Красные ирисы [СИ]

Блонди Елена

КРАСНЫЕ ИРИСЫ

Посвящается Камилле

Я привык мысленно спорить с Алишей, и часто забывал, о чем было сказано в диалоге, а что осталось у меня в голове. Алиша смеялась. А я снова и снова раздражался, пытаясь отговорить ее от очередной глупости.

Самое обидное было в том, что ее непобедимая уверенность заражала, и я чувствовал себя обманутым, почти больным, когда, забыв про очередную дивную, прекрасную, ты понимаешь, Алекс, превосходную идею, моя подруга увлекалась следующей, не менее превосходной-дивной-прекрасной.

Мобильный давно лежал в кармане, а я, поднимаясь с валуна и отряхивая брюки, все еще доказывал ей, что черный сад — напыщенная и претенциозная идея. Да и кто возьмется за нее? Уж не сама ли Алиша станет копаться в грядках, рассаживая кусты и цветочки…

— Ты послушай! Нет, ты лучше увидь! Черные, Алекс, совершенно черные деревья, по периметру — черная листва кустарников, и кругом — распускаются черные цветы!

— Угу, в гробу я такое видел. Увижу, вернее.

Кажется, это я сказал еще вслух. А потом она обиделась, и дальше я договаривал вдогонку нашей пикировке, вспоминая все последние, перед моим отъездом.

Алиша быстро ходила по студии, отбрасывая от лица тонкую руку с длиннейшим мундштуком, выдыхала прозрачный дымок, морщась от солнца, лезущего в потолочные стекла. И говорила без конца.

— Это будет восхитительно! Представь себе ночь. Черная ночь в космически черном саду. И утро. Роса на багровых листьях, которые в тени снова — черные. Розы цвета угля. Тюльпаны полянкой. Зачем? Ну… Сначала я сниму там Марку. Только нельзя отпускать ее летом в Турцию, а то загорит. Ты только увидь, обнаженная Марка, белая как…

— Смерть?

— Заткнись, любимый. Белая, как молоко, слегка прикрытая черной листвой. Ресницы припудрим тоже белым. У Марки карие глаза, нужно свет, чтоб они — в красный, темный, почти черный.

— Алиша, такую фигню тебе сотворит любой фотошопер, за полчаса. И не нужно морочиться с садом и ждать годами, пока он правильно разрастется.

Она знала, что я прав. Но маленькое лицо под шапкой мелких афро-кудряшек кривилось, губы дрожали, мундштук повисал в опущенной руке. Хочу-хочу-хочу — было написано в страдающем и одновременно упрямом взгляде. И как отговорить, чтоб потом не спотыкаться в прихожей о мешки с удобрениями, и свертки с саженцами? Хорошо, я уехал, наконец, в отпуск, но Алиша продолжает звонить и угрожает выслать мне всю эту бадягу самолетом. Тьфу ты.

Я стоял на склоне холма, решая, в какую сторону спуститься. На окраинную улицу, что выводила к автовокзалу, или пройти еще немного на другую сторону гряды, чтоб выйти поближе к набережной. Бродить по траве я уже устал, но и обратно, в пыль и автомобили не хотелось.

Телефон снова задрожал в кармане.

— Да, — сказал я смиренным тоном, готовясь выслушать новые аргументы в пользу черного-черного сада на юге в небольшом городке, где нам с Алишей приспичило купить маленький домик с участком. Чтоб ей было где притворяться, будто мы в Провансе.

Со склона прекрасно просматривались внутренности дворов, кое-где над грядками горбились хозяева, и я злорадно представил себе Алишу в ее любимой шелковой пижаме с драконами, с граблями в изящных ручках.

Крайний дом представлял из себя куб под серой крышей, во дворе — неожиданная группа очень высоких вязов, стройных, с летучими кронами. И дальше — то ли неустроенный сад, то ли заброшенный огород, который от степной травы отделял беленый каменный забор с просветами.

— Качели, — рассказывал мне в ухо кукольный голос Алиши, уменьшенный расстоянием и телефоном, — посреди сада качели и на них Марка, белая среди черного. Лешка, я это вижу, так ясно, что… ты меня не слушаешь совсем!

— Да, — снова сказал я.

Там, на зеленом полотне пустыря-огорода, который волнами поднимали небольшие холмики, вилась серая плитчатая дорожка, окруженная купами ярких цветов. Отсюда я различал их скорее по цвету, чем по форме. Вот пронзительно красные и желтые тюльпаны, жирными одинаковыми точками. А дальше — кусты пионов, похожих на розовые капустные кочанчики. И почти у самой стены, рядом с ее решетчатой тенью — стройные ряды белых и синих цветков на высоких стеблях. Ирисы. Клумбу перекрывала сидящая на корточках фигурка. Вот она встала, поправляя светлые волосы, обернулась, таким же светлым пятном лица с неразличимыми отсюда чертами. Ступила на дорожку, открывая еще цветы. Тоже ирисы? Чудовищный какой цвет…

— Алекс? Все. Я обиделась. Сам наберешь.

— Красные, — сказал я в нагретый пластиковый кирпичик, — мы в детстве говорили — бардовые, мне не нравилось слово. Ты слышишь? А, ясно.

Девочка шла мимо заросших травой возвышенностей, в одном холмике — белая дверка, наверное, погреб. Дорожка петляла, и я видел то ее лицо и светлые косы на плечах, то фигуру сбоку и руку, согнутую в локте. Она сорвала цветок и несла его перед собой, оберегая.

Потом тень от высоких вязов спрятала лицо, голову, фигуру. И я, продолжая топтаться, стал терпеливо ждать, подойдет ли она к калитке, чтоб выйти. Или войдет в дом, а значит, я ее не увижу.

Не увидел. И еще раз попытался рассмотреть цветы.

Я тут вырос. В этом городе, плашмя лежащем на побережье. Узкий, прижатый к проливу, он прерывался большими степными пространствами, что покойно лежали между городскими районами. Пацанами мы бегали «на море» или «в степь». И все пацаны города имели то и другое, как принято сейчас говорить «в шаговой доступности». Это ли не прекрасно? Я гордился своим детством, наполовину степным, наполовину рыбацким. Думаю, Алишу во мне привлекли как раз остатки этой пацанской дикости. И она с большим удовольствием играла в подчинение, когда я временами вспоминал, какой я прямо-таки генерал песчаных карьеров. Ну, почти.

В наших дворах у всех росли ирисы. Расцветали всеми цветами радуги, выстраиваясь, как на параде, венчали сабельные листья белыми, голубыми, синими, терракотовыми, оранжевыми, мрачно-фиолетовыми, да, к радости Алиши, почти совершенно черными роскошными цветками. Все цвета и оттенки, кроме алого. Помню, я искал в палисадниках красный ирис, просто было интересно, есть ли такие. Их не было. А про черные деревья болтали вечерами, сидя на лавочке и пугая друг друга детскими страшилками. В черном-пречерном саду, среди черных-пречерных деревьев, стоял черный-пречерный дом. И дальше, что там дальше? Девочка-девочка, подойди ко мне…

Сверху я никак не мог понять, точно ли красные пятна рядом с белыми и синими — тоже ирисы. Это раздражало, глаза слезились от напряжения. И какое мне дело? Но вдруг они все же там есть. Бардовый, как мне смеясь, объяснила мама, на самом деле — цвет бордо, бордовый. Еще можно сказать — багровый. Это слово тоже не подходило.

А вот Алиша не стала бы топтаться, вытягивая шею и моргая.

Я спустился к дороге, оскальзываясь подошвами по сочной майской траве. И пошел к старым воротам, в которые была врезана калитка, крашеная облезлой голубой краской. За воротами уже волновался, взлаивая, невидимый Шарик. Или Букет. Или Барсик.

Просто спрошу, повторял я, подходя к воротам, постучу и спрошу. Улыбнусь, кивну.

Девочка оказалась перед воротами раньше меня, вывернулась из переулка, укрытого густой смородиной. Мельком посмотрев, нажала невидную кнопку и стала ждать, переминаясь потертыми кедами на пыльных ногах.

Я остановился в нескольких метрах дальше и стал деловито тыкать пальцем в экран телефона. Пусть войдет, подожду и тогда уже…

Калитка открылась, и она молча шагнула внутрь, Шарик замолчал, прошелестели, удаляясь, легкие шаги. Теперь их там двое, подумал я, пряча мобильник в карман. И еще хозяин. Или хозяйка.

За соседним забором, с другой стороны улицы показалась любопытная голова в тугой косынке. Я задумчиво посмотрел в небо, ругая себя за дурацкую нерешительность. И совсем разозлясь, подошел и сильно нажал кнопку с блестящим кружком в центре. Стоял, гадая, кто откроет — блондинка с косичками или брюнетка с круглыми, еще детскими щеками.

Дверь распахнулась. В проеме стоял высокий старик, немного пригнувшись, чтоб лбом не упираться в верхнюю раму. С хмурого лица смотрели выцветшие глаза под густыми серыми бровями. В одной руке он держал рваную тряпку, другой не отпускал круглую ручку калитки.

— С жэка, штоль?

— Извините. Я недавно приехал. Увидел вот сверху, с горы.

Старик молча смотрел, ожидая продолжения. Тряпка свисала с жилистой коричневой руки, как мертвая кошка.

— Цветы. Я просто спросить хотел. У вас ирисы.

— Чего? — брови приподнялись на запеченном солнцем морщинистом лице.

— Петушки, — поправился я, — у забора там. Мне показалось, бордо… э, красные растут? Смешно, да? Я просто тут жил, в детстве, и…

— Звать как? Не Петровкиных сын?

— А? Нет, я не тут, в другом районе совсем. На пятом Самострое. Неважно. Просто увидел цветы, никогда не видел, чтоб — красные. Именно ирисы, петушки которые. Хотел спросить.

— Так спрашуй.

— Я и спрашиваю! — я сердито посмотрел в невозмутимое лицо, похожее на растресканную глину, — зайти можно? Посмотреть поближе.

Старик молча распахнул калитку и отступил. Сказал мне уже в спину отрывисто:

— Орлик не укусит, цепь короткая. По дорожке иди.

Шарик, оказавшийся Орликом, гремел цепкой, взлаивал и рычал, показывая десны, но, когда я прошел дальше, умолк и стал клацать зубами, выгрызая из лохматой шерсти блох.

Я шел мимо парадного строя тюльпанов. Невероятно алых и пронзительно-желтых. Миновал растрепанные кусты пионов, утыканных такими же растрепанными огромными цветами. Розовыми и белыми. Дорожка вильнула мимо уже знакомого погреба, похожего на запертую хоббичью нору. И уткнулась в забор, разукрашенная орнаментом черной тени. На границе тени они и росли, среди расступившихся белых и синих собратьев.

Я сначала стоял, разглядывая. Потом подошел совсем близко и присел на корточки, приближая глаза к самым лепесткам. Она так же сидела тут, подумал и забыл, утекая вслед взгляду, приглашенному правильными, пугающе совершенными изгибами.

Несколько цветков среди толпы светлых привычных. Красные, конечно, никакое не бордо, базовый красный цвет без малейших примесей и оттенков. Не алый и не розовый. Не густой оранжевый. И не малиновый, отливающий алым на солнце. Просто чистая красная краска. Густая, как артериальная кровь, темнеющая в изгибах и снова яркая на солнце. Изогнутые широкие лепестки не отпускали взгляд, принуждая забираться в самую сердцевину. И это казалось нескромным. Потом — совсем уж бесстыдным. Цветок такой формы, подумал я, вставая и поправляя в кармане телефон, чтоб не выпал, не должен быть такого цвета. Это уж чересчур. Может, потому они редкие? Эта вызывающая вывернутость, такая — приглашающая. Интересно, что думает дед, когда глядит на них? Видит, или возраст уже не тот? А девочка? С виду ей не больше четырнадцати.

Из-за деревьев, где стоял дом, послышался вдруг смех, легкий, быстрый. И смолк, будто на него шикнули.

Я тронул пальцем верхний лепесток и быстро убрал руку, как будто совершал нечто интимное. Чертыхнулся про себя и пошел обратно, пытаясь избавиться от картинки перед глазами. Большой, красный, бесстыдно открытый цветок, спрятанный лишь в свои собственные изгибы, с лепестками, опушенными по центру такими же красными дорожками. Ведущими внутрь цветка.

— В гости приехал? К своим? — старик снова открыл мне калитку, оттаскивая цепь с Орликом.

— В отпуск. Уже нет никого тут. Может быть, купим дом, с женой.

— Дело хорошее. Насмотрелся?

Я кивнул. Спросил в узкую щель закрывающейся двери.

— Вы их сажали, да? Сорт какой-то?

— Сами вырастают. Когда надо, — калитка закрылась, мерные шаги отдалились, смолкая.

Я отошел, прячась за кустами смородины от любопытной косынки, которая снова торчала над забором напротив. Вытащил начатую пачку сигарет и закурил, раздумывая, идти ли в город, смотреть на людей. Или вернуться в гостиницу, запереться и лечь. Телефон отключить. Потом, когда картинки меня отпустят, позвонить Алише, подразнить ее описаниями прекрасных садов, каждый — своего цвета. Ясно-синий. Пронзительно-желтый. Солнечно-оранжевый. Пусть вдохновляется.

Девочка вышла, когда от сигареты остался окурок. Глянула на меня быстро, поправила темные кудряшки, заколотые на затылке, и прошла, покачивая узкими бедрами под короткой джинсовой юбкой. Линялые кеды мелькали, оставляя на высохшей светлой глине еле заметные отпечатки.

Я пошел следом. Не приближаясь, скорее медлил, отставая, чтоб не напугать. В руке брюнетка несла тот самый цветок. Красный, извитой, на длинном толстом стебле, с повисшим листом-саблей. Такой же, как сорвала, уходя в дом, светлая девочка с косами. Зачем они приходят к странному старику? Внучки? Такие разные.

Девочка шла торопясь, держала цветок, как держат птенца, оберегая. Волосы свешивались, когда опускала лицо, оглядывая свое сокровище. И вдруг остановилась, сгорбив спину. Опустила руки, роняя свою ношу. И пошла дальше, усталой походкой человека, который пытался, но не сумел.

Проходя, я остановился над выброшенным, нет, уже не цветком. Вялой выцветшей тряпочкой валялся в пыли комочек с больными прозрачными лепестками, скрученными, как попало. Даже нагибаться за ним не стоило. Я поднял голову, и прибавил шагу. Далеко впереди блеснуло солнце на еще одной калитке, полускрытой молодыми листьями винограда. Хлопнула дверь.

Когда я подошел, за планками аккуратного штакетника виднелась согнутая фигура. Женщина в платке мерно поднимала и опускала тяпку, проводя лезвием между грядок картошки. Подняла на меня глаза и застыла, опираясь на вылощенное древко.

— Чего надо-то? — голос был мужским и я повернулся, шаря глазами по виноградным просветам.

— Спросить хотел. У вашей дочки. Она тут недавно…

Тяпка упала, приминая ботву. Женщина в два шага оказалась у забора и навалилась на него, вцепляясь руками в планки.

— Саша!

— Оля, пойдем, да брось ты, Оля! Оленька, — мужчина отцеплял ее пальцы, один за другим, толкал, бережно уводя от забора, отворачивал от меня, а она отмахивалась, повертывала белое лицо в съехавшем на скулу платке.

— Извините, — сказал я вслед, — я не хотел. Она зашла просто, и я подумал…

— Саша! — крикнула женщина и заплакала, утыкая лицо в сгиб запястья.

Мужчина вернулся быстро, захлопнув двери в дом, откуда все еще слышался женский приглушенный плач. Распахнул калитку, ту самую, что блестела, открываясь недавно перед кудрявой девочкой в кедах.

— Слышь ты, уебок вонючий. Пшел отсюда, пока я тебя…

Я кивнул, разводя руками, и пошел, подгоняемый грязной руганью. Остановился за поворотом, где меня прятали буйные смородиновые кусты.

Из-за сетки-рабицы напротив разглядывала меня очередная косынка, на сей раз в крупные горохи.

— Не обращайте вниманиев, — утешила меня, становясь поудобнее, — а ну цыц, Мишка, черт шелудивый. На Эдика, я говорю, не обращайте. Вы, наверное ж, приежжий да? Комнату ищете? На лето? А к ним не надо, к Быстровым. У них нехорошо будет вам. Как ото без дочки осталися, так Ольга слегка и тово.

Коричневый палец отцепился от столбика, постучав по виску рядом с краем косынки.

— Так убивалась. Уж так убивалася. Бедная женчина.

— Дочка? — у меня внезапно сел голос, — она что, пропала?

— Зачем пропала? — обиделась тетка, поправляя косынку, — умерла, прими Господь ее душу, болела сильно, дома и умерла, даже в больницу не успели отвезть, когда приступ. А была такая девонька, щечки розовыи, глазки темные, как у Эдьки. Кудрявая. Столько уж лет, а Ольга тоскует, ровно оно вчера.

— Сколько? — у меня перед глазами мелькали и мелькали маленькие потертые кеды, — сколько лет?

— Да уж верно, семь. Или восемь? Ей было-то — шесть годков. Или семь? Сейчас вот было б четырнадцать, как раз вчера мы увспоминали, с соседками. Эдька дочку любил, так любил. Качелей в саду настроил, чтоб значит, не только Сашенька качалася. А и подружки ее.

— До свидания, — слушать воспоминания мне стало невмоготу. И думать о том, куда ушла девочка, уже ушедшая в прошлом, оставив в глиняной пыли смятый цветок — тоже.

Качели мне и приснились. Поскрипывая, раскачивались, мерно вылетая из черной листвы и уходя снова в месиво глянцевых листьев. Высвечивались яркие на фоне темноты коленки и локти, светлые неподвижные лица. По очереди. Девочка с косами, Саша с кудряшками, маленькое лицо Алиши под шапкой густых рыжеватых волос…

Я сел в постели, отчаянно моргая и пытаясь прогнать остатки сна. Шея намокла от пота, в комнате было так темно, что я не понимал — вечер или давно уже ночь, и где я вообще. За стеклом, что поблескивало через пустое настороженное пространство, наливался медленный свет, мазал большое окно и исчезал, затухая. Гостиница. Номер. Машины едут.

Я вытер шею такой же влажной ладонью. Спустил на пол босые ноги. И замер, слушая мерное поскрипывание, которое не ушло со сном, осталось.

Всего на пару секунд стало так страшно, как, наверное, не было никогда. Врешь, тут же отозвалась память, было. Я поднялся и подошел к балконной двери, нащупал прохладную ручку. Так и есть, сквозняк приоткрыл дверь, в узкую щелочку пролезал ветер, дергая отставшую планку на подоконнике. Она и скрипела.

Я попытался прижать ее обратно, потом просто оторвал, бросил полоску пластмассы на подоконник. И вышел на балкон, купаясь в редком свете фонарей, тихом ветерке с портовой бухты, и обычном городском шуме: машины, далекая музыка, голоса прохожих внизу.

В черном-пречерном саду… или — темной-претемной ночью. Как же упоительно было слушать и рассказывать все эти страшилки, сидя на сложенных старых досках в дальнем углу двора! Барачный дом на два подъезда, большой общий сад, полный сирени и акаций, заросшая одуванчиками спортивная площадка, где на самодельных воротах вечно болтался вытертый до плешин ковер.

А потом пришел другой страх, настоящий. Я его стыдился, сделав своим секретом, просто не мог рассказать никому.

* * *

Мама ушла с соседками посмотреть, потому что ждали машину милиции, а район дальний, пока приедут-то. И я, конечно, побежал следом, хотя строго наказано мне было — не уходить со двора. Помню, бежал, придумывая на ходу, за ключом я, хочу компота. Чтоб не ругалась.