И с тех пор не расставались. Истории страшные, трогательные и страшно трогательные (сборник)

Принцесса забрела довольно далеко и теперь оглядывается в поисках чего-нибудь ядовитого, а вокруг, как назло, ничего похожего, одни колючие кусты с едва завязавшимися ягодами. Принцесса тянется в середину куста за самой оформленной ягодой, вдруг она все-таки ядовитая, неосторожно берется за колючую ветку, укалывает палец и тут же засыпает и валится, бесчувственная, прямо в заросли, только сорочка осталась висеть на ветке.

Снится принцессе, что ее зовут Мария Элоиза, что она маленькая, совсем маленькая женщина, едва ли в ней есть метр двадцать, круглолицая, веснушчатая и неловкая. Руки дырявые! Кричит ей хозяин, когда она роняет и бьет посуду, коровьи копыты! Мария Элоиза работает в баре судомойкой, иногда хозяин выпускает ее к стойке, просто так, для смеху, потому что из-за стойки виднеется только голова Марии Элоизы с круглыми темными глазами и большими, очень мягкими на вид ушами. Завсегдатаи бара Марию Элоизу поддразнивают, но любят, а хозяин, хоть и грозится уволить, когда Мария Элоиза роняет целую стопку тарелок или десяток стаканов разом, не увольняет и даже не собирается, маленькая Мария Элоиза – его достопримечательность, с тех пор как она у него завелась, к нему ходят кутить все городские повесы, а бар между собой называют «у гномика». Пойдешь сегодня вечером к гномику? Или наши все соберутся у гномика. Так что жизнь у Марии Элоизы скорее хорошая, хотя и немного скучная. А в кармане форменного халатика, вечно чем-то перепачканного, сколько его ни стирай, Мария Элоиза носит маленькое шило. Она верит, что если уколет этим шилом палец, то немедленно уснет отсюда и проснется в другом мире, где она принцесса, и никто ее не зовет гномиком и не пытается ухватить за мягкое ухо или насильно напоить пивом. Когда ей делается совсем тоскливо, или когда хозяин сильно не в духе, Мария Элоиза вытаскивает шило и осторожно трогает пальцем острие. Ей кажется, что в этот момент в другом мире нетерпеливо ворочается, собираясь проснуться, принцесса, и Мария Элоиза снова прячет шило в карман и удовлетворенно вздыхает.

Еще два слова о кризисе среднего возраста

…А возьмем, к примеру, самую обычную женщину, не то чтобы молодую, а, скажем, моложавую, лет где-то сорока пяти, сдержанно полнеющую, со следами былой миловидности на довольно еще гладком лице, конечно, вот это на лбу – это уже морщинка, и, когда к концу дня лицо плывет от усталости, рот берется в две скорбные скобки. Год-другой, и, если героиня собой не займется, у нее появятся самые настоящие брыли, а она и не займется, она принципиально против пластической хирургии, всяких там подтяжек, ботокса и силикона, и, значит, скоро окончательно увянет и без того не особенно сочный рот, и поникнет некрупная грудь. Впрочем, это когда еще будет, а пока героиня для своего возраста еще ничего, и, когда подкрасится и оденется к лицу, по ней бывает приятно скользнуть взглядом. Образование у нее пусть будет высшее, хотя и средней руки, дом – чаша, скорее полуполная, чем полупустая. Муж-ровесник, дочь-подросток, две машины – семи и четырех лет, кредит за старшую уже выплачен – и маленькая взъерошенная собачонка неизвестной породы и склочного нрава.

И вот такая женщина в один прекрасный день, оглядев свою жизнь, понимает, что живет по инерции, без радости и удовольствия, что мужа давно не любит, на работу ходит как на мучительные медицинские процедуры, что дочь, родное существо, раздражает до крайности своими подростковыми выходками, что дом нуждается в ремонте, что в ванной заклинило дверцу у шкафчика, что склочная собачонка отгрызла и съела каблук у нового сапожка и стошнила им, полупереваренным, в другой сапожок, что пьяный попрошайка на автостоянке назвал ее мамашей, а когда она не дала ему денег – толстухой, а парикмахер спросил, будем ли закрашивать седину, и дальше так продолжаться не может, ей надо как-то менять свою жизнь. Героиня ходит с этой мыслью день, другой, неделю и наконец обсуждает ее с ближайшей подругой в кафе за легким салатом и бокалом домашнего вина. Домашнее – черта с два, говорит ближайшая подруга и заказывает себе темного пива, – они просто сливают из бутылок все, что не допили другие посетители, а потом продают бокалами. Подруга считает, что у героини просто кризис среднего возраста, и ей не жизнь надо менять, а попить валерьянки и не гневить Господа, но подруге легко говорить, она художница, живет в мансарде, у нее любовник на пятнадцать лет ее моложе – что он, спрашивается, в ней нашел, в этой кобыле? – и еще один любовник, о нем подруга говорит таинственными полунамеками и выразительно – ей кажется, что выразительно, а на самом деле жеманно, – закатывает глаза, а наша героиня мучится завистью и подозрениями, потому что ее собственный муж раза два явился домой за полночь, сказал – работал, а от самого пахло, это героиня сейчас точно вспомнила – темным пивом. Она прощается с ближайшей подругой, – та хочет еще посидеть и выпить кофе, но у героини кончился обеденный перерыв, поэтому она платит за себя, но чаевых не оставляет нарочно, пусть подруга выкручивается. Вечером после ужина она садится напротив мужа и говорит ему давай поговорим.

А теперь представим себе мужа героини. Он замначальника отдела сбыта или шеф технического департамента, у него отличные зубы, правда, не все свои, но все безупречные, на нем неплохо сидят костюмы, хотя брюки могли бы быть и посвободнее в поясе. Работа у него ответственная, а нервная организация тонкая, и лет двадцать назад у него непременно была бы язва желудка, но сегодня ее умеют лечить, поэтому муж героини ничем не страдает, кроме нечастых запоров, и еще его беспокоит, что волосы на макушке вроде бы стали слегка редеть. Посмотри, перебивает он героиню и наклоняет голову, правда, стали? На макушке у него идеально круглая лысинка размером с баночку сапожного крема, но героиня не хочет его огорчать и говорит, тебе кажется, это, должно быть, от шампуня, и муж соглашается, да, наверняка от шампуня, я тут долго думала, без перехода говорит героиня, и муж перестает ее слышать. Мы, конечно, можем решить, что он скверный, эгоистичный человек, но, в конце концов, ему тоже сорок пять лет, у него жена-ровесница, и дочь-подросток, и, кажется, начинается геморрой, хотя врач и говорит, что он просто чересчур мнительный, к тому же ему предстоит двухнедельная командировка в арабские эмираты, и он должен сказать героине, что пятнадцать лет со дня свадьбы они будут отмечать позже, а светленькая аманда из отдела кадров вчера за кофе сказала, зовите меня манди, все друзья меня так зовут, а он накрыл рукой ее руку и спросил, а вы уже бывали в эмиратах… эээ… манди, подсказала аманда, и он закончил, манди, но сконфузился, поперхнулся и пролил кофе, а аманда растроганно сказала ооооооо таким особенным грудным голосом и стала промокать его салфеткой, и теперь он не знает, бесовское ли это искушение или награда ему за то, что он такой хороший семьянин. В этот момент героиня произносит что-то вроде, я с детства об этом мечтала, понимаешь? И муж, спохватившись, говорит, купи, конечно, сколько тебе нужно, и лезет в карман за бумажником.

Ну, тут, конечно, начинается, и гремит, и грохочет, и бьется вдребезги, всклокоченная собачонка захлебывается визгливым лаем и пытается хоть кого-нибудь укусить, героиня выпила каких-то капель, и теперь в комнате навязчиво пахнет мятой, а ее муж два раза выбегал, хлопнув дверью, чтобы последнее слово осталось за ним, и два раза возвращался сказать что-нибудь еще. Их дочь-подросток заперлась у себя, включила музыку на полную громкость и попробовала левое запястье отцовским лезвием, но это оказалось больно и как-то по-дурацки, и дочь-подросток замотала запястье шарфом и пишет в твиттер, что, когда завтра ее не станет, пусть друзья ее не оплакивают и не несут ей цветов.

Потом все как-то утихает, героиня еще всхлипывает, распространяя волны мяты, но уже согласна выслушать совершенно охрипшего мужа и даже коротко кивает, как будто против воли с ним соглашается, дочь-подросток выбралась из комнаты попить, нашла в холодильнике коробку сливочных пирожных и тихонько кормит ими всклокоченную собачонку, а через десять минут героине позвонит ближайшая подруга и прорыдает в трубку, что приняла много таблеток и собирается умереть. Героиня не станет ничего у нее выспрашивать, скажет коротко, погоди умирать, я сейчас, быстро почистит зубы, наденет брюки и куртку, клюнет мужа в круглую лысинку – сильно видно? страдальчески спросит муж. Вовсе нет, скажет героиня, абсолютно незаметно, – велит дочериподростку отправляться в постель, – ну, мам! завопит дочь. Помамкай мне, непреклонно ответит героиня, но смягчится и разрешит посмотреть фильм по второму каналу, только потом сразу спать, – конечно-конечно, неискренне буркнет дочь, – подхватит всклокоченную собачонку, все равно ее надо будет вывести прогуляться, и пойдет к гаражу, на ходу доставая из кармана ключи от старшей машины. Конечно, будет думать она всю дорогу до дома ближайшей подруги, бедная дурочка, живет одна в какой-то дыре, только и название, что мансарда, ни постоянного мужчины, ни детей, ни работы, сейчас приеду и скажу ей, что так нельзя, она должна как-то упорядочить свою жизнь. На заднем сиденье слабо тявкнет всклокоченная собачонка, вот именно, скажет героиня вслух, даже ты понимаешь, что так больше продолжаться не может. Ведь понимаешь? Собачонка издаст сдавленный звук и стошнит на сиденье полупереваренным сливочным пирожным.

Недоимка

Начальница отдела по принудительному взысканию недоимки проснулась в злых слезах. Всю ночь ей снилось, будто кто-то ее целует, кто именно, начальница не могла бы сказать, она запомнила только прикосновение твердых гладких губ, запах табака и кофе, да внезапную тошную тоску от того, что это сон и неправда. В последнее время это происходило постоянно – удовольствие сменялось горечью, словно начальница ела плохо вычищенную рыбу и прикусила желчный пузырь. Ей не хотелось думать, что это уже возраст, вчера на бензоколонке мальчишка на мотоцикле назвал ее старой сукой, но она была еще в соку и в женской силе, и вполне могла бы зачать и выносить ребенка, так сказал врач на ежегодном осмотре. Если поторопитесь, добавил он и покачал пальцем в синей резиновой перчатке, словно маятником метронома, хотя имел в виду часы и намекал на неумолимый бег времени, тик-так, сказал он, и начальница, не любившая избитых метафор, скорчилась на кресле, тик-так.

* * *

Череп посетителя блестел, как отполированный, и, когда посетитель наклонял голову к бумагам, начальница видела в черепе свое отражение, четкое, как в сферических зеркалах эшера. Посетитель выпрямился, подвинул бумаги к начальнице и поерзал, устраиваясь. У него были длинные ноги, ему было неудобно в низеньком посетительском кресле. Начальница полистала бумаги и ничего в них не поняла. Она подняла голову и посмотрела на посетителя. Посетитель сплетал и расплетал свои длинные ноги и на начальницу не смотрел. Хотите зачать со мной ребенка, спросила начальница.

* * *

Если он сейчас рассмеется, я его ударю, спокойно думала начальница, улыбаясь посетителю вежливой равнодушной улыбкой. Посетитель не смеялся. Он молча глядел начальнице куда-то за спину, и выражения на его лице менялись с удивительной быстротой, будто по лицу пробегала рябь или судорога. Начальнице нравились выразительные лица, у нее самой было довольно безжизненное лицо. Сегодня, спросил посетитель и, наконец, посмотрел начальнице прямо в глаза. Если сегодня, то пожалуй, а завтра приезжает из отпуска моя семья.

* * *

Отель ритц, сказала начальница и протянула посетителю картоный конвертик, комната пятьсот одиннадцать, я буду после шести. Если придете раньше меня, закажите себе чего-нибудь, не стесняйтесь. Посетитель вынул из конвертика карточку-ключ, повертел ее и положил обратно в конвертик. Это как-то скажется на ходе моего дела, спросил он. Нет, быстро ответила начальница. Она ждала этого вопроса. Потом подумала, у ребенка будет такая же идеально-круглая голова и длинные ноги, и сказала, не знаю. Может быть. Посетитель необидно рассмеялся и встал. Поцелуемся, сказал он. Ну, не здесь же, ответила начальница. В приемной дайте свой пропуск секретарю, она подпишет, чтобы вас выпустили. И скажите ей, пусть зайдет ко мне, селектор с утра не работает.

* * *

В без пяти шесть начальница отдела по принудительному взысканию недоимки стояла в своем кабинете в кружевном нижнем белье и туфлях на каблуках и смотрелась в зеркало. Белье ей не шло. Правая грудь почти выпадала из лифчика, лямки врезались в плечи, игривые штанишки неприятно контрастировали с бледным угрюмым животом. Начальница повернулась к зеркалу спиной. Так было еще хуже. На спине болтался неотрезанный ценник от лифчика, штанишки влезли в зад. Начальница присела на краешек стола, поболтала ногой в туфле, постучала по ножке стола каблуком. Потом взяла телефонную трубку и набрала номер. Отель ритц, говорит марилия, мелодично сказала трубка, чем я могу быть вам полезна.

* * *

Значит, это не ваш посетитель, уточнила марилия. Ничего не понимает, подумала начальница, как их там держат таких, я бы давно ее уволила. Нет, голубчик, терпеливо сказала она, я вам в третий раз повторяю. У меня украли карточку, или, может, я ее выронила, а человек подобрал. Я понимаю, сказала марилия жалобным голосом, она так мечтала о спокойном дежурстве, но что же делать с вашим посетителем. Это не мой посетитель, лязгнула начальница. И не мое дело. У меня украли карточку, вор сидит в моем номере, а вы… конечно-конечно, вы правы, поторопилась вставить марилия, но… хотите, вызовите полицию, перебила начальница. Хотите, просто припугните. Но он столько всего заказал, проныла марилия. Он заказал клубнику, коньяк, кофе и сигареты. И омлет с зеленью. И мусс три шоколада. И сказал, что это для вас. Впишите все в мой счет, устало сказала начальница. Только потрудитесь к десяти освободить номер. Чтоб духу этого… этого… начальница замолчала. Чтоб духу его в моей комнате не было, сказала она наконец. Или я перееду в другой отель. Пожалуйста, пропела марилия, пожалуйста, не волнуйтесь. Мы все решим, к вашему приходу все будет в полном порядке. Голос ее повеселел. Когда выдастся минутка, она съест мусс три шоколада и выпьет коньяка за счет старой суки. Карточку у нее украли. Марилия давно работала в ритце и понимала больше, чем показывала.

* * *

Начальница отдела по принудительному взысканию недоимки сидела в кафе на открытой веранде и сплетала и расплетала ноги. Лифчик почти не жал, а кружевные штанишки лопнули, и начальница сняла их в туалете и бросила в ящик для биологических отходов. Она только что съела омлет с зеленью и сейчас ела клубнику и пила коньяк. Чуть позже она спросит кофе и позволит себе покурить. Мусса три шоколада в кафе не оказалось, но начальнице было все равно, она не любила мусс.

Другое

Часы моего брата

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Герой откидывается в кресле, выпрямляет спину и произносит со значением:

часы моего брата Тео показывали безвременье.

Хорошо, да? Хорошо, сам знаю, что хорошо, это у нас будет такой рассказ.

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Или нет, погоди-погоди, он морщится, трет лоб, снимает очки, трет переносицу, часы моего брата Тео… часы моего брата Тео… монолог, вот что это будет, и даже пьеса, встает из кресла, откатывает его к стене, сдвигает подальше стол, волоком тянет из угла кадку с засыхающим с одного бока фикусом, ты у нас встанешь здесь, а ты… ты… вертит головой, металлическая подставка для книг в виде таксы и деревянный слон неизвестного назначения, подаренный кем-то сто лет назад, этих на диван и обложить подушками, сейчас, сейчас… под настольную лампу подложил двенадцать томов толкового словаря, не свалится? Не должна бы. Из кухни принес стул, ставит посередине комнаты, спинкой к дивану. Свет! Погасил люстру, все три рожка, включил лампу, сел на стул верхом в круге света, уронил голову на скрещенные поверх спинки руки. Почти шепотом, будто ни к кому не обращаясь.

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Поднимает голову, смотрит на фикус, на подставку в виде таксы, на слона не взглянул, отвернулся, задумался.

Часы моего брата Тео показывали безвременье. У них не было ни стрелок, ни цифр, только странные значки, похожие то на улыбку, то на скорбную усмешку, то на кругло открытый от изумления рот. Тео получил часы в подарок от деда, дед был знаменитым на весь город часовых дел мастером, Инасио Ортега, часы, починка и скупка, маленький, в лоснящемся сюртучке, на лысой голове ермолка, в глазу лупа, в лупе огромный, выпуклый, весь в красных прожилках, полубезумный глаз.

Встает со стула, закладывает руки за спину, выходит из круга света и исчезает, подставка в виде таксы беспокойно ерзает в подушках, слон неизвестного назначения склонился к ней, вроде успокаивает.

Полминуты спустя голос из темноты:

Когда детям исполнялось семь лет, дед дарил им часы, отцу он подарил старинную луковицу с ключиком, тетке Маргариде часики на шею, на крышечке миниатюра, портрет белокурого юноши, тетка все детство думала, что это ее жених, замуж так и не вышла, все ждала. Дяде Раулю, спортсмену, достался секундомер, в десять лет дядя начал заниматься карате и секундомер разбил ребром ладони. Я накануне седьмого дня рождения разволновался и не спал всю ночь, тряс Тео, Тео, Тео, как ты думаешь, какие часы подарит мне дедушка, Тео лягался, натягивал одеяло на голову, отстань, я скажу про тебя маме, ему было все равно, какие он получит часы, он не знал букв и цифр, не понимал времени, не отличал полуночи от полудня, завтра и вчера были для него одним и тем же днем.

Опять входит в круг света, разворачивает стул, садится лицом к дивану, опускает голову, рассматривает собственные руки.

Я проспал. Всю ночь промучился, вставал, пил воду, подходил к окну, а незадолго до рассвета уснул и проспал. Тео пожаловался маме, что я не давал ему спать, и она не стала меня будить. Когда я проснулся, они уже ушли к дедушке, а вернулись с часами для Тео и квадратной коробочкой для меня. Дедушка подарил мне будильник. Будильник!!! Сказал – пригодится.

Замолкает, закрыв лицо руками. Молчит долго, не шевелится и, кажется, даже не дышит. В тишине слышно, как тихонько копошится на диване подставка в виде таксы и нетерпеливо вздыхает слон неизвестного назначения.

Герой опять начинает говорить. Рук от лица так и не убрал, и речь звучит невнятно.

Тео на своих часах гадал. Задавал им вопросы. Купят ли нам мороженое? Накажут ли его за разбитую вазу? Узнаю ли я, что это он срезал светоотражающий кругляшок с моего ранца? Часы ему отвечали. Улыбающееся лицо – все будет хорошо. Скорбная усмешка – берегись. Приоткрытый рот – спроси чуть позже.

Вскакивает, расхаживает по комнате, жестикулирует. Неловко задел рукой стул, ушибся, сморщился.

Накануне семнадцатого дня рождения я сделал и подложил свою первую бомбу. Прав был дедушка, пригодился будильник. И опять я ночь не спал, ворочался, представлял себе, что станется с дедовым магазином и мастерской, когда зазвонит будильник. Все витрины лопнут, повылетают окна, и пол будет сплошь покрыт колесиками, стрелками, циферками, гирьками и кукушками, и под ногами будет хрустеть битое стекло. Пришел Тео, сдернул с меня одеяло, сказал, пожалуйста, не делай этого. Чего, спросил я. Не делай, повторил Тео, я говорил с часами, часы говорят, что случится несчастье. Я сел, схватил Тео за запястье с часами. Тео пискнул, дернулся, но вырваться не сумел. Тео, сказал я ласково, ты кретин, и часы у тебя кретинские, это и не часы вовсе, это просто лунный календарь. Вот так, нарисовал я пальцем, растущая луна, вот так – убывающая, а круглая – значит, полнолуние. Вот и все, никаких тайн, никакого безвременья. Только такой кретин, как ты… Тео высвободил запястье. Я знаю, сказал он. Мог бы и не стараться.

Снова усаживается на стул, роняет руки, как будто устал их держать.

Я снова проспал. Я хотел забрать бомбу, я совсем решил ее забрать и взорвать где-нибудь за городом, но уснул и проспал. Вместо меня пошел Тео, он ничего не смыслил в бомбах. Свои часы он оставил дома, прямо у моей постели. Я их теперь ношу. Они показывают безвременье.

Герой выдерживает паузу, потом встает, раскланивается.

Ну что, спрашивает ни у кого конкретно, хорошо же? Ведь хорошо? И тут же страдальчески морщится и машет руками, не надо, не надо, сам знаю, что плохо, пьеса, чушь какая, это ведь явный рассказ.

Он включает верхний свет, все три рожка, гасит лампу, волоком оттаскивает кадку с фикусом в ее угол, возвращает по местам металлическую подставку для книг в виде таксы и деревянного слона неизвестного назначения. Уносит стул на кухню. Усаживается за рабочий стол, надевает очки, берет не глядя со стола карандаш, задумчиво его покусывает.

Часы моего брата, бормочет себе под нос. Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Дон Бартоломеу Фрейтас

Когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю, нараспев произнес дон Бартоломеу Фрейтас и разгладил лежащий перед ним тонкий лист дорогой рисовой бумаги. Когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю… похлопал ладонью по столу в поисках кисточки для письма. У ниппонцев он перенял обычай писать кисточкой, вначале забавы ради, потом привык, повсюду возил с собой тушь, тушечницу и кисти.

Когда я вспоминаю… наконец пришел ответ от короля Филиппа, за великие заслуги перед короной дону Бартоломеу дарованы две меры пшеницы в год до конца жизни. Две меры пшеницы….тяготы и лишения, выпавшие на мою долю… он воевал с маврами и турками, побывал в плену, греб на галерах, в сиаме местный царек чуть не затоптал его слоном, правда, потом щедро одарил и приблизил и даже хотел женить на своей матери и любовнице, дон Бартоломеу еле ноги унес, отец франсишку, пламенный франциск ксаверий, прозванный восточным апостолом, взял его с собой в ниппонию, он первым высадился на танегасиме, он принес ниппонцам ружья, истинного короля и истинную веру, и они прославляли и его, и португальскую корону, и Господа нашего Иисуса Христа. За это от короля жуана ему был обещан феод. Феод! Но король жуан умер, следом сгинул, не оставив потомства, принц себастьян, а на смену им пришел филипп-испанец, и для португалии настали черные дни.

Правильно говорят старики, из испании не жди ни попутного ветра, ни путной жены. Ни доброго государя, пробормотал дон Бартоломеу. Он взял кисточку, окунул ее в тушечницу.

Написал, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, плохо растертая тушь ложилась неровно, комочками, кисточка заскребла по бумаге. Дон Бартоломеу смял лист, отшвырнул, потом опомнился, бумага дорога, а у него только две меры пшеницы в год от королевских щедрот, да то, что приносит его собственная бедная земля. Попытался дотянуться до комка носком сапога, случайно поддал ему, и комок укатился за сундук.

Застонал от досады, хватил кулаком по столу, перевернул тушечницу, по столешнице растеклась жирная черная краска. Дон Бартоломеу зарычал.

Дверь заскрипела, в комнату всунулось круглое краснощекое лицо прислуги жоаны. Господин звал? Не могла она так быстро прибежать снизу, значит, подслушивала под дверью, а он чуть не вслух ругал филиппа. Когда он научится вести себя осторожней? Зайди, сказал дон Бартоломеу.

Раскрыла дверь пошире, зашла, покачивая боками, тугая, налитая, груди, как две тыквы, каштановые волосы выгорели до рыжины, крупные загорелые руки – в золотом пушке, красивая девка, аппетитная. Наглая.

Под столом, сказал он, бумага закатилась, достань.

Ничего не ответила, полезла под стол, кряхтела там, возилась, он еле удержался, чтоб не пнуть ее в зад, тоже круглый и тугой, словно тыква, ах, тереза, терезинья, ниппоночка моя, белая, гладкая, маленькая, покорная, поначалу он всех их звал терезами, чтобы не запутаться, потом путаться перестал, но на вопрос, как твое имя, дитя, каждая, конфузясь, лепетала, толеса, и он не допытывался, тереза так тереза, ах, тереза-тереза, тоненькая, худенькая, ручки крохотные, детские, сама белая, прозрачная, а волосы черные, гладкие, почти до полу, богатые волосы, когда сказала, что понесла, он поначалу и не поверил, а она и впрямь начала полнеть, грудка стала как два яблочка, ах, тереза, птичка моя, говорили, мальчик родился, падре антонио говорил, когда я думаю о бесчисленных тяготах и лишениях, выпавших на мою долю… под столом опять завозилась затихшая было жоана, он все-таки пнул ее, несильно, а так, для острастки, она обернулась, не вылезая, ухмыльнулась зазывно.

Достала бумагу, спросил сухо. Достала. Давай сюда и уходи. Нарочито медленно выбралась из-под стола, одернула юбку, подошла вплотную, грудью бесстыжей толкнула его в локоть, иди, сказал! Ушла, все так же вызывающе покачивая боками.

Он промокнул столешницу какой-то тряпкой, растер полпалочки туши, взял кисточку, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю, опять отложил кисточку, задумался. Ему было двенадцать лет, когда дядя пристроил его в пажи к богатой родственнице, но родственница сбежала от чумы на север, его с собою не взяла, бросила в лиссабоне. Он пристал к какому-то идальго, едущему в сетубал, а там нанялся на корабль.

Дон Бартоломеу густо замазал выпавшие на мою долю, написал, преследовавшие меня всю мою жизнь, перечитал. Ему едва исполнилось четырнадцать, когда его взяли в плен, турки или мавры, он толком и не понимал, повезло, не убили, а может, не повезло, выкупил его греквероотступник, мерзкий был человечишка, грубый, жадный, за полгода у него Бартоломеу ни разу не поел досыта и только об одном жалел, что это не он его прирезал, а какие-то солдаты, просто так, походя, забавляясь. Все имущество забрал себе сосед в счет старого долга, а Бартоломеу продал еврею-негоцианту, абрахаму абу касису. Когда я вспоминаю бесчисленные лишения…

В дверь поцарапались. Ну, рявнул дон Бартоломеу. Свечу принести? Пискнула из-за двери жоана, стемнело. И впрямь, стемнело, а он и не заметил. Принеси, сказал он. И горячей воды. Может, подогретого вина? Нет, ответил, воды, кипятка. По вечерам он заваривал себе траву ча, ее пили ханьцы в макао, и он начал пить, отвар был горьковатым, но приятным, и утолял жажду лучше вина.

В комнату снова вошла жоана, со стуком поставила на стол кувшин с горячей водой, рядом пристроила свечку. Опять будете делать свой колдовской отвар, спросила игриво. Он молча вытолкал ее за дверь.

Свеча потрескивала, в кувшине настаивался, исходя тонким ароматом, ча, а дон Бартоломеу сидел перед листом дорогой рисовой бумаги и бездумно ляпал кисточкой. Он налил отвара в глиняную кружку, отпил немного. Вкус был странный, непривычный, но дон Бартоломеу этого почти не заметил. В одном из пятен туши ему померещились очертания его корабля, и в груди у него будто что-то сжалось. Он отвернулся, но в груди сжалось сильней, а потом дыхание перехватило, и он заскреб пальцами по столу, сминая бумагу, а потом упал набок.

Жоана опять вбежала сразу, будто подслушивала под дверью, вцепилась в него, закричала, завыла, кто-то, топая, поднимался по лестнице, кто-то тряс его за плечи, кто-то уронил глиняный кувшин с отваром, он упал, раскололся со звоном, горячая вода потекла дону Бартоломеу на штаны, но дон Бартоломеу Фрейтас ничего этого уже не слышал, не видел и не чувствовал.

Отравила, мирно, будто жалеючи, говорил падре антонио, зачем отравила-то? Ты знаешь, что делают с отравителями? Я не, захлебывалась слезами жоана, я не нарочно, я только приворожить хотела, посмеяться чуток, чего он совсем на меня не смотрел, все смотрят, а он… приворожить, сурово переспросил падре антонио, приворожить? На костер за колдовство захотела? А когда обезумевшая жоана завизжала и вцепилась себе в выгоревшие рыжеватые волосы, легонько хлопнул ее по щеке. Замолчи, сказал. Замолчи, дура, не визжи, принеси его бумаги и иди отсюда. А на костер, икая, спросила жоана. А на костер в другой раз. Только в целости все принеси, и сама читать не смей, крикнул он ей вслед, когда она кинулась прочь, будто под ней уже загорелось. Она остановилась как вкопанная. Я же и не умею, сказала растерянно. А не умеешь, так и иди.

Падре антонио осторожно разгладил измятый, кое-где надорванный лист тонкой дорогой рисовой бумаги, весь измазанный тушью и как будто чем-то залитый. Даже если там и было когда-то что-то написано, разобрать было невозможно. Одно из пятен отдаленно напоминало кораблик. Падре антонио потрогал кораблик пальцем и вздохнул. Потом перевернул лист, взял перо и аккуратным почерком вывел, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю.

Эуфорикос, капитан и доктор

В переводе сказано: «Эуфорикос, капитан и доктор вошли в ресторан», – дальше описывается пирушка, а вышли после нее только капитан и доктор. Эуфорикоса они, очевидно, съели.

Из одного интервью

Эуфорикос, капитан и доктор подошли к ресторану, но внутрь не пошли, а остановились в дверях и принялись возиться, словно мальчишки, удравшие с уроков, и шутейно друг друга тузить. Особенно резвились капитан и доктор – капитан сбил с доктора очки, а доктор смахнул с капитана фуражку. Эуфорикос в их игры не мешался, а только смотрел и смеялся своим мелким трескучим смехом, будто рис сыпал на гладкий стол. Стояло раннее утро, но все трое производили впечатление крепко выпивших, хотя известно было, что доктор, измученный хроническим несварением, еще осенью посадил сам себя на строжайшую диету, а капитан бросил пить сразу после Рождества, проигравши с пьяных глаз инженеру Фонсеке месячное содержание и право посещать рыженькую певичку Грациеллу в перерывах между номерами. По словам Эуфорикоса, капитан ничего инженеру должен не был, потому что инженер в игре жульничал, Эуфорикос своими глазами видел у того за обшлагом двух неучтенных тузов и бубновую даму в яблочно-зеленом платье – вылитая Грациелла на благотворительном рождественском балу, – но инженер носил щегольский мундир с серебряным галуном и погоны, Эуфорикос же зимой и летом ходил в желтоватом нанковом пиджаке на голое тело, а в торжественных случаях повязывал на шею шелковую черную ленточку, что он мог понимать в долге чести?

* * *

Ти Маноло, пожилой кряжистый мулат, распахнул дверь ресторана и кивком пригласил всех войти. Капитан и доктор уселись на диванчике у стены. Острое оживление прошло, капитан задумчиво чистил рукавом испачканную тулью фуражки, доктор, близоруко щурясь, осматривал очки, не повредились ли они от падения. А вот Эуфорикосу передалось их былое возбуждение. Не в силах усидеть на месте, он вскочил, бесцельно прошелся по залу, ухватил Нинни, старшую дочь Ти Маноло, за хорошенький бочок и немедленно получил от нее увесистую оплеуху – Нинни, хоть и походила на пирожное буше куда больше, чем на угрюмого Ти Маноло, унаследовала от отца мгновенную реакцию и тяжелую руку, завсегдатаи ресторана знали об этом не понаслышке. Потирая горящую щеку, Эуфорикос сунулся на кухню. Там – точь-вточь медведь в тесной берлоге – грузно ворочалась ворчливая тетка Терезита, лучшая кухарка по эту сторону океана, как галантно называл ее инженер Фонсека, большой охотник до теткиных мукек и фейжоад[7].

– Ну, ты, – буркнула тетка Терезита, – принеси-ка мне из кладовой фасоль и банку пальмового масла, сделаю вам, бездельникам, акаражет[8].

Тетка Терезита питала к Эуфорикосу слабость. Он, конечно, повеса и лоботряс, говорила она Нинни, но такой славный. Куда лучше этого хлыща Фонсеки. И хорошенькая Нинни задумчиво кивала и пощипывала оборку белоснежного передника.

* * *

В кладовой было темно, пахло сушеной рыбой и специями, и откуда-то доносились негромкие голоса. Эуфорикосу показалось, что он услышал свое имя. Он сделал два шага вперед и прислушался. Говорили капитан и доктор, видимо, кладовая находилась как раз за той стеной, у которой они сидели.

– А что будет делать Эуфорикос? – спрашивал капитан.

– Не знаю, – отвечал доктор. – Я вообще бы не стал брать Эуфорикоса в расчет. Он человек хороший, добрый, но очень уж бестолковый и ненадежный. С ним каши не сваришь.

* * *

– Куда он делся, этот бездельник? – громогласно восклицала тетка Терезита, гремя сковородами. – Нинни, деточка, посмотри в кладовой, где там Эуфорикос, уснул, что ли? И заодно возьми миску и принеси мне маниоковой муки, не буду я делать акаражет, сделаю фарофу[9].

* * *

Нинни вошла в кладовую и огляделась.

– Эй, Эуфорикос, – тихонько позвала она. – Эуфорикос! Ты здесь?

Никто не откликнулся. Нинни еще раз позвала, прошлась вдоль стен, пиная мешки с рисом и фасолью маленькой крепкой ножкой. Эуфорикоса нигде не было.

– Подумаешь, – гордо сказала Нинни вслух. – Не очень-то мне тебя и надо!

Она подождала еще немножко, но Эуфорикос так и не появился. Нинни сердито передернула плечами и поискала глазами мешок с маниоковой мукой. Он стоял в глубине у стены, большой, желтоватый, перевязанный черной шелковой ленточкой. Нинни развязала ленточку и зачерпнула муки миской. Почему-то ей вдруг стало весело, и она фыркнула прямо в миску, вздымая облачко муки, часто задышала, грозясь чихнуть, чихнула и тут же расхохоталась звонко, с привизгом. Из этого мы заключаем, что Нинни была девушкой не только хорошенькой, но и смешливой.

* * *

Четверть часа спустя тетка Терезита с громким стуком поставила перед капитаном и доктором блюдо с фарофой, а все еще посмеивающаяся Нинни принесла тарелки, приборы, два стакана и две бутылки слабенького местного пива.

– Хотел бы я знать, – сказал капитан, глядя, как оседает пивная пена в его стакане, – куда делся Эуфорикос…

– Понятия не имею, – откликнулся доктор, накладывая себе фарофы. – Я же говорю, он бестолковый. С ним каши не сваришь.

Показалось ему или и впрямь фарофа в его тарелке трескуче хихикнула? Может, и показалось.

Новелла о давлении

…а то вот в прошлом году одному человеку, нестарому еще мужчине из нашего дома, врачи в больнице сказали, что он умер. прямо в лицо сказали, совсем никакого понимания у людей не стало, что можно говорить, а чего нельзя.