Рожденный из камня

— Бери свою собаку назад. Правдивы слова о твоей красоте, лжива слава о твоей собаке. Половину стада задрали у меня вчера волки.

— Плохо, значит, кормил ты мою собаку, — ответила княгиня, глубоко вздохнув. — Эта собака умней и отважней многих знатных князей. Не понял ты ее.

Князь ускакал с обидой, а княгиня решила: «Видно, не каждому человеку дано разгадать, какова моя собака. Никому я больше не отдам ее. А чтобы люди не просили ее у меня, ибо им нужен неусыпный страж стада, — уговорю одноглазого, пусть она отныне и его стадо не стережет, пусть берет ее с собою на охоту, так и быть, пусть она, несчастная, станет охотничьим псом, пусть рыщет, горемычная, по горам и долам».

Тем временем конь Урызмага прискакал домой. Увидев коня без седла, Сатаней сразу догадалась, что с мужем стряслась беда. А муж был для нее дороже собственной души. И превратилась дочь Солнца и Луны, ради мужа, в черную лисицу, побежала по следам коня. На рассвете достигла черная лисица белой крепости. Заприметил ее одноглазый и натравил на лисицу охотничьих псов. Псы погнались за лисицей, но не догнали быстроногую, вернулись назад. Только одна собака продолжала свой гон, и то был Урызмаг. Когда они убежали далеко от своры, черная лисица остановилась, мягко приблизилась к собаке, стала к ней ласкаться, говоря:

— Урызмаг, могучий нарт, вот и стал ты охотничьей собакой. Твоя душа была выше гор и глубже морей — и что же? Вместе со сворой собак одноглазого чудовища ты преследуешь меня, твою жену. Кто бы подумал, что настанет день такого испытания. Поверят ли, что ты был нартом? Или никогда ты не был нартом? Тогда ли ты стал животным, когда огрел тебя одноглазый волшебной ременной плетью, или раньше, когда ты утратил веру в свою суть человеческую? Разве ты не был сильным и смелым, справедливым и самоотверженным? Разве ты не любил меня, а я — тебя? А разве может утратить суть человеческую тот, кто любит? Страшно колдовство ременной плети, но ужасней злое колдовство бессилья, когда оно проникает в душу человека. Во имя рода людского, во имя нартской чести и нашей любви говорю тебе: вернись в белую крепость. Когда одноглазый начнет кормить своих собак, ты сам ничего не ешь, толкни пойло лапой и разлей. Одноглазый тебя бить будет, а ты визжи, вой, да пожалобней. Пожалеет тебя княгиня, скажет своему хозяину: «Оставь беднягу в покое, ведь не простая это собака, она из моего, людского рода». Тогда войди в дом, свернись калачиком, полезай под кровать. Одноглазый не выгонит тебя ночью на двор, ибо захочет угодить княгине. Когда погрузится белая крепость в ночной сон, подойди неслышно к спинке кровати, схвати зубами плеть, ударь себя плетью и обратись к главе богов с мольбой: «Всемогущий Тха, глава богов, верни мне человеческий облик, пусть я снова буду нартом Урызмагом!» Твоя мольба будет услышана, ты опять станешь человеком, и тогда сам поймешь, что делать дальше.

Лисица потерлась своей черной мордочкой о глаза собаки и побежала — устремилась к своему очагу жена Урызмага. А Урызмаг поступил так, как советовала мудрая Сатаней. Ночью, когда обиталище одноглазого погрузилось в сон, вылез из-под кровати охотничий пес, зубами снял со спинки кровати ременную плеть, сам себя хлестнул плетью и обратился к главе богов с мольбой. Тха услышал его. Стан заколдованного богатыря выпрямился, лапы стали руками, и человеческий облик вернулся к нарту. Ударил Урызмаг ременной плетью громко храпевшего великана, сказал:

— Всемогущий Тха, глава богов, прошу тебя, сделай мне большую милость, преврати одноглазого в ослицу, сильную и выносливую!

Одноглазый свалился с постели, согнулся. Он превратился в ослицу и заорал по-ослиному. Видно было, что ослица сильная, даром что одного глаза ей не хватало. Урызмаг ударил плетью спящую княгиню и попросил:

— Всемогущий Тха, глава богов, не ради себя обращаюсь к тебе с мольбой, а ради счастья человеческого существа. Сделай так, чтобы никогда не превращалась княгиня в дикую лань!

Белоликая княгиня весело открыла глаза, встала с постели, приблизилась к Урызмагу, сказала:

— Меня зовут Даду́х. Когда моего отца, гордого чинтского князя, не было дома, одноглазый выкрал меня и заколдовал. Днем я была белой ланью, вечером становилась белоликой женщиной, госпожой белой крепости. Но и днем и вечером жила во мне человеческая тоска. Ты спас меня. Если хочешь, я стану твоей служанкой; если полюбишь, стану твоей женой.

Урызмаг ответил белой княгине:

— Я уже говорил тебе, что моя жена — златокудрая умница Сатаней. Я люблю ее, она мне дороже собственной души. Если ты хочешь, отвезу я тебя к твоему отцу, если пожелаешь, поедешь со мною в нартское селение и станешь женой какого-нибудь честного нарта.

— Я была дочерью князя, но несчастье подстерегало меня, и я превратилась в рабыню одноглазого чудовища. Отвези меня в нартское селение, может быть, найду я теперь свое счастье, став женой честного нарта. Но прежде чем уехать отсюда, ударь плетью по спинке кровати и скажи те слова, которые ты сочтешь нужными. Я-то не знала, что надо, ударив себя плетью, помолиться главе богов.

Услыхав ответ княгини, Урызмаг ударил волшебной плетью по спинке кровати и произнес нужные слова, как его научила Сатаней:

— Эй, всемогущий Тха, глава богов, не ради себя прошу, а ради благоденствия нартского рода! Преврати белую крепость в переметную суму такой величины, чтобы в ней уместилось все добро-богатство одноглазого великана!

И крепости не стало: превратилась она в переметную суму, и такой величины была сума, что Урызмаг упрятал в нее все добро-богатство чудовища и погрузил на ослицу. Нарт посадил на ослицу белую княгиню, уселся рядом с красавицей и поскакал с добычей домой, к многомудрой Сатаней. Вспоминала ли ослица на долгом пути, что еще недавно была она чудовищем-великаном, что всадница, восседающая на ней как госпожа, была ее рабыней, а тот, кто возвышается рядом с белоликой госпожой, был охотничьим псом в том доме, где властвовала ослица?

Урызмаг поровну разделил добычу между нартами, ибо он был справедлив, а княгиню отдал в жены Алавга́ну, сыну кузнеца Девета. Когда соседи заглядывали на двор кузнеца, то видели одноглазую ослицу, но кто мог угадать, что покорное животное было некогда чудовищем, наводящим страх на честных людей.

В пещере Одноглазого

Не только нарты славили своего вожака: имя Урызмага знали и одноглазые, эти алчные, злобные и завидущие недруги людей, но люди произносили имя смельчака с любовью и благодарностью, а чудовища — с ненавистью и страхом. Одноглазым было известно, что ни разу не возвращался Урызмаг с похода без добычи, что его меч — их смерть, что он не только отважен и могуч, но и хитроумен. А нартам было известно, что Урызмаг всегда достигает своей цели, а цель его благородна, что он ценит в людях честность, храбрость, щедрость, ловкость и силу, а презирает трусов, бахвалов, скряг и лжецов.

Любил Урызмаг померяться с нартами силою, поспорить с ними в искусстве метать стрелы из лука. А с тех пор как он превратил одноглазого в ослицу, не боялся он вступать в единоборство и с другими чудовищами, ибо навсегда поверил в свою человеческую суть. Одна у него была мечта — уничтожить одноглазых, чтобы дети людского рода жили спокойно и привольно. Эта мечта давала ему силу жизни и звала его к странствиям и подвигам.

Скитаясь, достиг он однажды местности, которая звалась Черным Оврагом. Прослышал Урызмаг, что местность эта кишмя кишит дичью, но опасность таит для человека Черный Овраг, который был очень глубок, можно сказать, находился на уровне седьмого дна земли! Урызмаг спустился в Черный Овраг, увидел подножие горы, но даже вершина горы не достигала поверхности земли, тонула в глубине оврага. У подножия горы лежал на спине великан. Его мохнатое тело сливалось с травой, его единственное око зловеще мерцало посредине угрюмого низкого лба. Одноглазый забавлялся тем, что бросал на вершину горы могучие скалы. То были скалы необычайной величины и тяжести, назывались они а́бра-камни. Когда абра-камни летели вниз, великан, лежавший на спине, подбрасывал их вверх своими пятками. Овечье стадо паслось вокруг великана, вожаком стада был длиннобородый козел. Неподалеку виднелась пещера.

Урызмаг подъехал к одноглазому, произнес приветствие:

— Добрый день, сырой живот!

Одноглазый, не обидевшись, спросил:

— Эй, хитрец из рода людей, чего ты бродишь по свету, для чего путешествуешь?

— Я из рода людей, но я не хитрец, — возразил Урызмаг. — Не опасайся меня.

— Мне, великану, опасаться тебя, мелюзги двуглазой? — расхохотался великан, и от его смеха затряслось дно Черного Оврага. — Ты пригодишься мне: вы, умники из рода человеческого, порою находчивы. У меня в очаге погас огонь. Разведи огонь, на это вы, люди, мастера.

— Когда я был юношей, — сказал Урызмаг, — мы разводили огонь так. Ставили ствол дерева под солнце полудня, вспыхивала искра, и от нее-то мы и разводили огонь. А то поступали и так. Из лука пускали в небо стрелу, стрела вонзалась в звезду, падала на землю, разбрасывала звездные искры, и мы добывали пламя для очага. Теперь я уже не юноша, такие дела мне не под силу. Придумаю что-нибудь другое, полегче.

— Придумай, придумай, умелец из рода людей, — попросил одноглазый. — Если не придумаешь, то как я буду жить без огня?

Возле пещеры, у входа ее, стояла скала — абра-камень. Решил Урызмаг узнать, сумеет ли и он, как одноглазый, поднять скалу, подбросить ее вверх. Обхватил он скалу своими богатырскими руками, но абра-камень не сдвинулся с места. Урызмаг понял, что велика сила одноглазого, что нелегко будет одолеть его. Но еще раньше понял Урызмаг, что суть человеческая — в разуме, и крепко надеялся нарт на суть человеческую. Он ударил по скале топором и отбил от скалы кусок. Затем набрал он ворох веток и сухих листьев, сложил ветки и листья возле скалы и ударил осколком скалы о скалу с такой силой, что посыпались искры. Одни искры улетели на небо и превратились в звезды, другие упали на ворох сухих листьев и теток. Вспыхнул огонь.

— Ловок ты, человечек, — обрадовался одноглазый, — теперь будет огонь в очаге, сварим мясо. А не сварить ли и тебя заодно?

— Как же так: я раздобыл для тебя огонь, а ты хочешь меня съесть. Или нет в тебе благодарности? — сказал с притворным удивлением Урызмаг.

Одноглазый расхохотался:

— Зачем мне тебя благодарить, если я сильнее тебя? Заходи в пещеру!

Делать нечего, пришлось нарту войти в логово чудовища. Урызмаг молча разжег огонь в очаге. Одноглазый крикнул длиннобородому козлу, чтобы тот привел в пещеру стадо. Когда овцы наполнили пещеру, великан кончиком мизинца сдвинул абра-камень и завалил вход в пещеру. Затем он схватил трех овец, зарезал, освежевал, положил в котел, подвешенный над очагом на веревке, связанной из оленьих шкур. Урызмаг сказал:

— Хорошо у тебя в пещере, нет у людей такого теплого жилья. Пока мясо варится, расскажи мне, как живут одноглазые, а я твой рассказ поведаю людям, чтобы они у вас ума набрались.

Понравилось великану, что человек похвалил его жилье, похвалил ум одноглазых. Нелюди были глупые и падкие на лесть, и одноглазый начал с важностью:

— Слушай же. Мы не похожи на вас, на двуглазых из рода людей. Нам не нужна одежда: нас греет собственная шерсть. Умно это, не правда ли, человечек? И дома нам не нужны, башен мы не строим, не тратим силы попусту, живем в пещерах. И кровати нам не нужны: трава — наша подстилка, камень — подушка. Хорошо мы придумали, мелюзга двуглазая? А вот один из нас, господин белой лани, спал в постели, под головой держал подушку — и погиб, непутевый. И любовь, как вам, людям, нам не нужна, потому что от любви рождается доброта, а к чему нам доброта? И память о былом нам не нужна, потому что от памяти о былом рождается будущее, а к чему нам будущее? И стыд нам не нужен, ибо где стыд, там и совесть, а к чему нам совесть? Если заболевает одноглазый, то мы поим его горячей человеческой кровью. Это лучшее для нас лекарство. Вот угощу я тебя как следует, накормлю до отвала да и съем: пойдет на пользу мне твое мясо. А если бы я помнил о том, что ты мне оказал услугу, развел для меня огонь, то из благодарности я бы не стал есть тебя, и не было бы мне пользы от тебя. Теперь ты ясно видишь, что нам, одноглазым, ни к чему благодарность… Раньше нам жилось легко, беззаботно. Но с тех пор, как вы, людишки, научились владеть мечом и метать стрелы, житья нам от вас не стало. Многих одноглазых вы уничтожили, и во всем нашем роду самым старшим оказался я.

Урызмаг спросил:

— Каков срок жизни одноглазых?

— Срок нашей жизни — триста лет, — ответил великан. — Но многие не дожили до этого срока, поубивали их нарты, кто мечом, кто стрелой, кто хитростью. А возглавил нартов человечек по имени Урызмаг. И вот я оказался самым старшим из одноглазых, а ведь мне еще двухсот лет не исполнилось.

— Вправду ли Урызмаг так силен и отважен, как о нем говорят? — спросил Урызмаг.

Одноглазый вздохнул:

— И силы в нем немного, и не храбрее он других человечков. Только хитер этот враг одноглазых, хитер он, мелюзга ты горная, и такой же уродливый, как и ты: ведь у него два глаза!

Сварилось мясо трех овец. Одноглазый съел их в один присест. Запив мясо жирным наваром, он уснул, только иногда бормотал во сне: «Завтра поем повкусней, завтра съем человека!»

А Урызмаг не мог уснуть: думал он свою человеческую думу. Посмотрел нарт на спящего великана и увидел, что его единственный глаз не смыкается, налился красной кровью. Решил Урызмаг: «Будь, что будет, а выколю единственный глаз чудовища. Пусть я погибну, но зато перед смертью взгляну на мир, как человек, а не тупо уставясь в землю, как скотина, или застыв неподвижно, как вещь!»

Урызмаг схватил горячий вертел и вонзил его в глаз великана. Одноглазый взвыл от боли: он ослеп. В ярости стал он шарить поросшими густой шерстью руками по земле — он искал Урызмага. Но Урызмаг притаился в дальнем углу пещеры, не дышал. Ослепший одноглазый крикнул голосом бессильной злобы:

— Так я и думал с самого начала, что ты — Урызмаг! Но ты отнял у меня зрение, а я отниму у тебя жизнь. Поймаю тебя — убью, и твоя кровь исцелит меня!

Между входом в пещеру и абра-камнем забелела узенькая полоска: настало утро. Слепое чудовище отвалило кончиком мизинца абра-камень. Прислонясь к входу в пещеру, одноглазый раздвинул поросшие лохматой шерстью ноги и стал выпускать на волю свое стадо. Он зажимал на мгновение между коленями каждую овцу и ощупывал ей спину и бока. Но разум человека всегда осилит хитрость чудовища. Заприметил Урызмаг, что у вожака стада, у бородатого козла, длинная шерсть. Урызмаг лег под козлиное брюхо, вцепился руками в шерсть. Великан ощупал спину и бока вожака стада. На левом боку — никого, на правом — никого, на спине — никого. Одноглазый выпустил козла из пещеры, и вожак овец вынес Урызмага на волю.

Когда великан выпустил из пещеры последнюю овцу, он завалил изнутри вход в пещеру абра-камнем и стал снова шарить повсюду руками, искать Урызмага. И вдруг снаружи донесся до одноглазого голос человека:

— Не ищи меня в пещере, ищи меня на воле!

Этот голос потряс одноглазого. Он не мог понять, как Урызмаг выбрался из пещеры. Сердито отвалил он абра-камень от входа в пещеру и вышел. Давно рассвело, но для него кругом была тьма. Он сказал тоскливо:

— Ты ослепим, меня. Победило твое счастье. Что дальше думаешь делать?

— Вот что я думаю делать дальше, — сказал Урызмаг. — Я хочу истребить всех одноглазых. Ты — враг людей, но скажи честно: кто сильнее — мы, люди, наделенные умом и добротой, или вы, одноглазые, наделенные алчностью и злобой?

— Вы, люди, сильнее, — услышал Урызмаг ответ слепого чудовища. — Отнял ты у меня глаз, оставь мне жизнь. А за мою жизнь отдаю тебе золотое кольцо. В нем — моя сила.

Одноглазый снял с мохнатой руки золотое кольцо и кинул его Урызмагу. Но умен был храбрый нарт: надел он кольцо на ногу овцы. И едва надел, как стало звенеть кольцо не умолкая, ибо овца не стояла на месте. Слепой великан погнался вслед за звоном, схватил нечто живое, но то был не Урызмаг, то была овечка!

— Перехитрил меня ты опять, — сказал одноглазый. — Но если ты наделен умом и добротой, то в тебе есть жалость. Пожалей меня, и ты не прогадаешь. Есть в моей отаре черная овца. Зарежь ее и намажь свои глаза кровью ее сердца. Если ты это сделаешь, то откроются твоим глазам все недра, все сокровища земли. А потом я намажу свои глаза желчью из желчного пузыря овцы и прозрею: мне — зрение, тебе — богатство. Разве не ладно будет, Урызмаг?

Чудовище может быть порою хитрым, как человек, но никогда оно не бывает прозорливым, как человек. Разве предвидел одноглазый, что не кровью овцы, а ее желчью намажет свои глаза Урызмаг! Вожак нартов глянул на землю, и глубины ее открылись его взору. А желчный пузырь овцы Урызмаг наполнил кровью ее сердца, положил пузырь на овечью шкуру и сказал одноглазому: «Бери!»

Одноглазый нащупал мохнатыми руками овечью шкуру, нашел желчный пузырь овцы и кровью из пузыря намазал свой единственный незрячий глаз. Страшную боль почувствовал великан, он стал кричать, метаться, биться о скалу у входа в пещеру. Успокоившись немного, он сказал:

— Опять победило твое счастье, хитрец из рода людей. Если даже ты не убьешь меня теперь, то я все равно умру, не достигну предела жизни одноглазых. Но я хочу, чтобы вы, люди, знали, что и мы, одноглазые, понимаем и делаем добро. Видишь, за абра-камнем лежит запасная веревка из оленьих шкур? Она мне служит для подвешивания котла над очагом — на тот случай, если старая оборвется. Один конец веревки привяжи к себе, другой — к рогам длиннобородого козла. Тогда все овцы моей отары пойдут за тобой.

Урызмаг привязал один конец веревки к рогам козла, а другой — к дереву. Дерево начало скрипеть, и великан захохотал громко, стал бить себя в злобной радости по бокам, поросшим шерстью: он решил, что не дерево скрипит, а нарт ноет, плачет, жалобно стонет. Довольный своей хитростью, одноглазый даже запрыгал, забыл, что он слеп, взобрался на вершину горы — и упал, незрячий, в пропасть, разбился насмерть.

О том, как нартский вожак перехитрил одноглазого в его пещере, по-разному рассказывают разные люди, но только наш рассказ — чистая правда. Спору нет, и другие рассказы хороши, но зато наш — без всяких прикрас: что было, о том и рассказали.

Ox-ox-ox!

Собрались богатыри на свой сход, на Хасу нартов. Ели, пили, веселились. Да отчего им было грустить? Земля их благоденствовала, недра земли им открылись, стада приумножились, а одноглазые на них теперь нападали редко, прятались в дальних пределах земного простора. Порой доходили до нартов слухи, будто одноглазые научились управлять изделием рук человеческих, научились метать стрелы из лука, — да кто знал, правда ли это или пустая болтовня?

Не будь нарты беспечными, они призадумались бы над этими слухами, ибо стократно опасней становится нелюдь, если начинает походить на людей.

Среди нартского веселья один Урызмаг был печален. Он сидел, потупив посеребрившуюся голову, молчал. Хотели нарты спросить его о причине печали, да не решались. Наконец нарт Кятава́н — а слова о нем еще впереди — не выдержал по молодости лет, осмелился обратиться к вожаку богатырей с вопросом:

— Почему ты печален, наш старый предводитель, почему хмуришься? Что тревожит тебя? Может быть, ты заболел?

Урызмаг поднял голову, оглядел нартский сход, оказал:

— Незваная гостья у меня в доме. Как пришла, так и не уходит. Старость имя моей гостьи. Жена моя, златокудрая Сатаней, молода, как в свои девические годы, а от меня Старость не отходит, хотя пришла без спросу. Глядишь, и другая гостья, Смерть костлявая, пожалует в мой дом. Но покуда я живой, хочу, как в прежние времена, счастливые и смелые, отправиться в путешествие, снова посмотреть на беспредельный мир, насладиться его светом. А печален я потому, что и странствий жажду, и боюсь встретиться с костлявой Смертью на чужбине, вдали от нартов.

Тяжело стало на душе у богатырей от слов их отважного вожака. В грустной задумчивости разошлись они по домам. Направился домой и Урызмаг. У коновязи перед своим домом заприметил Урызмаг всадника. Сперва показалось нарту, что сидит в седле мальчик, но, вглядевшись, он увидел, что всадник — зрелый муж с густыми черными усами. Бешмет его был не нартского покроя, — видно, из чинтской земли прибыл чужеземец. Малорослый всадник не поздоровался, как велит обычай, и спросил:

— Принимают в этом доме гостей из чужой земли?

— Принимают гостей-кунаков, — ответил Урызмаг. — Много лет уже в этом доме гостит моя Старость.

— Теперь у тебя буду гостить я. Имя мое — Ногай-Коротыш. Пробуду я у тебя целый год. Не очень обременю я тебя: каждый день буду съедать только по барану, а мой конь — по копне сена.

Спокойно выслушав слова чинтского всадника, Урызмаг повел его в свой дом, повесил в кунацкой его оружие. Утром он приказал зарезать барана. Туша сварилась, положили ее целиком перед гостем. А перед конем гостя поставили копну золотистого сена. И что же? Малорослый Коротыш, худой — в чем только душа держится! — съел всю баранью тушу до костей, а его конь съел всю копну сена до последней травинки.

Так весь год кормил Урызмаг чинта-кунака по барану каждодневно, так и его коня кормил круглый год — каждодневно по копне сена. Понимал Урызмаг, что неспроста гость поселился в его доме, ибо в глазах чужеземца была грозная решимость и великая печаль. Когда год миновал, Урызмаг спросил:

— Хорошо ли ты, кунак, провел год в моем доме?

— Я хотел бы, чтобы ты, когда приедешь к кому-нибудь в гости, провел год не лучше меня, — сказал Ногай-Коротыш.

— Чем же я не угодил тебе? Плохо ли я кормил тебя? Не давал ли, сколько надо, сена коню твоему? Или хозяйка моя, златокудрая Сатаней, встретив тебя случайно на дворе, косо на тебя посмотрела? В чем я провинился перед тобою?

Так с обидой спрашивал Урызмаг. Ответил ему Ногай-Коротыш, и в голосе его тоже была обида:

— Разве я приехал к тебе только для того, чтобы сытно есть каждый день, спать в мягкой постели, смотреть, как жиреет мой конь, любоваться издали красотой твоей златокудрой Сатаней? Я приехал к тебе, храбрый нарт, для того, чтобы вместе с тобой отправиться в путь, поскакать по широкому простору земли, чтобы дурное — истребить, а кривое — выпрямить.

— Быть по-твоему, кунак, — обрадовался Урызмаг. — Завтра пустимся вдвоем в далекий путь. Я и сам истосковался по странствиям и подвигам.

Утром всадники покинули нартское селение. Кони, как ветер, полетели по уступам гор и равнинным полям. Порою вровень с облаками мчались всадники, и пар из ноздрей их гривастых скакунов вился, превращался в дым, подобный серой мгле горных ущелий. Казалось, что копыта коней рвут землю на куски, казалось, что земля под конями выворачивается наизнанку. Там, где долина сливалась с небом, увидел Урызмаг стойбище, увидел табун коней. Он оказал:

— Давай угоним табун.

— Э, нарт, нехорошее слово ты говоришь, — возразил Ногай. — Кто же угоняет коней у людского стойбища? Так озоруют ничтожества, проходимцы, которые норовят украсть лепешки у наших хозяек, незаметно подкрадываясь к очагу. А мы пустились в путь не для озорства, не для воровства, а для подвига.

— Разве угнать табун — не подвиг? — удивился Урызмаг: он впервые слышал такие необычные слова.

— Только тогда дело человека становится подвигом, когда человек сражается со злом ради добра. А есть ли добро в том, чтобы угнать чужой скот? — спросил, глядя нарту в глаза, его спутник, и снова удивился Урызмаг, не нашлось у него слов для ответа.

Поскакали дальше. Оказались всадники на земле неведомой, — никогда раньше не бывал на ней ни один нарт. Были здесь и просторные долины, и густые леса с деревьями в двенадцать обхватов. Увидел Урызмаг стойбище, огороженное высоким железным частоколом. Не пробьешь эту ограду грудью коня, не проползет и змея под ней. За плетнем табунились неисчислимые кони, на железных воротах висел непомерной величины замок. Ногай-Коротыш сказал:

— Перед тобою логово одноглазых. Здесь стерегут своих коней три чудовища, три брата. Смотри, каковы они: тайну железа выведали у людей, научились и из лука стрелять. А нет для людей большей беды, когда враги людей, людоеды, начинают походить на людей и перенимать людские обычаи. Одноглазые владеют необыкновенным жеребцом. Он летит быстрее орла. Умертвишь старшего из чудовищ — оседлает жеребца средний, прискачет на битву. Убьешь среднего — примчится на жеребце младший. А уничтожишь младшего — жеребец с громким ржанием пристанет к своему табуну. Так за дело, нарт! Дело это не озорство, не воровство, а подвиг и правая месть. Открой ворота.

Нет, не сумел могучий вожак нартов открыть железные ворота одноглазых: сил не хватило. Подъехав к воротам, Коротыш ударил короткой ногой — ворота распахнулись. Оба всадника выгнали табун из загона и поскакали в обратный путь. Ветер, ливень и мрак преследовали их. Коротыш сказал Урызмагу:

— Окажи мне услугу. У меня есть с собой на саван кусок полотна. Если я сегодня погибну в битве, одень меня в белый саван, положи на седло и отпусти коня с мертвой ношей в широкую степь. С детства я скакал по ней, с детства полюбил ее полынный запах, — пусть и мертвый качаюсь я в седле, окруженный со всех сторон степью, пока не упаду в милую сердцу ковыльную траву. Не успеешь исполнить мою просьбу, похорони меня там, где я буду убит… Слышишь гул ветра? Это дыхание крылатого жеребца. Слышишь, как шумит ливень? Это пена, летящая с губ жеребца. Видишь мрак? Это единственный глаз старшего из чудовищ: огненный глаз превращается в кромешный мрак, и мрак мчится, преследуя нас. Если ты победишь чудовище, жеребец унесется быстрее орла назад и доставит сюда среднего великана. Убьешь среднего — по-орлиному взовьется жеребец и возвратится с младшим. Вступи в битву с тремя чудовищами, а я угоню коней.

Ногай-Коротыш погнал табун, а Урызмаг остался посреди дороги для дела битвы. Сильный ветер, подобный буйной рати, налетел, взметнул Урызмага вместе с конем, понес вперед и низверг на землю рядом с Ногаем. Коротыш предложил:

— Поменяемся местами. Ты гони табун, а я, как преграда, встану посреди дороги.