышленные и торговые структуры ведущих буржуазных государств в прорыве этой блокады. Причем изначально в списке таких структур значились Торговая палата США, Национальный союз промышленников Великобритании, Генеральная конфедерация итальянской промышленности, Национальный совет предпринимателей Франции и др. При этом Франции в этом процессе отводилась ключевая роль, поскольку именно глава ее Комитета содействия международной торговле Робер Шамбейрон, несмотря на очень активное противодействие Р. Шумана, был самым рьяным поборником созыва такого Совещания. Однако вскоре ситуация резко изменилась, и, как уверяет М. А. Липкин, связано это было с изменением позиции самой Москвы.

На его взгляд, одним из «самых интригующих и загадочных фактов в истории МЭС» стал проект речи председателя Президиума Всесоюзной торговой палаты и советского представителя М. В. Нестерова, который был приложен к первому проекту решения Политбюро по МЭС, подготовленному на имя И. В. Сталина и разосланному ряду членов Политбюро, в частности Г. М. Маленкову, Л. П. Берии, Н. А. Булганину, А. И. Микояну, Л. М. Кагановичу и Н. С. Хрущеву. В первом варианте, датированном 26 января, было сказано: «Советский Союз исходит из возможности мирного сосуществования различных социально-экономических систем и готов развивать торговые отношения со всеми странами и со всеми торговыми и промышленными кругами». А уже в третьем варианте, который был датирован 2 февраля, говорилось: «Советский Союз исходит из возможности экономического сотрудничества различных экономических систем»[156]. Кто конкретно стоял за изменениями таких формулировок, установить пока не удалось, хотя М. А. Липкин, а также Ю. Н. Жуков предположили, что это было связано с обострением борьбы группы «ястребов» от ВПК, то есть Л. П. Берии и Н.А. Булганина, с группировкой «голубей» в лице Г. М. Маленкова и А. И. Микояна[157]. Между тем в итоговой резолюции МЭС все же было сказано о том, что «теоретически и практически доказано, что существование различных социально-экономических систем не может служить причиной, препятствующей развитию широких экономических отношений» и «при желании сотрудничества на основе равноправия и взаимной выгоды» оно может существовать «в значительных масштабах». Для достижения этих целей МЭС предлагал предпринять ряд шагов, в частности прекратить войны в Корее и Вьетнаме, подписать Пакт мира между пятью великими державами и разом прекратить гонку вооружений. Но все это было пока лишь на бумаге…

Реальным результатом конференции стало решение учредить Комитет содействия международной торговле, в задачи которого входила подготовка II Международной конференции по вопросам торговли и пропаганда итогов МЭС. Комитет был также призван передать предстоявшей Сессии Генассамблеи ООН резолюцию МЭС с прямым требованием созыва ООН Межправительственной конференции содействия мировой торговле. Однако вскоре после завершения работы МЭС советская сторона без каких-то видимых причин стала постепенно отстраняться от работы этого Комитета. Уже в конце июля 1952 года М. В. Нестерова скосила «дипломатическая болезнь», и он начинает явно избегать участия в заседаниях Бюро Комитета и контактов с Робером Шамбейроном. Более того, по указанию В. М. Молотова в конце ноября 1952 года был остановлен поквартальный взнос СССР в кассу Комитета в размере 48 тыс. инвалютных рублей[158]. Тот же М. А. Липкин и другие авторы либерального толка связывают это с тем, что именно тогда в Кремле «опять стали брать верх сторонники конфронтации с Западом», поэтому Москва сама дезавуировала многие собственные инициативы, в частности развитие торговли товарами ширпотреба. Иными словами, первоочередная цель МЭС о «прорыве торговой блокады» и реальной «перестройке мировых торговых отношений» так и не была реализована в полной мере прежде всего «из-за явного противоречия между проводимой И. В. Сталиным антизападной кампании внутри страны и попытками создать благоприятный образ СССР в мире»[159]. В целом же М.А. Липкин и Ко положительно оценивают работу МЭС, поскольку, по их мнению, «это была первая попытка приоткрыть "железный занавес"», повернуть саму логику международных отношений на путь «мирного сосуществования» и «предотвратить углубление военно-политической интеграции» США и Западной Европы. И, хотя это Совещание не привело к скорейшему достижению поставленных целей и задач, оно «обогатило советскую внешнюю политику свежими идеями, легшими в основу внешней политики страны в период Хрущева и Брежнева».

Вместе с тем оппоненты данной точки зрения абсолютно справедливо говорят о том, что именно Запад подтолкнул Москву к проведению такой политики, в частности подписанием в 26 мая 1952 года Боннского сепаратного договора с ФРГ. Более того, многие из них, в частности тот же В. Ю. Катасонов, утверждают, что на этом Совещании советская сторона попыталась в противовес политико-экономической экспансии США создать общий рынок товаров, услуг и инвестиций социалистических и развивающихся стран без долларовых расчетов. Таким образом, именно на МЭС де-факто началось формирование общего «недолларового» рынка, и лично И. В. Сталин, совершенно верно оценив высокий уровень поддержки данной задачи, активизировал работу на этом важном направлении. Поэтому в феврале-марте 1953 года по предложению Москвы в столице Филиппин Маниле состоялось региональное экономическое совещание стран Южной Азии и Дальнего Востока, и одновременно началась подготовка к проведению подобных региональных конференций в Аддис-Абебе, Тегеране, Буэнос-Айресе и даже в Хельсинки. Однако смерть вождя похоронила и этот перспективный проект по инициативе Н. С. Хрущева, так и не сумевшего понять его стратегических целей и задач[160].

4. Создание ракетно-ядерного щита советской державы

Как справедливо констатировали многие известные мемуаристы, ученые, писатели и публицисты (Б. Е. Черток, И. А. Серов, Я. И. Голованов, Н. С. Симонов, Ю. Н. Смирнов, А. Б. Безбородов, И. В. Быстрова, Д.В. Кобба, Р. А. Белоусов, В. С. Губарев, А. С. Галушка[161]), чьи работы по вполне понятным причинам могли появиться на свет и стать достоянием широкой общественности только в постсоветскую эпоху, особое место в послевоенный период высшее советское руководство отводило развитию военно-промышленного комплекса и в первую очередь решению «атомной проблемы».

а) Спецкомитет № 1

Хорошо известно, что первые работы по «атомной проблеме» начались вскоре после окончания Гражданской войны в ряде научных организаций Российской Академии наук, прежде всего в Ленинградском радиевом институте, основанном академиком В. И. Вернадским, который еще в феврале 1922 года откровенно заявил о том, что возглавляемый им «Радиевый институт должен… направлять всю работу на овладение атомной энергией», ставшей «самым могучим источником силы, к которому подошло человечество в своей истории». Тогда же в недрах этого Института были созданы и ряд научных лабораторий, где под руководством В. Г. Хлопина, Г. А. Гамова, И. В. Курчатова, Л. В. Мысовского и других талантливых ученых начались практические работы по изучению физики атомного ядра, итогом которых стало создание первого советского (и европейского) циклотрона. Чуть позже, в самом начале 1930 года, к этой важной работе активно подключились и другие академические структуры, в частности Ленинградский физико-технический институт под началом академика А. Ф. Иоффе, Московский институт химической физики во главе с академиком Н. Н. Семеновым и Харьковский физико-технический институт во главе с профессором И. В. Обреимовым.