И с тех пор не расставались. Истории страшные, трогательные и страшно трогательные (сборник)

Инженер Эужениу Рамуш смеялся над Ноэмией. Дурочка, говорил он, складывая в сумку полосатое полотенце, газету, очки для чтения и крем от загара, чтобы не сжечь на солнце бледную узкую спину, чего ты боишься, идем купаться, смотри, какая вода спокойная, зеркало, а не вода. Ноэмия улыбалась и качала головой. Он просто затаился, думала она, затаился и ждет, чтобы я поверила и расслабилась. Тут-то он и… Ноэмия не знала, что «и», но очень боялась и все время была начеку.

6

В конце концов, океан, конечно, ее поймал. Произошло это в начале ноября, накануне дня святого Мартина. Инженер ушел утром в деревню и не вернулся до полуночи. Ноэмия вначале ждала его с ужином, потом накрыла еду салфеткой, погасила свет в кухне и ушла к себе. Она совсем уже засыпала, когда хлопнула входная дверь, и послышался скрежет запираемого замка. Ноэмия села и прислушалась. Натужно проскрипели ступени. Потом рывком открылась дверь Ноэмииной комнаты, и инженер Эужениу Рамуш, мокрый с головы до ног, упал на кровать, подминая под себя Ноэмию и капая соленой водой на чистые простыни. От него пахло рыбой, водорослями и чем-то еще, смутно знакомым и тошнотворным.

7

Наутро инженера в постели не было. Его вообще нигде не было, Ноэмия тщательно осмотрела всю башню снизу доверху. Два дня спустя его тело принесли рыбаки из деревни. Положили на пол в кухне, перекрестились и ушли, шаркая ногами. Ноэмия присела на корточки, потрогала пальцем влажное и холодное лицо инженера, и ее вырвало желчью.

8

Когда родился Томаш, Ноэмия понесла его в деревню к старой Торезе. Тореза умела завязывать ветер, нагонять тучи, лечить от несчастной любви и родимчика. Рыбаки считали ее ведьмой.

Хороший мальчик, одобрительно сказала Тореза, распеленав Томаша, мокрый. Мокрый Томаш махал розовыми ногами и ворковал, как прибой. Хороший мальчик, повторила Тореза. Увози его отсюда.

Почему, спросила Ноэмия. Потому что отец захочет его забрать, сказала Тореза. Что ты тогда будешь делать? Ноэмия открыла рот, чтобы сказать, что отец ничего не захочет, что отец мертв, она сама закопала его за башней, но посмотрела в слезящиеся серо-зеленые глаза Торезы и просто кивнула. Я как река, неожиданно подумала она. Дотекла до океана, сейчас потеку обратно.

9

Ноэмия никогда не рассказывала Томашу ни про океан, ни про инженера Эужениу Рамуша. Она учила его носить воду ведрами из реки, колоть дрова, собирать дикую ежевику на варенье, сажать кукурузу и капусту. Когда Ноэмия умерла, Томаш не стал закапывать ее на кукурузном поле, как она просила, а завернул в одеяло, положил под навесом для дров и принялся таскать камни для башни.

Башня у него вышла неровная и не очень высокая, но все равно было видно, что это башня, длинная и узкая. В изножие Томаш зарыл завернутую в одеяло Ноэмию, а наверху установил керосиновую лампу. Вечером он засветил лампу, сел у башни, привалившись к ней спиной, и закрыл глаза. Воздух пах солью, рыбой и чем-то еще, и раздавались странные звуки, как будто у ног Томаша колыхалось сразу очень много воды.

Два рассказа про дневного сторожа Мейрелеша

Рассказ первый. ЧАЙКА

Уже засыпая, дневной сторож Мейрелеш вспомнил, что так и не покормил песок. Он полежал несколько секунд с закрытыми глазами, думая, вставать ему, или, может, обойдется, и в этом была его ошибка, потому что сон затягивал не хуже песка, и, когда дневной сторож понял, что не обойдется, и попытался открыть глаза и сесть в постели, все тело оказалось надежно спеленуто сном, и сесть не получилось. Мейрелеш дернулся несколько раз, вначале с надеждой, потом просто из упрямства, чшшшшш, чшшшшш, зашептал ему в ухо сон-песок и обнял его покрепче всеми своими сухими теплыми лапками. За закрытыми глазами заскакали крошечные прозрачные рачки, насыпали песчинок в нос и уши, дневной сторож Мейрелеш хотел откашляться, но откашляться не получилось тоже. Чшшшш, чшшшшшшш, шуршало в ушах, и Мейрелеш вздохнул, расслабился и поплыл в своем золотистом сыпучем сне. Ему снился голодный песок, угрюмо ждущий своего ужина за воротами, песок казался сырым, тяжелым и каким-то почти больным, но Мейрелеш не верил в его болезнь, недавно он видел, как песок поймал чайку, большую бело-серую птицу с оранжевыми глазами, которая решила поохотиться на прозрачных песчаных рачков. Песчаные рачки разбегались, как блохи, чайка увлеченно хватала клювом то воздух, то песчинки, потом что-то почувствовала, подпрыгнула, поджимая красные блестящие ноги, суетливо захлопала крыльями, но улететь не успела, взметнулся фонтанчик песка, раздалось торжествующее шуршание, короткий отчаянный вопль, хруст ломающихся перьев, и вот уже фонтанчик опал, и прозрачные рачки деловито тащат почти невесомую белую пушинку, все, что осталось от большой птицы.

Не просыпаясь, дневной сторож Мейрелеш попытался вспомнить, когда именно песок поймал чайку. По всему выходило, что сегодня с утра. Может, обойдется, подумал Мейрелеш, чайка тоже еда, а песок всегда ест сколько дают, Мейрелеш в последнее время кормил его супом из пакета. Один пакет себе, другой песку, песок особенно любил с креветками, розовыми безголовыми сестрами прыгучих песчаных рачков. Обойдется, еще раз подумал дневной сторож Мейрелеш, успокоенно вздохнул и повернулся на другой бок. Сон-песок тихонечко побаюкал его и прилег рядом.

Рассказ второй. ЖЕНЩИНА

Дневной сторож Мейрелеш любит вспоминать, как все было раньше, когда еще было казино, и пляж, и рестораны. Сторожить ему сейчас нечего, поэтому он просто прогуливается и разговаривает с песком. Помнишь, говорит он песку, вот там была набережная? Песку неинтересна набережная, за набережной начинается несъедобная вода, и он делает вид, что охотится на Мейрелеша, хватает его за ноги и пытается уронить. Дневной сторож Мейрелеш падает и смеется, но потом вспоминает о женщине и мрачнеет. Песок отпускает его ноги и смущенно шуршит.

Женщину себе Мейрелеш нашел у англичан. «Смотри, Мейрелеш, – сказал за неделю до этого управляющий, господин Карлуш Матуш, – остаешься тут на хозяйстве», – и пошевелил пальцами правой ноги. Левая нога господина Карлуша уже почти сидела в машине, а правая еще стояла рядом, зеленой резиновой тапочкой в серой цементной пыли, песка уже было много, он только что доел закрытый кондоминиум дальше по берегу и подобрался к домикам англичан, но еще стояло новое казино, и была цементная пыль, и привозной круглый гравий, и цветная плитка, и немного травы, а нога в тапочке у господина Карлуша Матуша была розовая, как будто умытая, стояла в цементной пыли и все время шевелила пальцами. Мейрелешу казалось, что это нога так разговаривает с ним, Мейрелешем, и, чтобы не быть невежливым, в ответ тоже изо всех сил шевелил пальцами ног, но его ноги были в ботинках, и нога господина Карлуша их не видела. «Не спи, Мейрелеш, – нетерпеливо сказал господин Карлуш Матуш. – Ты же сторож». «Дневной сторож», – уточнил Мейрелеш. «Дневной сторож, – согласился господин Карлуш Матуш, сигнализируя пальцами правой ноги. – Поэтому сторожи». «Я не сплю, – сказал дневной сторож Мейрелеш, – я сторожу. А домики англичан тоже сторожить?» Управляющий, господин Карлуш Матуш, закрыл глаза. Лицо его сморщилось, как будто он собрался чихнуть, пальцы правой ноги судорожно растопырились. Дневной сторож Мейрелеш тоже закрыл глаза, чтобы не видеть, как чихнет господин управляющий, и стал слушать, как песок сыплется в пустой бассейн самого дальнего, еще недостроенного английского домика. «Нет», – сказал господин Карлуш Матуш, и Мейрелеш открыл глаза. Управляющий уже сидел в машине обеими ногами, глаза у него были открыты, лицо снова гладкое. «Домики англичан сторожить не надо, – сказал он. – Они уже почти все. Просто посмотри быстро, что англичане там оставили, и, если что-нибудь важное, позвони. У тебя есть мой телефон?» «Нет», – сказал дневной сторож Мейрелеш. «Ну и вот», – непонятно сказал господин Карлуш Матуш, закрыл дверь машины и постучал водителю в спину. Потом он выглянул в окно. «Удачи тебе, Мейрелеш». Дневной сторож Мейрелеш молча пошевелил пальцами ног в ботинках.

Осматривать домики англичан он начал с самого последнего, недостроенного, хотя там англичане точно не оставили ничего важного. Песок уже заполнил бассейн и понемногу выплескивался на дорожку, по пустому домику восторженно скакали прозрачные песчаные рачки. Дневной сторож Мейрелеш разулся и походил по песку босиком. Песок был приятный, теплый и сухой. Ну, ты, сказал ему Мейрелеш, притопывая босой ногой, песок. Чшшшш, прошуршал в ответ песок.

Всего домиков было семь, и Мейрелеш осматривал их по одному в день, искал важное, но нашел только обрывки вчерашней жизни англичан: чашки, подушку, неполную коробку цветных каранадшей, чемодан с отломанным колесиком, три зонтика, ящик сардин, неначатый шампунь в красивой бутылочке, печенье в круглых жестяных коробках, раньше Мейрелеш никогда такого печенья не ел, а сейчас попробовал, и оно ему не понравилось. Еще были разные носки, три пары одинаковых резиновых тапочек, слишком маленьких для Мейрелеша, прозрачная баночка с гладкими желтыми таблетками, десять крышек от кастрюль без кастрюль, стиральный порошок в надорванной коробке, новая соска в упаковке, овсяные отруби, много мыла с разными запахами, надувной резиновый лебедь и женщина. Женщину Мейрелеш нашел на кухне, она сидела за столом и ела печенье из красной жестяной коробки. Увидев дневного сторожа, она пододвинула коробку поближе к себе, поискала, не заглядывая, пальцами, вынула одно печенье и протянула Мейрелешу. Спасибо, сказал Мейрелеш, не хочу. Чшшшш, сказала женщина, встала и вложила печенье ему в рот.

Женщина была хорошая, коричневая и толстая, очень мягкая на ощупь, Мейрелеш потрогал ее украдкой за бок и даже удивился, что живой человек может быть такой мягкий. Она помогла Мейрелешу перетащить вещи англичан в домик, который управляющий, господин Карлуш Матуш, называл сторожкой, и сама тоже перешла, прижимая к себе свою коробку. Она совсем не разговаривала по-человечески, только шуршала, как песок, и иногда вдруг начинала посвистывать – смеяться, и тогда вся колыхалась, и Мейрелеш никак не мог решить, дурочка она или просто англичанка. В домике женщина сразу пошла на кухню и стала там стучать крышками от кастрюль, а дневной сторож Мейрелеш лег на пол думать, как хорошо ему теперь будет, теплый сухой песок, теплая мягкая женщина, и больше никого.

Собаку женщина отобрала у песка. Дневной сторож Мейрелеш уходил сторожить, а когда вернулся, услышал шуршание и визг и увидел, как женщина, разъяренно шурша, тянет за шкуру большую пятнистую собаку. Задняя половина собаки утонула в песке, а передняя визжала и молотила лапами. Вид у собаки был такой, как будто ее едят, и Мейрелеш вдруг подумал, что песок совсем не такой приятный, как ему казалось, и испугался. В этот момент женщина дернула особенно сильно, собака взвыла, и они обе покатились по песку, давя прозрачных песчаных рачков.

Дневному сторожу Мейрелешу собака была ни к чему, но женщина его не спрашивала, она коротко прошуршала собаке, и собака пошла за ней в сторожку. Там они сели, обнявшись, и женщина стала кормить собаку печеньем из своей красной жестяной коробки. Собака благодарно ела. Мейрелеш сказал себе, что каждому дневному сторожу обязательно нужна большая пятнистая собака, что с собакой сторожить сподручнее, он сказал это вслух три раза своим самым убедительным голосом, но внутри ему было очень страшно от того, что женщина наверняка разозлила песок, и теперь песок будет мстить им обоим, не умея отличить Мейрелеша от женщины. Мейрелеш попытался объяснить это женщине, но женщина не дослушала, зашуршала раздраженно и ушла на кухню. За ней, облизываясь и цокая когтями, ушла собака.

На следующий день оказалось, что за ночь песок спешно проглотил оставшиеся домики англичан, бывший ресторан и пустое казино и подобрался к сторожке. Когда дневной сторож Мейрелеш выглянул за ворота, в лицо ему бросились песчаные рачки. Мейрелеш захлопнул створку ворот, обернулся и посмотрел на собаку. Собака лежала на пороге, головой на маленьких резиновых тапочках, и как будто спала. Почувствовав взгляд Мейрелеша, она поднялась, потянулась, выставив пятнистый зад, протяжно зевнула, подошла к женщине и с громким вздохом обрушилась у ее ног. Женщина немедленно начала посвистывать и колыхаться, а дневной сторож Мейрелеш сплюнул.

Он сумел вернуть собаку песку, просто подманил ее вечером к воротам, распахнул створку и вытолкнул прочь. Раздалось жуткое шуршание, визг, женщина выбежала из сторожки, шурша громче песка, дневной сторож Мейрелеш растопырил руки, чтобы ее не пустить, но женщина даже внимания не обратила, пробежала сквозь него, Мейрелеш так и не понял, как она это сделала, дернула на себя створку ворот и исчезла в густом песчаном облаке. Дневной сторож не стал смотреть, закрыл ворота и больше не выглядывал до утра, а утром вышел сторожить и никого не нашел, ни женщины, ни собаки, только песок у самых ворот, спокойный, теплый, приятный песок, крохотные прозрачные рачки скачут радостно, перекидывают золотистые песчинки с места на место. Мейрелеш пошел на кухню, взял красную жестяную банку с печеньем и отдал печенье песку.

По вечерам дневной сторож Мейрелеш кормит песок супом из пакета. Песок съедает один пакет, иногда даже не целиком, и его приходится уговаривать. Мейрелешу с трудом верится, что это тот же самый песок, который съел домики англичан, и новое казино, и пристань, и закрытый кондоминиум. Если не доешь суп, говорит Мейрелеш, не расскажу тебе про управляющего Карлуша Матуша. Песок быстро выедает из супа креветок, а остальное исподтишка скармливает рачкам. Дневной сторож Мейрелеш разувается и показывает, как шевелила пальцами нога господина управляющего. Песок посвистывает и колышется, крохотные рачки, развеселившись, кидают в Мейрелеша песчинками.

Иногда дневной сторож Мейрелеш вспоминает женщину и собаку. Женщина была хорошая, и такая мягкая, и могла бы еще послужить, и собака ему, наверное, тоже бы пригодилась, какой же он сторож без собаки. Дневной сторож Мейрелеш отворачивается от песка и прерывисто вздыхает. Чшшшшш, чшшшшшш, шепчет песок, чшшшшш.

Поле Лидий

в то лето невиданно уродилась капуста, пропал отец и появилась Лидия. как-то с утра мать выставила Марилию из дома и велела не возвращаться, пока не позовут. Марилия сидела на поле и смотрела на капусту. ей нравилось, что капусты много и что от нее есть польза. целое поле капусты – целое поле пользы, думала Марилия. у нее были простые, ясные мысли.

из дома вышла соседка, что-то прокричала резким жестяным голосом и помахала Марилии рукой. Марилия встала и пошла в дом. в доме было полно других соседок, они разговаривали негромко, но возбужденно и от этого визгливо. мать сидела на кровати и держала что-то в руках. что-то было живое, влажное и шевелилось.

что, спросила Марилия. полными фразами она разговаривать умела, но не любила. от лишних слов не было пользы, они только путали.

ребенок, сказала мать, покачивая ребенка. ребенок тихонько квакал.

зачем, спросила Марилия и ткнула пальцем в лиловую сморщенную лапку. лапка сморщилась еще больше и отдернулась. Марилия улыбнулась. ребенок был похож сразу на всех котят, которых ее кошка родила в прошлом году. котята были бесполезные, и отец утопил их в ведре.

утопишь, спросила Марилия. кто-то из соседок больно хлопнул ее по затылку, она не обратила внимания.

нет, серьезно сказала мать, погожу. он вырастет – помогать тебе будет.

и воду, спросила Марилия, и дрова. и воду будет носить, и дрова, сказала мать.

Марилия покивала головой и хотела еще раз ткнуть в лапку, но лапка вдруг дернулась и сама пнула ее в палец.

Марилия почувствовала, что ребенок ей нравится.

тоже хочу, сказала она. где взяла.

в капусте нашла, сказал кто-то из соседок, пойди посмотри, может, там еще остались. другие соседки засмеялись. Марилия нахмурилась. про капусту была шутка, а она не любила шуток. отец, спросила она. еще не вернулся, сказала мать. а когда? не знаю.

Марилия равнодушно покивала, отца она не любила. от матери была польза, она работала, готовила, помогала ей, Марилии, носить воду и дрова. от отца был только шум, запах вина и девки. Марилия иногда видела отца на капустном поле между грядок, а с ним соседку с жестяным голосом. когда соседка приходила к отцу на капустное поле, это называлось девки. уходи к своим девкам, кричала мать. он и ушел, а девки остались и теперь сидели тут же, возле матери, а отца не было.

ребенок оказался девочка, Лидия. Марилия брала ее с собой на капустное поле и клала то под один кочан, то под другой. она не верила соседкам, но другого объяснения Лидии найти не могла. может быть, думала Марилия, Лидия узнает родной кочан. уложенная под кочан Лидия то хватала листья руками и смеялась, то отпихивала их и плакала, и Марилия не могла понять, что это означает. Лидия была еще бесполезней отца, она не умела ни ходить, ни говорить и только квакала, но Марилии она нравилась. надо будет, думала Марилия, завести еще Лидий.

побольше, целое поле.

мне нужны еще Лидии, сказала Марилия матери.

погоди, сказала мать, вот подрастешь, выйдешь замуж.

а без замужа, спросила Марилия. без замужа Лидий не бывает.

а в капусте. мать засмеялась. ну, поищи.

капусту убрали. Марилия взяла Лидию и грабли и пошла на опустевшее поле. в одном месте грядка была странно провалена, будто там когда-то был неглубокий погреб. Марилия положила Лидию на неубранные листья и стала ковырять погреб граблями. скоро из земли показалась рука с некрасивым кривым мизинцем. Марилия знала эту руку, у нее у самой был такой мизинец, и у Лидии тоже, хотя и совсем маленький. она отложила грабли, присела на корточки рядом с Лидией. Лидия перевернулась на живот и пыталась ухватить пробегающего мимо жука. подрасту, думала Марилия, следя глазами за жуком, выйду замуж. потом закопаю мужа и выращу из него целое поле Лидий.

Рынок

Допустим, ты на рынке, выбираешь баклажаны. Ты их не особенно любишь, в них эта загадочная горечь, она то уйдет, то вдруг вернется, пока не съешь, никогда не знаешь наверняка, но зато выбирать – одно удовольствие, они гладкие, налитые, сияют шоколадным и фиолетовым, как редкий портвейн, и вот ты берешь один баклажан, слегка подкидываешь в руке, чтобы ощутить его тугую тяжесть, тянешься положить на весы и вдруг краем глаза видишь, как маленькое, совсем маленькое существо в чем-то белом, и красном, и розовом неверным еще шагом на подгибающихся кривоватых ножках в крохотных башмачках – а шнурки-то развязались и волочатся по полу, куда смотрят родители, наступит ведь и упадет! – идет, вытянув руки, к точно такому же маленькому кривоногому существу, в таких же розовых башмачках. Зеркало, вначале думаешь ты, и, без перехода, ну какое на рынке зеркало, чушь, это близнецы, просто близнецы, и тут тебя отвлекает торговка. Брать будете, невежливо спрашивает она, и ее можно понять, ты загородил собою прилавок, стоишь, молча крутишь в руке баклажан, да-да, торопливо говоришь ты, лезешь в карман за бумажником и забываешь о крохотных близнецах с волочащимися шнурками.

Потом ты идешь к помидорам, помидоров много, большие, шишковатые, слегка зеленые, круглые, гладкие, с хвостиками, пахнущие кустом, длинные с клювиками, почти невыносимо красные, ты выбираешь долго, вдумчиво, не потому, что тебе нужны какие-то особенные помидоры, а просто ты любишь выбирать, а чутьчуть слева от прилавка высокий сутуловатый подросток вдруг делает широкий шаг навстречу точно такому же подростку – худому, светловолосому, слегка испуганному, и снова ты думаешь, зеркало, сейчас ударится, нет, откуда здесь взяться зеркалу, наверное, близне… кто-то настойчиво дергает тебя за рукав, ты досадливо отворачиваешься от мальчиков и от помидоров, это беременная цыганка в черном платке и в резиновых шлепанцах на грубые шерстяные носки хочет продать тебе пластырь, зачем мне пластырь, думаешь ты, но покупаешь две полоски, чтобы отвязаться.

Ты уже все купил, овощи, мясо и специи, от твоей сумки упоительно пахнет кинзой, листик случайно попал в застежку, в руке ты несешь апельсин, тебе его подарила молоденькая торговка из фруктовых рядов, возьмите, сказала, видите, у него тут пупочка, значит, сладкий, и ты взял, конечно, не обижать же девочку, к тому же и впрямь пупочка, ты улыбаешься, поднимаешь взгляд и видишь, как навстречу тебе идет твой улыбающийся двойник с апельсином в руке, значит, все-таки зеркало, обреченно думаешь ты и даже как будто бы видишь легкий холодный блеск стекла, тебе бы затормозить, остановиться, но слишком велика инерция, вот и пластырь пригодится, мелькает у тебя, ты делаешь шаг и неумолимо входишь в это, блестящее, легко входишь, без брызг и даже почти бесшумно, а сквозь тебя с такой же легкостью проходит твой двойник. На секунду он останавливается, смотрит внимательно тебе вслед, и все на рынке смотрят, кто с улыбкой, кто сочувственно, но ты ничего этого не видишь. Ты зажмурился.

Пальто

…сходил попить воды, по полу тянуло холодом, ноги замерзли ужасно, не топят, что ли, потрогал батареи в кухне и в комнате, греют вполсилы, так ведь и на улице еще не мороз, просто сырой и острый ветер с реки, выкурил, стоя у окна, последнюю ночную сигарету, оказалось – она совсем последняя, а вчера на столе вроде лежала нераспечатанная пачка, пошарил по столу, чуть не сшиб не убранную с вечера чашку, зажег, щурясь, свет, нет пачки на столе, и в сумке нет, и в куртке, надо будет эту куртку убрать в шкаф, а достать другую, потеплее, и хорошо бы купить пальто, длинное пальто, как когда-то, погасил свет, посмотрелся в зеркало, там отразилось пятно – белесое и размытое, не поймешь, пойдет этому пятну длинное пальто или нет, но как же досадно, утром первым делом придется идти за сигаретами, весь день насмарку, вернулся в постель, зевнул, закрыл глаза, пока пил воду, да курил – почти засыпал, а сейчас сон не идет, то было холодно, а отогрелся под одеялом, стало жарко и душно, хоть вставай и раскрывай окна пошире, подушка под головой нагревается быстрей, чем успевает остынуть ее вторая сторона, и еще кровать какая-то неровная, вот откуда, например, взялся этот валик прямо под поясницей, промаялся минут двадцать, совсем было решил встать, одеться и сходить в круглосуточный магазин за сигаретами и неожиданно провалился в сон, как в ловушку…

Снится тебе, будто ты едешь в поезде, в сидячем вагоне. В вагоне, кроме тебя, никого нет, свет приглушен, даже почти выключен, поезд вроде скорый, а трясет и болтает, как в пригородной электричке, за окном темнота, не почитаешь, да у тебя и книжки с собой нет, зато мучительно хочется курить. Мой сон, думаешь ты, хочу – и курю, суешь руку в карман, достаешь сигареты – они, оказывается, в нагрудном кармане лежали, а не в боковом, не забыть бы наутро, – вытряхиваешь сигарету, и тут тебя настойчиво трясут за плечо.

Просыпаешься, будто всплываешь откуда-то со дна, трясешь головой, отфыркиваешься, трешь глаза. Ты сидишь в полутемном вагоне, рядом с тобой стоит человек в серой форме и в твердом, похожем на перевернутую кастрюльку, кепи, положил тебе на плечо руку в белой перчатке, ты глянул на него коротко, он руку отдернул, заложил за спину, здесь, говорит вежливо, но неприятно, нельзя курить, это вагон для некурящих, а если вам невмоготу, пройдите в тамбур. В тамбур, повторяешь ты, ага, еще не хватало. А вагон-ресторан, спрашиваешь, есть у вас? Седьмой с головы, непонятно отвечает человек и уходит, а ты встаешь и идешь через одинаковые пустые вагоны, один, другой, третий, пятый, и, когда тебе уже кажется, что конца этому не будет, ты открываешь тугую металлическую дверь и оказываешься среди столиков – не откидных, как в купе, а настоящих, деревянных, накрытых клетчатыми красно-белыми скатерками, – и плюшевых красных диванчиков, и улыбчивая, розовая, как младенец, буфетчица, в складочках и перевязочках, спешит к тебе, не дожидаясь заказа, с пепельницей, графинчиком и рюмкой. Ты усаживаешься за столик – насколько эти плюшевые диванчики удобней, чем сиденья в твоем вагоне! – крутишь колесико вечной зажигалки, прикуриваешь, буфетчица ненавязчиво наполняет тебе рюмку… Омлет сделайте, пожалуйста, просишь ты, с травами и сыром, а бутербродик, спрашивает буфетчица, с семужкой? У нас отличная свежая семга. И бутербродик, соглашаешься ты, и буфетчица уходит, покачивая розовым с ямочками под черной форменной юбкой, а ты стряхиваешь пепел с сигареты и неожиданно для себя самого засыпаешь.

Снится тебе, будто ты идешь по смутно знакомому городу, унылому, сырому, черно-белому. На тебя налетел мальчишка-газетчик, но не извинился, отскочил назад и уставился, даже рот разинул и физиономия глупая-глупая. Что тебе, спрашиваешь, мальчик? Мальчишка шмыгнул носом, помотал головой, ничего, дяденька, а сам таращится, словно ему встретилась бородатая женщина с Мадагаскара или Единственный в мире амазонский Человек-Крокодил. Ты подходишь к зеркальной витрине магазина готового платья, смотришь на отражающегося себя, на людей, опять на себя, а ведь это мне снится, думаешь ты, вот же угораздило, в куртке на купальный халат, хорошо – не голый, какая-то толстая дама в чересчур узкой юбке и жакете с лисой встретилась с тобой взглядом и гневно отвернулась, задохнувшись, две молодые грязноногие торговки в широких юбках, шалях и черных шляпах, смотрят на тебя из арки и хихикают, толкают друг друга локтями в бок, а через площадь к тебе уже направляется полицейский. Господин не хотел бы зайти, спрашивают у тебя почти нежно, из двери выглянул бледный и изящный, как восковая фигурка, человечек без пиджака и с сантиметровой лентой на шее. Он делает приглашающий жест, и ты – а что тебе терять? – заходишь и видишь сквозь стекло, как полицейский, будто потерявшая след гончая, топчется на месте, оглядывается, потом разворачивается и уходит, шуганув по дороге торговок. Следующие полчаса восковой человечек порхает вокруг тебя, приносит тебе белье, носки, рубашку, брюки, галстук, пиджак, башмаки. Господин не клиент, а мечта, тихо, но восторженно восклицает он, господину к лицу решительно все! Приносит пальто, прекрасное длинное пальто цвета очень светлого кофе с молоком. Ты смотришь на себя в зеркало, пожалуй, отвороты на брюках могли бы быть и поуже – нет-нет, это последний крик, говорит человечек, он колдует над полой пальто, с вашего позволения, бормочет, это мы вот так, и вот уже кажется, будто ты не стоишь, а идешь легким упругим шагом, а небрежно наброшенное на плечи пальто летит за тобою, человечек удовлетворенно вздыхает, ну, что же, шляпу? Ты проводишь рукой по волосам, думаете, обязательно – шляпу? Выражение лица у человечка делается извиняющимся, желательно, аккуратно говорит он, обходит вокруг тебя раз, другой, потом его бледное лицо озаряется улыбкой, и через мгновение он приносит тебе кепку.

Ты расплачиваешься, во внутреннем кармане брошенной на стул куртки оказалась целая пачка подходящих денег, тебе хватило, и осталось еще столько же, восковой человечек показывает тебе, где на пальто надо переставить одну пуговицу и немного отпустить полы, я все сделаю сегодня же, почтительно говорит он, и вечером доставлю пальто господину домой, лучше завтра, отвечаешь ты, только не раньше полудня, а потом четко и размеренно диктуешь ему адрес, с отстраненным любопытством наблюдая, как человечек то бледнеет еще больше, то нежно розовеет, отдувается и промокает вспотевший лоб уголком собственного галстука. Это так неожиданно, говорит он, жалко улыбаясь, от оставшихся денег ты отделяешь две крупные купюры и вкладываешь человечку в карман жилета, это вам за труды, очень вам благодарен, слабо отзывается человечек и снова промокает лоб.

Ты выходишь на улицу, вдыхаешь влажный, солоноватый, пахнущий цветами и рыбой воздух, хочешь достать сигареты. Ну вот, пожалуйста, кто-то крепко взял тебя за локоть. Пройдемте, еле слышно шипит кто-то, только не вздумайте сопротивляться. Ты скашиваешь глаза, крепыш в мятой, в странных пятнах шляпе и сером, туго подпоясанном плаще смотрит на тебя почти дружелюбно, международный отдел полиции надзора и государственной безопасности, говорит он и повторяет, пройдемте, и ты идешь, какая тебе разница, все равно это сон. Закурить не найдется, спрашивает твой спутник, не выпуская твоего локтя. Найдется, говоришь ты, локоть пустите, сигареты в кармане. Ничего-ничего, поет он, я сам достану, и действительно лезет к тебе в карман брюк – тебя передергивает – и достает сигареты и зажигалку. Разрешение-то на зажигалочку есть, спрашивает, нет, говоришь ты, а надо? Ну, конечно, радостно ухмыляется он, ему очень весело и с каждой минутой все веселее. Он крутит в руках сигареты, иностранные, говорит уважительно, а что это тут написано? Курение приводит к импотенции, мстительно отвечаешь ты, да ну, правда, что ли, да, врачи доказали, и он, разом перестав улыбаться, запихивает пачку обратно тебе в карман. И зажигалку, говоришь ты, зачем тебе, все равно придется все сдать. Вот, когда придется, тогда сдам, отвечаешь ты высокомерно, и он нехотя возвращает и зажигалку тоже.

Пол в отделении невероятно грязный, новенькие башмаки то скользят, то липнут, а запах стоит такой, что лучше вовсе не дышать, тебе совсем перестал нравиться этот сон, но ты никак не можешь проснуться и уже взмок от усилий. Можно, я покурю, спрашиваешь ты кротко у своего провожатого, он с минуту смотрит на тебя безо всякого выражения, потом машет рукой, ну, покури, и снова сам вытаскивает у тебя из кармана сигареты и зажигалку. Ты закуриваешь, отдаешь ему зажигалку, киваешь, тебе, мол, забирай, и зажигалка тут же исчезает, как не было, потом ты затягиваешься, прикрываешь глаза, считаешь до трех и тушишь горящую сигарету между указательным и средним пальцами. От боли у тебя перехватывает дыхание, и ты просыпаешься.

Ты в вагоне-ресторане, твоя сигарета догорела до фильтра и обожгла тебе нежную кожу между пальцами, тебе больно дышать, как будто ты долго бежал, и судорожно колотится сердце. Ты видишь на столе полную рюмку и выпиваешь ее одним глотком, кажется, это была водка, но ты не уверен, ты не почувствовал вкуса. Розовая буфетчица приносит тебе дымящийся омлет и бутерброд с семгой на белой волнистой тарелочке, внимательно смотрит на тебя, вам плохо, спрашивает встревоженно, давление поднялось, может быть, вам таблеточку? Нет, отвечаешь ты, спасибо, лучше кофе, двойной. Вы уверены, что вам сейчас можно? Можно, можно. Буфетчица уходит, озабоченно оглядываясь, ты постепенно восстанавливаешь дыхание. Приснится же такая чушь. Морщась от боли, берешь вилку и начинаешь есть омлет. Буфетчица приносит кофе. В этот момент поезд дергается и резко встает, и буфетчица, не удержавшись, промахивается чашкой мимо стола и хватается за тебя. Чашка падает, кофе обжигает тебе голую икру, ага, думаешь ты, брюки остались в прошлом сне, и просыпаешься.

Ты сидишь в пустом полутемном вагоне и никуда не едешь, поезд встал, что-то ужасающе звенит. Стоп-кран сорвали, говорит кто-то у твоего плеча, ты поворачиваешь голову и видишь человека в серой форме и в твердом, похожем на перевернутую кастрюльку, кепи. Звон становится невыносимым, кажется, что он раздается со всех сторон, с этим надо что-то делать, ты вскакиваешь – и едва не падаешь с кровати.

…выругался, потряс головой, уселся на постели, зашарил ногами по холодному полу в поисках шлепанцев, откуда-то сильно тянуло холодом, и звон все никак не прекращался, иду, сказал, иду, поднялся, подхватил с кресла халат и уронил обратно, болели пальцы, будто обожженные, и еще нога пониже колена, взял халат другой рукой, неловко оделся, вышел в прихожую, на ходу завязывая пояс. Да, рявкнул в трубку домофона, звон немедленно стих, в трубке что-то забулькало, поднимайтесь, сказал, не вслушиваясь, нажал на кнопку, чтобы открыть входную дверь, она громыхнула внизу, по лестнице зашаркали чьи-то шаги. Через минуту деликатно постучали, судя по звуку, по деревянному косяку. Распахнул дверь и увидел маленького, бледного, словно из воска вылепленного человечка с большим, увернутым в коричневую бумагу тюком, пальтишко, пальтишко вот доставил, проблеял человечек, болезненно улыбаясь, надеюсь, я не рано, господин сказал, не раньше полудня, а сейчас двенадцать пятнадцать. Нет, беззвучно ответил ему, не рано, нащупал, не глядя, на вешалке куртку, вытащил из нагрудного кармана сигареты и зажигалку и закурил. Как хорошо, думал, затягиваясь, сигареты нашлись, не надо идти в магазин…

Кладбище

Допустим, в тебе умер большой артист. Ты не был виноват, ты сделал все, чтобы его спасти, ушел с работы, отдал бывшей жене собаку, а кошку – маме, ты ухаживал за своим артистом с нежностью влюбленного и ловкостью профессиональной сиделки, но он был уже не жилец и умер в страшных конвульсиях, критики пришли в восторг, какие открылись бездны, писали они, какие там чудовища, а ты, измученный агонией, сам полумертвый от усталости и внезапной пустоты, погрузился в траур и скорбь.

Управляющего, спокойного, деловитого человека с приятной улыбкой, ты убил в себе случайно, он слишком рано стал тебе докучать своими правилами и списками покупок, ты не был еще готов, а он все теребил, все раздражал, все подсовывал тебе счета за свет и воду, брал за руку, тянул в магазин и в жилконтору. Ты не хотел его убивать, просто оттолкнул в сердцах, кто же виноват, что он упал, он выглядел таким устойчивым.

Потом ты убил в себе романтического героя, правда, он и без того уже почти не дышал, а за ним, с мстительным удовольствием, – опекуна, славного, добродушного малого с мягким голосом и сочувственным взглядом блестящих, словно бы слегка слезящихся глаз. Когда он перестал дергаться, ты зажмурился, с наслаждением потянулся – в спине что-то звонко щелкнуло, – и вдруг почувствовал, что улыбаешься, впервые со смерти артиста. Ты вспомнил, что такое азарт и жадное юное удовольствие. Ты стал уходить в себя все глубже и почти всегда возвращался с добычей. Будь у тебя гостиная с камином, ты бы знал, чем украсить стены, но гостиной не было, и ты сваливал тела где попало. Гурман, рыцарь, душа компании, игрок, щеголь – этого почему-то было жальче прочих, ты даже хотел его не заметить, но он сам сунулся под руку. Труднее всего оказалось поймать мальчишку, маминого сына, ты выслеживал его целыми днями, но паршивец прятался в запутанных темных закоулках, ты даже не подозревал, что в тебе такие есть. В конце концов, ты выманил его лестью и обещаниями и свернул ему шею – он только икнул, – а потом разжал руки – мальчишка тяжело упал на пол, – и прошелся по опустевшему себе, слушая странное неритмичное эхо собственных шагов. Вы вернулись, сказали тебе люди с добрыми лицами, это хорошо. Это хорошо, повторил ты, не узнавая собственного голоса. У вас было нервное истощение, сказали они, но вы уже в порядке. Уже в порядке, повторил ты и покивал головой, кивать головой было незнакомо, но приятно. А вы, волнуясь, сказала одна из них и немного покраснела своим добрым лицом, вы дадите мне автограф, правда? Правда, ответил ты, не понимая, о чем она говорит. Спасибо, сказала она, я ваша давняя, верная поклонница, и ты опять покивал головой.

Ты живешь хорошо и покойно, ешь с аппетитом и, когда не идет дождь, с удовольствием гуляешь в парке. Твоя бывшая жена привозит тебе на выходные собаку, и вы с собакой прекрасно ладите. А вечерами ты выходишь на балкон, закуриваешь, закрываешь глаза и видишь себя кладбищем, небольшим ухоженным кладбищем, пустынным, но не страшным, а наоборот, почти нарядным, и улыбаешься, и улыбаться тебе приятно.

Муха

…Бывает, заболеешь как-то сразу, только что все было хорошо, ты чистил картошку у раковины, смешное, конечно, занятие и даже вроде немножко неловкое, но, если на обед вареная картошка или, допустим, жареная, кто-то же должен ее вначале почистить, собака не станет, кошка тоже не станет, и правильно, они картошки не едят, а ты ешь, значит, тебе и чистить, и так все хорошо, в раскрытое окно светит солнце, кошка валяется на полу в солнечном пятне, лапы разбросала, как будто у нее их десять и все лишние, собака заходит на кухню деловито ткнуть тебя под коленку тугим мокрым носом и потрясти длинными кудрявыми ушами, а ты, допустим, в шортах, потому что лето, и жарко, и еще от духовки тепло – почему от духовки? А ты картошку будешь печь, а не варить, это ты в последний момент придумал, – а зачем тогда чистить, запек бы прямо в шкурке, а? А? Ну, хорошо, не хочешь – не пеки, вари, а тепло пусть будет от кастрюли – вода уже кипит и булькает, и пар над ней, так тебя устраивает? И вот ты стоишь в одних шортах и чистишь картошку, а вода уже кипит, и в кухню входит собака и тычется тебе носом под коленку, тебе щекотно и смешно, и ты дергаешь ногой, иди-иди, не лезь, но собака никуда не идет, а тут же, у ноги, укладывается, шумно и укоризненно на тебя вздохнув.

И внезапно тебе делается жарко, нет, холодно, нет, все-таки жарко, но и холодно, как будто ты горишь и тебя выбросили на снег, чтобы потушить, а кости внутри тебя превращаются в кисель, и все внутри тебя превращается в кисель, и, может быть, у тебя хватает сил на то, чтобы выключить духовку, то есть это была не духовка, а кастрюля, значит, погасить под ней огонь, и еще хорошо бы не уронить нож – а он вдруг стал такой тяжелый, совершенно невозможный, как ты его только что держал, а уронить нельзя, потому что там твоя нога, которая теперь кисель, а на ней лежит и вздыхает во сне собака, но ты как-то с этим справился, и огонь погасил, и нож положил куда-то безопасно, и теперь медленно перетекаешь в комнату на кровать, а может, в столовую на диван, а может, никуда не перетекаешь, а просто осел и расплылся, где стоял, собака сразу вскочила и кошка тоже, задрала хвост и ушла, только ты этого не видишь, потому что ты лежишь на полу в кухне, и тебе жарко и холодно, и в голове болят, медленно двигаясь, круглые и тяжелые каменные мысли, ну что за чушь, какие еще мысли у киселя? А вот такие – как серые булыжники на пляже, в два кулака величиной, гладкие, обтесанные водой, медленно вращаются, стукаются с глухим плоским звуком и болят, болят, а собака суетливо бегает вокруг тебя, нюхает тебе голову, слушает стук булыжников и обеспокоенно трясет длинными кудрявыми ушами, и лицо у нее встревоженное. Ты хочешь об этом подумать, о том, что ты должен собраться, у тебя собака и кошка, они за тебя волнуются, и, что с ними будет, если вдруг что, и еще у тебя духовка не выключена, и нож где-то приткнут неудачно, может упасть и кого-нибудь поранить, но думать не получается, тебе только жарко, и холодно, и больно, и слабо, и тут на тебя слетается муха и начинает жужжать кругами, а потом садится прямо туда, где раньше было лицо, и глаза, и нос, и задними волосатыми ногами чистит себе крылья, и тебе делается так страшно жалко себя, лужу горячего больного киселя на кухонном полу, что ты начинаешь плакать, вначале тихонечко, потом сильнее и сильнее, по тебе ходят волны, недовольная муха взлетает, хорошо быть мухой, внезапно отчетливо думаешь ты сквозь слезы, как будто в голове не булыжники, а настоящие мысли, и тут же засыпаешь, даже не додумав, почему мухой быть хорошо.

А проснувшись, чувствуешь какую-то упругую бодрость, какую-то легкость и звонкость, какое-то несокрушимое здоровье, как будто это не ты был киселем, и не в твоей голове глухо и болезненно ворочались булыжники, и ты смеешься от удовольствия, и вскакиваешь на ноги, и, жадно потянувшись, принимаешься весело чистить задней ногой призрачно потрескивающие крылья.

Фонсека

Лему

…сходились молча, деловито, по одному и парами, некоторые женщины взяли с собою детей, дети тоже молчали, даже младенцы на руках, только кряхтели, пытаясь ворочаться, одеты все были, как будто их только что подняли с постели и не дали времени собраться – в халатах поверх пижам и ночных сорочек, в клетчатых шлепанцах, в меховых домашних туфлях с заячьими ушами, одна совсем юная пара, едва прикрытая канареечножелтым банным полотенцем, приплясывала босиком на гладких камнях брусчатки, но не просыпалась, глаза обоих были закрыты, только у девушки подрагивали ресницы, да судорожно двигались глазные яблоки за опущенными веками, в этом и заключалась главная странность, все они спали, спали глубоко, крепко, покойно и размеренно дыша, дети доверчиво посапывали, огромного роста рыжий мужчина в красных атласных штанах и с голым куполообразным, густо поросшим шерстью животом, раскатисто храпел и при этом маршировал на месте, будто на плацу, а люди все стекались, пока площадь не заполнилась, и тогда спящие, словно по команде, неожиданно споро стали строиться в колонну, а, построившись, все так же молча и деловито двинулись по улице вверх, к президентскому дворцу, с соседних улиц подтягивались и встраивались в колонну все новые группы, а во главе внезапно оказался духовой оркестр – грузные седые мужчины в однотонных фланелевых пижамах с расчехленными, сдержанно поблескивающими в свете фонарей инструментами, дирижер в широкой сорочке и плотном тканевом науснике яростно размахивал руками, музыканты подносили к губам инструменты, но не издавали ни единого звука.

– Фонсека! Ты видишь то же, что и я? – хрипло спросил начальник караула капрал Мейрелеш.

– Так точно! – шепотом ответил караульный Фонсека.

– Что ты видишь?

– То же, что и вы! – отчеканил караульный Фонсека, вытягиваясь во фрунт и не отводя глаз от неуклонно приближающейся колонны.

– Тогда стреляй! – каркнул капрал. – Чего ты ждешь?

Караульный Фонсека сглотнул, колонна спящих катилась на него, как волна, можно ли остановить волну выстрелом? Можно, прохрипел у него в голове капрал Мейрелеш, они же спят, их, главное, разбудить, остановятся они сами. Разбудишь сомнамбулу – разбудишь беду, ответила капралу покойная матушка караульного Фонсеки, она всегда говорила так, когда восьмилетний Фонсека пытался растолкать ходившую во сне младшую сестру.

– Разбудишь сомнамбулу – разбудишь беду, – повторил вслух Фонсека. – Со всем уважением, мой капрал…

– Стреляй! – заревел капрал Мейрелеш. – Это приказ!

Караульный Фонсека передернул затвор, зажмурился, и в эту секунду раздался звон меди – тромбонист в синей пижаме запнулся о выступающий камень и двинул кулисой тромбона ударника между лопаток, ударник – ему снилось, что он едет в метро, и поезд сошел с рельсов, – попытался удержаться на ногах и всплеснул тарелками. Следом за тарелками испуганно взвизгнул кларнет, крякнул саксофон, и, перекрывая все звуки, яростно взревела туба.

…расходились быстро, испуганно, стараясь не смотреть друг на друга, матери торопливо уносили детей, даже тех, что могли ходить сами, дети капризничали, разбуженные младенцы извивались и вопили, юная пара раздирала свое желтое банное полотенце, девушка плакала, никогда в жизни ей не было так стыдно, даже когда снилось, что она вышла на улицу голой, ты бы уступил, парень, ей нужнее, чем тебе, осуждающе бросил кто-то, да пошел ты, огрызнулся юноша и так дернул за свой край полотенца, что девушка чуть не упала, погруби мне тут, ласково сказал рыжий гигант в красных штанах и без труда отнял полотенце у обоих, мимо них, подобрав полы сорочки и шлепая матерчатыми туфлями без задников, пробежал дирижер в наусниках, ударник с тарелками гнался за тромбонистом, и рычала, не желая успокаиваться, туба, да что же это такое, прорыдала девушка, ничего, сказал гигант, бывает, и укутал ее полотенцем, дойдешь босая-то, спросил заботливо, да, сказала она, спасибо, а я как же, растерянно спросил юноша, прикрываясь руками, а ты как-нибудь, ответил гигант.

– Фонсека! – хриплым шепотом позвал капрал Мейрелеш. – Фонсека! Ты видишь то же, что и я?

– Никак нет, мой капрал! – четко ответил караульный Фонсека. – Я вообще ничего не вижу!

– Тогда вольно, – сказал капрал и закашлялся.

Караульный Фонсека смотрел на пустую площадь и довольно улыбался, видишь, мысленно сказал он покойной матушке, не я их разбудил. Что, спросила матушка сонным голосом, ничего, спи, сказал караульный Фонсека, я тоже буду. И действительно уснул и даже не почувствовал, как капрал Мейрелеш вынул из его рук винтовку и, укоризненно покачав головой, поставил ее на предохранитель.

Мария Элоиза

…эта история начинается с того, что принцесса укалывает палец веретеном и просыпается. Вначале она ворочается, то натягивает одеяло на голову, то стаскивает его до пояса, то, брыкаясь, скидывает на пол, но уснуть, как ни старается, не может и в конце концов усаживается на постели, потная, взлохмаченная, в перекрутившейся сорочке, озадаченная и недовольная, и ищет, на ком бы свое недовольство сорвать. Но вокруг никого нет – ни няньки с молитвенником, ни фрейлины с платьем и новой сплетней, ни камеристки с умывальным тазом и кувшином воды. Принцесса сползает с кровати, но ноги ее не держат, и она усаживается на холодный мраморный пол. Потом с трудом встает, придерживаясь за кровать, и ковыляет на непослушных ногах к выходу в поисках живой души. Сразу за дверью обнаруживается усатый румяный гвардеец. Уронив голову на грудь, он спит и деликатно похрапывает. Принцесса окликает его вначале тихонько, потом погромче, потом кричит во все горло, топает ногами – от злости ноги как будто ожили, – потом, не сдержавшись, пинает гвардейца, стараясь попасть в чувствительное, – гвардеец все так же похрапывает и улыбается, даже усом не дрогнул. В ярости принцесса изо всех сил толкает его в грудь, и гвардеец валится на пол, громыхая латами и не переставая улыбаться – разве что храпеть прекратил. Взбешенная принцесса почти бежит по дворцу, распахивает двери одну за другой, за каждой кто-нибудь спит. По двое, как в казармах, спят принцессины фрейлины, в неожиданно узенькой кроватке спит толстенькая нянька, налитые щечки выпирают из ночного чепца, словно два яблока из ажурной корзинки, опершись на оружие, стоя и сидя спят у дверей стражники, в королевской опочивальне, в постели – точной копии принцессиной, но побольше, двуспальной, – полуоткинув одеяло, обольстительно спит королева, принцесса несколько секунд завистливо смотрит, как мерно вздымается высокая молочно-белая грудь под тонкой тканью ночной сорочки, и тут же откуда-то с пола доносится страшный с пристоном храп, принцесса заглядывает под кровать и видит там могучее, слегка начавшее тучнеть тело капитана дворцовых гвардейцев в полуснятых замшевых штанах. Его величество король в шелковом халате, разошедшемся на круглом, поросшем кудрявой шерсткой животе, спит у себя в кабинете, откинувшись на спинку невысокого диванчика, у его ног, склонив шелковистую головку к нему на колени и умильно причмокивая губами, спит юный паж, – принцесса морщится и отворачивается, одно дело узнавать о родительских шалостях от доверенной фрейлины и совсем другое – видеть все это своими глазами.

Поодиночке и вповалку спят слуги, на сундуке с бельем прикорнула кастелянша, хорошенькая принцессина камеристка спит, дурочка, на подоконнике, в обнимку с незнакомым лакеем. И – самое неприятное, потому что принцессе с каждой минутой все больше хочется есть, – в совершенно пустой и гулкой кухне спит мертвецким сном толстый повар. Принцесса уже и крышками от кастрюль погромыхала, и поколотила огромным половником по суповому котлу, чуть сама не оглохла, повар и не шевельнулся. Принцесса вывернула на пол ящик с посудой, нашла большую двузубую вилку и с силой ткнула ею повара в жирный бок. Повар коротко вздохнул, будто всхлипнул, и принцессе немедленно стало стыдно, даже голод слегка унялся. Она уселась рядом с поваром на выскобленную лавку, привалилась к нему и горестно, с подвываниями, зарыдала, а нарыдавшись, почувствовала, что ее клонит в сон, и радостно уснула.

Просыпается принцесса часа через два, еще более голодная и несчастная, чем была. От сидения на жесткой лавке в неудобной позе у нее болит спина, и, кажется, она простудилась, бегая босиком по каменным полам, ее слегка лихорадит, голова тяжелая, а в носу нестерпимо чешется, как будто она вот-вот чихнет, но все никак не чихает. Принцесса встает, еле волоча ноги, выходит из дворца – снаружи царит тот же не раздражающий глаза полумрак, что и внутри, – и идет по парку. Где-то за чайной беседкой росли яблони, если, конечно, они принцессе не приснились. Принцесса хихикает и прибавляет шагу, и действительно – вот они, яблони, а на них – яблочки: маленькие, твердые, невообразимо кислые, но какая к черту разница, это еда, настоящая еда, и принцесса рвет, кусает, грызет, жует, ей кажется, что она уже сто лет ничего не ела, и, возможно, она не так уж далека от истины. Наевшись, она валяется под яблоней, бездумно подбрасывает и ловит недоеденное яблоко, и тут у нее начинает болеть живот. Полчаса спустя принцесса еще сидит в кустах, добежать до дворца не удалось, сорочка совершенно изгажена, волосы прилипли к бледному взмокшему лицу, и в перерывах между сотрясающими ее спазмами принцесса тихо и безнадежно плачет.

Но вот рези успокоились, принцесса выбралась из кустов, искупалась в дворцовом пруду, – на крохотном островке посреди пруда, раскинув крылья, на гнезде спит лебедь, – и сорочку, как смогла, сполоснула и выжала, но надевать мокрую не стала и теперь идет вглубь парка, похлопывая себя ею по ногам. Там, где аккуратные аллеи сменяются нехожеными тропами, где деревья не слушаются садовников, и нет ни статуй, ни скамеек, ни качелей, растут ядовитые ягоды и грибы. Принцесса не знает их в лицо, но она твердо решила пробовать все подряд, чтобы умереть побыстрее и, может быть, вернуться в тот мир, из которого она так неудачно проснулась сегодня утром.