Безупречные создания

– Именно. – Бельская слегка наклонила голову, внимательно рассматривая Юленьку. – До меня дошли слухи, что на днях вы поссорились со своей одноклассницей, Мариной Киреевской. Да так крепко, что вы до сих пор не разговариваете. Это правда?

Юля насупилась.

– Правда, – нехотя ответила она, а затем добавила: – Марина Аркадьевна несносна.

Лиза с пониманием кивнула, стараясь сдержать невольную улыбку.

Она и сама в детстве так говорила, если ругалась с кем-то из подруг. Теперь же во время её нехитрого расследования в институте и разговоров с другими воспитанницами Бельской удалось выяснить, что до ссоры дошло и у Марины с Юленькой – двух главных обожательниц Танюши и Оли. Другие «кофейные» девочки с удовольствием рассказали Лизе о том, как Марина Аркадьевна поругалась с Юлией Викторовной прямо в их дортуаре так, что даже классная дама на их крики прибежала. Думала, случилось что-то серьёзное. Девочки порой выясняли отношения на почве споров, чей объект обожания лучше. Обычно озорница Рубинштейн доводила тихую Мариночку так, что та бежала жаловаться. Но в тот раз обиженно плакала Юля, а Марина сердилась. Поэтому Лиза и пошла именно к Юленьке в первую очередь.

– Так в чём же причина вашего конфликта, мой ангел? – мягко уточнила Бельская. – Быть может, я смогу как-то помочь вашему горю.

– Всё дело в фотокарточке. – Девочка виновато опустила глаза и принялась красиво складывать влажный платочек, чтобы чем-то занять руки.

– Что за фотокарточка? – продолжала терпеливо расспрашивать Лиза, но Юленькая упрямо молчала, поэтому девушка как можно дружелюбнее добавила: – Julie, mon ange, поделитесь со мною. Быть может, я смогу помочь вашему горю, дабы впредь оно не повторялось.

Юля Рубинштейн колебалась не слишком уж долго. Вероятно, решила, что Бельская и вправду сможет оказать ей помощь.

– Минувшей зимой на Рождество Ольга Николаевна, царствие ей небесное, – девочка торопливо перекрестилась, – подарила мне фотокарточку. – Юля шмыгнула носом и в смущении продолжила: – Она сама спросила, что я хочу в подарок от своей покровительницы, и я сказала, что очень хочу карточку. Ольга Николаевна была так добра, что подарила мне очень красивую. Совсем новенькую. На ней, правда, она была снята не одна, а с вами, Натальей Францевной и покойной Татьяной Александровной, пусть земля ей будет пухом. – Юленька снова перекрестилась. – Но Марине Киреевской так приглянулся этот портрет, что она стала меня умолять отдать его ей. На нём же ведь была и её обожаемая Татьяна Александровна. Марина предлагала поменяться на что-нибудь, но я не захотела. И тогда она уговорила меня делиться: месяц фотография у меня, а месяц – у неё на тумбочке. Но как Ольга Николаевна и Татьяна Александровна погибли, я захотела её насовсем себе забрать, а Марина заупрямилась, что сейчас её очередь. И что она тоже очень скорбит. И начала рыдать, потому что я… ну… забрать фотокарточку силой хотела. Мы её не порвали. Только рамку разбили. Но классная дама так рассердилась, что приказала отдать карточку Марине насовсем. А это несправедливо. Она ведь моя. Подарок для меня одной.

Юля вновь насупилась. Закусила нижнюю губу, будто вот-вот собиралась расплакаться. Её плечи опустились.

Лиза же и вовсе позабыла о том, что они делали совместные фотокарточки в последнее время. Удовольствием это было недешёвым и не слишком уж популярным среди воспитанниц Смольного. Поэтому Бельской стало чрезвычайно любопытно, какую именно карточку Оля подарила своей маленькой обожательнице.

– Думаю, я смогу помочь вашему горю, – задумчиво произнесла Елизавета. – Попробую поговорить с Мариной Аркадьевной.

– Merci! – просияла Юленька.

В эту минуту в класс вошёл учитель словесности. Филипп Карлович. Молодой, долговязый и слегка угловатый мужчина с крупными чертами лица, безупречными манерами и хорошо поставленным голосом. У старших смолянок он не преподавал, но Лиза всё равно его отлично знала и часто встречала в коридорах. Порой Филипп Карлович приходил на уроки музыки, чтобы послушать, как они играют и поют. Никто ему в том не препятствовал.

Скорее всего, он услышал голоса ещё из коридора и теперь влетел в класс, дабы отругать Юленьку за то, что вместо наказания и смиренного чтения священных текстов та веселилась с подружкой. Но присутствие в классе Лизы смутило мужчину.

Красноречивый учитель словесности едва заметно споткнулся на ходу и спешно вымолвил:

– Елизавета Фёдоровна, добрый вечер. Какими судьбами?

Бельская встала с лавки, чтобы изобразить грациозный реверанс, точно общалась не с учителем, а явилась на светский приём.

– Филипп Карлович, отпустите Юлию Викторовну, очень вас прошу, – Лиза улыбнулась молодому учителю так обаятельно, как только могла. – Она уже всё осознала и раскаялась. Ручаюсь за неё. Кроме того, она мне очень нужна. Я отыскала у себя презабавные детские стишки на французском и хотела с ней поделиться немедленно.

– Но ведь не я наказание назначал, не мне и отменять. – Филипп Карлович как бы невзначай одёрнул сюртук и приосанился. – Я лишь слежу за его выполнением.

– А вы скажите, что Юленька уже всё выполнила. – Лиза положила руку на плечо девочки, продолжая нежно улыбаться. – Пожалуйста, Филипп Карлович. Обещаю, что присмотрю за ней.

Молодой учитель покачал головой. Не с досадой, а скорее с выражением полнейшего поражения в этой короткой схватке.

– Разве вам возможно отказать, Елизавета Фёдоровна? – Он позволил себе мимолётно улыбнуться Бельской, а затем строже обратился к Юле: – А вас, сударыня, я прошу впредь вести себя прилично. Как подобает благовоспитанной девице. Можете быть свободны.

– Merci, – в очередной раз сказала Юленька, вскакивая с места.

Они распрощались с Филиппом Карловичем, который отчего-то имел ужасно довольный вид. После чего девочки под ручку поспешили прочь из учебного крыла.

Юля охотно повисла на локте у Лизы, будто они и вправду были подружками. Кажется, озорница Рубинштейн гордилась тем, что одна из лучших «белых» воспитанниц за неё заступилась.

– Где же нам искать Марину Аркадьевну? – шепнула Лиза.

– Они сейчас занимаются рукоделием, но скоро закончат. Мы можем подождать в нашем дортуаре, – живо предложила Юленька.

Дортуар у «кофейных» девочек был простым. В их классе состояло десять человек, поэтому в довольно просторной и прохладной комнате напротив друг друга стояли ряды кроватей по пять с каждой стороны. Все они были застелены одинаковыми тёмно-коричневыми шерстяными одеялами. Меж ними втиснулись низенькие тумбочки и пёстрые половички. В центре помещения стоял длинный стол с десятью стульями. Он служил письменным столом для выполнения домашних заданий. Пять узких гардеробчиков выстроились у двери. Ещё пять – у дальней стены. Там же стояла выкрашенная белой краской печка без всяких изысков. На бежевых стенах в деревянных рамах красовались простенькие пейзажи. Вместо красивых занавесок на окнах висели застиранные шторки. Никаких иных изысков не наблюдалось.

Спальное место Марины Киреевской Лиза признала сразу: лишь на её тумбочке стояла фотография.

Бельская воспользовалась тем, что, кроме них с Юленькой, в этот час в комнате не оказалось никого, и подошла ближе.

– Это она, – с придыханием объявила проказница Юля. Её глаза взволнованно блестели.

Лиза взяла портрет в руки.

Рамка действительно треснула. Разбитое стекло убрали вовсе. А вот сама карточка оказалась весьма примечательной. Настолько, что Бельская сразу вспомнила, где и когда её сделали.

Сердце болезненно заныло при виде четырёх девушек на фоне дворца с белыми колоннами и статуями львов у входа.

Снимку в оттенках сепии было меньше года. На нём Оленька с гордым видом стояла в центре рука об руку с Танечкой, которая смущённо улыбалась и держала над ними ажурный зонтик от солнца. Справа от них на переднем плане в плетёном кресле сидела Наташа со своей неизменной озорной улыбкой и венком из мелких ромашек на голове. Слева же на маленьком трёхногом столике возвышался восхитительный французский патефон, возле которого с соломенной шляпкой в руках стояла сама Лиза, чуть склонив голову к плечу. Её густые каштановые волосы были распущены и уложены для снимка на одну сторону так, чтобы вьющимся каскадом красиво сбегать по груди, затянутой в атлас и кружево.

Человек, который делал снимки в тот день, сказал, что она невероятно хороша самой изысканной и утончённой красотою, какую только можно сыскать в барышне вообще, оттого скрывать её нежность и прелесть он не позволяет. Именно он настоял, чтобы она распустила волосы и встала на передний план вполоборота. Он развернул её так, чтоб стан Лизы казался ещё стройнее, чем есть на самом деле. Девушка вспомнила, как ей тогда было неловко из-за этого повышенного к себе внимания. Оля ревниво хмурилась. Даже на фото заметно. А вот Наталья, напротив, потешалась от души, как всегда. Таня же играла вечную скромницу по старой привычке. Ну и пусть бы! Зато они все были живы, здоровы и совершенно счастливы!

Лиза и не знала, что у Ольги была эта фотокарточка.

– Вы здесь все такие красивые. – Печальный вздох Юленьки прервал её размышления.

Бельская рассеянно кивнула в ответ.

Они присели за стол и принялись ждать. Юля тихонько расспрашивала Лизу про Олю. Какая она была? Что любила? А что не переносила на дух?

Девушка отвечала сдержанно и только лишь самое лучшее, выставляя покойную подругу в хорошем свете. Ни о каких немцах или перспективах сделаться фрейлиной, разумеется, Лиза не упомянула. Да и зачем подобное знать маленькой девочке?

Когда же «кофейный» класс Юленьки возвратился в свой дортуар, девочки искренне изумились, увидев в своей скромной обители старшую воспитанницу. Да не абы кого, а Елизавету Бельскую!

Лиза дождалась, пока первые восторги немного улягутся, и показала Марине Киреевской фотокарточку.

Курносая, веснушчатая Мариночка тотчас заломила ручки и картинно надула губки.

– В этом месяце портрет мой по уговору! Бесчестно на меня давить! Я его отдала бы Юлии Викторовне в июле! – разволновалась Киреевская.

Она заголосила так, что Лиза сама испугалась, как бы их классная дама не прибежала на крики.

– Врёшь ты всё, – буркнула Юля, глядя на подружку волком. – Не отдала бы. Раз мадам велела подарить её тебе насовсем, не вернула бы ни за что!

– Вот и нет! Вернула бы! – замотала головой Мариночка. – Не все такие несносные и отчаянные, как ты!

– Не отдала бы!

– Отдала!

– Нет!

– Да!

– Врёшь!

– Не вру!

Остальные девочки столпились вокруг них плотным любопытным кольцом.

Лиза быстро осознала, что между этими двумя «обожательницами» больше личной вражды и недопонимания, нежели действительного обожания и споров на тему того, чей объект восхищения лучше. Несогласие одной ещё более разохотило к спорам другую. Но даже с излишним пристрастием невозможным казалось предположить, чтобы одна из девочек случайно (или тем более умышленно) сделалась вдруг коварной отравительницей.

Бельская втиснулась меж ними и с охотой заявила:

– У меня есть две карточки с портретами Ольги Николаевны и Татьяны Александровны. Очень красивые, с позапрошлого маскарада на Крещение. Если вы не против, дамы, мы могли бы поменяться. Я отдам вам эти портреты, а вы взамен подарите мне сей совместный портрет.

– Подарим? – удивилась Юля.

Девочки переглянулись, тотчас позабыв о ссоре.

– Именно. – Лиза улыбнулась и пояснила: – Видите ли, на этой фотокарточке мы все вчетвером. Подобного памятного снимка у меня нет. А мне бы очень хотелось его иметь. Но я не оставлю вас с пустыми руками. Вы получите по карточке, а в придачу я дам каждой по маленькому сборнику стихов на французском. Согласны?

Юленька и Мариночка снова обменялись взглядами и, естественно, выразили своё горячее согласие произвести столь выгодный обмен. Они едва ли не прыгали от нетерпения, когда Лиза снова возвратилась в их дортуар с двумя фотокарточками и двумя книгами. Стихи ей были без надобности, а вот расставаться с портретами жаль, но у неё имелись и другие. Однако же эта совместная карточка на фоне дворца значила куда больше, чем просто сентиментальное воспоминание. Лиза осознала это тотчас, как увидела её.

Бельская ласково поблагодарила «кофейных» барышень и попросила их более не ссориться по пустякам, а после направилась прямиком в свою комнату.

Путь по коридорам показался ей бесконечным. Если бы порядки позволяли, она бы бежала со всех ног.

Лиза разволновалась не на шутку. Так, словно бы кто-то мог вдруг вырвать из её рук фотографию, которую она прижимала к груди, будто величайшее сокровище.

С гулко стучащим сердцем девушка влетела в свою голубую спальню, закрыла дверь, привалилась к ней спиной и лишь тогда немного успокоилась.

Лиза прошлась по комнате, продолжая прижимать к себе разбитую рамку со снимком. Десятки догадок и предположений возникли в её мыслях, но ни одна из них не казалась ей поводом для убийства.

Из глубокой задумчивости Бельскую вывело движение справа от неё. Девушка вздрогнула и резко повернулась.

Но увидела лишь узкое зеркало на дверце гардероба, которое частично скрывалось за персиковой ширмой.

Лиза вздохнула с облегчением. Подошла ближе.

Из отражения на неё глядела всё та же девушка, что и всегда: густые каштановые волосы, заплетённые в перекинутую на грудь косу, большие синие глаза, приятные черты лица и приоткрытые в изумлении мягкие губы.

Возможно, чуть бледнее, чем всегда. Чуть испуганнее. И, очевидно, несколько худее из-за всех настигших её переживаний.

Лиза приблизилась к зеркалу, не отрывая взгляда от девицы в отражении. Подошла совсем вплотную. Коснулась пальцами правой руки холодной поверхности, продолжая левой прижимать к себе рамку с фото.

Погружённая в размышления, она провела подушечками по гладкому стеклу. Очертила овал лица и высокие скулы. Вывела линию губ. И замерла, прижавшись пальцами к впадине меж ключицами.

Она была такой же, как и всегда.

Лиза никогда не считала себя особенно привлекательной. Даже думала, что чрезмерная красота для женщины – это нечто дурное, греховное и ведущее к неизбежным бедам. К излишнему вниманию мужчин, скандалам и разрушенной репутации. Она охотно предоставляла своим подругам первенство в самых вычурных нарядах и броских причёсках в праздники. Бельская старалась умышленно избегать всех этих девичьих хлопот и переживаний. Относилась к духам и кружевам, как к неизбежности. И всё же в глубине души радовалась, когда отец привозил ей изысканные подарки из Франции или же совершенно посторонний человек делал ненавязчивый комплимент её внешности.

Наверное, не стоило удивляться тому, что скромница Танюша первой нашла себе жениха и даже тайком встречалась с ним в саду института прямо у всех под носом, не считая это чем-то дурным и неподобающим.

Оленька так и вовсе готовилась во фрейлины, а сама крутила роман с каким-то германским дипломатом. Оттого и учила немецкий с особым жаром весь минувший год, выпрашивая у Лизы книги на языке Гёте и Шиллера. Первое удивление миновало, и теперь Бельская понимала, что эта история вполне могла оказаться правдой. Вероятно, она даже напрасно накричала на Алексея Константиновича. С чего бы Ольге делиться подобной тайной с подругами, если её связь с немцем одобрила сама императрица в интересах государственной безопасности?

Какие секреты могла скрывать острая на язык Натали, оставалось лишь гадать.

Так или иначе, подруги оказались далеко не так просты, как она по своей наивности думала.

Лиза никогда не была столь же яркой, как Наталья, уверенной, как Ольга, или нежной, как Татьяна. И всё же из отражения на неё глядела молодая благовоспитанная аристократка. Утончённая и недурная собой. И, вероятно, вполне красивая, раз учитель словесности краснел и заикался при разговоре с ней, а на фотокарточке её поставили на передний план так, словно бы это был лишь её портрет. Будто фотограф действительно восхищался одной ею, как художник своей музой. Что в корне не могло быть правдой. Лиза знала фотографа и была знакома с его историей наверняка. Однако…

Бельская метнулась от зеркала к письменному столу. Она перевернула рамку и в спешке извлекла фотокарточку так, что едва не помяла её.

На обороте оттиском значились дата и место съёмки:

10 iюля 1907 г.

Архангельское

А чуть ниже стояла приписка чернилами от руки:

Mon cher ami, merci pour tout et sois heureuse[17].

N.

Лиза прижала руку к губам и медленно опустилась на стул. Её голова закружилась, а в груди неприятно заныло.

– Эта фотокарточка была напечатана для меня, – рассеянно прошептала Елизавета. – Он передал её мне через Оленьку. А Оля… она оставила её у себя. Но почему?

Девушка нахмурилась.

Ольга прояснить её сомнений не могла. Но мог тот, кто сделал эту фотокарточку. Возможно, к убийству это никакого отношения не имело, и всё же Лизе нестерпимо захотелось поговорить с ним. Вот только устроить их встречу было не так-то просто. Для этого ей требовалась помощь. И единственному человеку, который мог помочь ей, при последней встрече она весьма резко заявила, что более не желает его видеть.

Глава 9

– Анна Степановна, я вас очень прошу, пойдёмте со мной, – не унималась Лиза. – Это решительно невыносимо терпеть. Я не сплю уже вторую ночь. Того и глядите, слягу с лихорадкой. Что, если я больна чем-то серьёзным? Или нервное расстройство проявляется подобным образом?

Свиридова с сомнением прищурилась.

Утром она застала свою воспитанницу в постели. Девушка лежала с видом полнейшего изнеможения. На лбу выступила испарина. Задёрнутые плотно шторы она попросила не трогать, сослалась на невыносимую головную боль. Свет резал глаза до тошноты.

– Вдруг это не мигрень, а воспаление мозга? – Бельская села в кровати.

При этом девушка поморщилась так, словно ей действительно сделалось дурно. Прижала ладонь к виску.

Классная дама с хмурым выражением лица потрогала её лоб.

– Вы сможете одеться самостоятельно, Елизавета Фёдоровна? Я отведу вас в лазарет. – Анна Степановна всё-таки прошла к окну и решительными движениями открыла шторы.