Живет на селе человек...

Присматривался Боров к парням — никакого ухаживания, ноль внимания, будто и не видят симпатичной девчонки. И та обходит их стороной. Скромница, видно, в мать пошла. К той, бывало, на вороных не подъедешь. Порой бригадир ругал себя, что взял учетчицей дочь старого приятеля. Вот и поглядывай за ней, переживай. А тут бригадных забот хватает по горло.

Как-то механизаторы сидели за столом.

— Хороши щи, да пельмени лучше. Люблю настоящие сибирские пельмени, — вслух подумал Злобин, — хоть бы раз попробовать их в бригаде. А, Генка?

— Само собой, — отозвался тот, — да вот с нашим бригадиром…

— Ишь, чего захотели, — перебил Боров, — может, вам котлеты из соловьиных язычков приготовить? Да я… — и поперхнулся, лишку хватив горячих щей.

4

…Ночь была холодной, ветреной. Косой редкий дождь хлестал по окошку, барабанил по железной крыше. Маша не могла уснуть. Слышалось, как где-то далеко в ночной жути стонет трактор. Рядом похрапывала повариха Дуня. Возле нее было тепло, спокойно. Маша закрыла глаза, стала считать до ста, двухсот, трехсот…

Проснулась ночью от страшного сна. Приснилось, будто в степи замерзал курчавый молодой тракторист — Василий Злобин. Он просил о помощи, но Маша гордо прошла мимо. Лицо Василия стало бледным, как полотно. Он тихо сказал: «Прости». «Никогда», — ответила Маша. В это время словно из-под земли вынырнул Генка Бурачков и крикнул во весь голос: «Дура, он же любит тебя!»

Маша прислушалась, как тревожно бьется сердце. И вдруг испугалась: «А, может, вправду замерзает. Одет легко, у него даже шарфика нет, а я тут дрыхну под боком Дуни».

Девушка торопливо соскочила с кровати, быстро оделась, схватила плащ, пуховую шаль и выбежала на крыльцо. Накинув плащ и прижав к груди шаль, Маша бежала навстречу ветру. Бежать по гребнистой, влажной земле было трудно. Маша часто останавливалась передохнуть, послушать, близко ли трактор. Но тут случилось нежданное — заглох мотор. Маша пошла, не зная куда. Усталая, обиженная, бродила она в ночной мгле до тех пор, пока не поскользнулась. Девушка не знала, сколько просидела на влажной траве возле кустарника, растирая рукой больную ногу. С рассветом увидела, что сидит у Зареченской балки. Совсем недалеко от нее стоял трактор. Когда Маша подходила к полевому стану, ее заметил Злобин. «Откуда она идет в такую рань?» — удивился Василий, присев за вагончик.

5

Злобин с трудом разбудил Бурачкова, крепко спавшего в дальнем углу вагончика:

— Айда на работу! Пора совесть знать.

Бурачков потянулся и, как обычно, хитро ухмыляясь, спросил:

— Вас что, товарищ Злобин, бригадиром назначили? Не пойду я, у меня схватки аппендицита.

— А где у тебя аппендицит?

— Как где? — удивленно спросил Бурачков и, задрав грязную рубаху, похлопал рукой по левой стороне живота: — Вот где паразит сидит, давно вырезать надо.

Василий захохотал.

— Ну что заливаешься, правду говорю, захворал.

— Ну отдыхай, а я сейчас пойду пахать, — перевязывая букет подснежников, сказал Василий.

— Ты ведь только что закончил смену!

— Между прочим, нашу бригаду на буксир берут, за уши будут тащить. Боров переживает, ну и…

— Постой, какой буксир? — перебил Бурачков, поспешно надевая сапоги.

— Первая решила взять нас на буксир как отстающих хлюпиков. В газету об этом написали. Понятно?

— Вот еще придумали! — всполошился Генка, мгновенно соскакивая с топчана.

— Айда, что ли!

— Куда? У тебя ж аппендицит.

— Скажу по секрету, — зашептал Бурачков, — меня ночью, как деда Щукаря, протащило. Только он мяса объелся, а я семенного гороха.

— С ума сошел, ведь семена протравлены!

— Ну коли были бы хорошо протравлены, загнулся бы, а так ничего… — ответил Бурачков и тут же спросил: — А букет кому приготовил, ей?

— Кому ей?

— Машеньке учетчице, она же по тебе сохнет. Завидую, — вздохнул Бурачков.

Выходя из вагончика, Генка захватил букет подснежников, оставленный на подоконнике.

— На, дари, — сказал он, подавая Василию букет. — Она на крыльце. Ждет… Ступай, а я пока кину пару слов бригадиру.

Парень подошел к Борову и, копируя Уварова, подмигнул бригадиру:

— На прорыв идем, учтите!

И быстро отошел к своему трактору. Виноватая улыбка легла на тонкие губы Семена Петровича Борова. Разыскав повариху, бригадир наказал к ужину состряпать настоящие сибирские пельмени…

О чем в это время говорили между собой тракторист и учетчица, посторонним неизвестно. Но, пожалуй, можно догадаться по взволнованным глазам девушки, по тому, как нежно гладила она первые весенние цветы…

ОДНО СЛОВО

Как-то поздно вечером в правлении колхоза «Заря коммунизма» зашел разговор о старом трактористе Михаиле Захаровиче Глушко.

— Удивительный человек этот Глушко, — сказал агроном Валерий Тихонович Саночкин. — Нынче весной пошел я посмотреть, как четвертое поле обрабатывают дисковыми лущильниками. В это время в бригаду пришел Михаил Захарович. Посмотрел на пашню в одном месте, в другом, потом подошел ко мне, и будто впервые увидел: «Вы кем работаете?» — «Агрономом», — отвечаю. — «Да?» — склонив на бок кудлатую голову, переспросил тракторист и отошел. А я после этого битый час стоял на пашне и не мог понять, к чему он сказал такое…

Председатель колхоза Овчинников смеялся до слез. Хохотали и другие члены правления. Саночкин, уже немолодой, начинающий полнеть мужчина, тоже улыбался.

Когда в колхозе проходило собрание с критикой артельного производства, Глушко, нахмурив белесые брови, просил обычно слово последним и, взмахивая громадным кулаком, сердито говорил четыре слова: «Крушить надо такую бесхозяйственность». Если же требовалась поддержка механизаторов в каком-то важном и трудном деле, он выступал первым и говорил три слова: «Душа вон — сделаем». Ну, а если приходилось бывать на гулянке, то Михаил Захарович неоднократно поднимал тост, и вся его речь при этом состояла из двух слов: «Будем радехоньки!»

А недавно выступление Михаила Захаровича состояло всего из одного слова…

Председателя колхоза срочно вызвали на бюро райкома. Уезжая, он попросил Саночкина собрать колхозный актив и посоветоваться, как лучше провести зимние агромероприятия, за которые, по всей вероятности, его будут нещадно критиковать в райкоме. Председатель, дав указание, так быстро укатил на своем газике, что Саночкин даже не успел уточнить детали: какой собрать актив — широкий или узкий, делать доклад или запросто поговорить с активистами.

«Пойду, посоветуюсь с парторгом», — осенила агронома мысль. Но парторг уехал в больницу. Не оказалось дома и председателя сельсовета.

Валерий Тихонович решил провести узкий актив. В кабинете председателя собралось несколько человек. На совещание был приглашен и Глушко. Он сел на скамейку возле дышащей жаром печки. Сначала внимательно слушал агронома, курил. Потом, склонив набок голову, стал дремать. Но вот агроном заговорил о ремонте тракторов, подготовке семян. Сонливость как рукой сняло, насторожился.

— Вот ведь какая ситуация, товарищи, — говорил Саночкин, поглаживая чуть заметную полоску волос на светло-бурой лысине, — если не задержу своевременно снег — вышестоящее руководство поставит мне на вид. За срыв вывозки удобрений могут объявить выговор. А если к севу не успею подготовить семена, смотришь, — влепят строгача, а то и вообще…

Тут Саночкин хлопнул рукой себя по шее.

— Делаю вывод: сначала бросим все силы на семена, потом на вывозку удобрений…

— А в мае — на снег, — неожиданно ввернул Михаил Захарович.

— Немного раньше, — иронически ответил задетый Саночкин. — Прошу высказаться, товарищи, по затронутому вопросу.

Учетчик тракторной бригады, прозванный в колхозе «Раз, два и обчелся», сорокалетний Игнат Тищенко мысленно представил себе: трескучий мороз обжигает лицо, руки, в поле — поземка, а где-то далеко гудит трактор. Вот и подсчитай, какую дал выработку тракторист на снегозадержании! И он, с тоской глядя в потолок, попросил слово.

— Оно, конечно, снегозадержание — великая сила для поднятия урожайности, — нехотя заговорил учетчик. — Но стоит ли его проводить на тракторах, когда у нас есть возле полей немало березовых колков, они сами задержат горы снега…

Заведующий свиноводческой фермой Луценко, страдающий радикулитом, поглаживая возле печки поясницу, неожиданно выпалил:

— По всем признакам нынче будет обильный снегопад. И без тракторов так занесет, что ни проедешь, ни пройдешь.

— Ну а ты что скажешь, Михаил Захарович? — обратился к Глушко агроном.

Тракторист обвел присутствующих взглядом и вдруг нахлобучил шапку-ушанку.

— Пустозвоны! — сказал в сердцах. И вышел из кабинета.

Актив продолжался. Вскоре мимо окон правления артели пролязгал гусеницами трактор. К нему был прицеплен снегопах. Из кабины выглянуло хмурое лицо Глушко.

— Куда на ночь глядя? — спросила пожилая колхозница, поправляя на плече коромысло с полными ведрами.

— В степь, за урожаем.

— Ну, добрый тебе путь, Захарыч…

Узнав на совещании, что Глушко поехал задерживать снег на поля, Саночкин попросил обменяться мнением — наказывать ли тракториста за самоуправство? По данному вопросу было принято решение из одного слова: «Нет».

ИНСПЕКТОР

Грязный и злой, Юдин шел по степной тропе. Двое суток провозился у трактора, а завести так и не смог. Ему пытались помочь бригадир и механик Ключевского отделения, но все усилия оказались напрасными: трактор не заводился.

— Тоже мне инженеры нашлись, ни шиша не смыслят, а берутся помогать, — ворчал он дорогой.

Миновав Дедовский лог, Юдин круто повернул вправо. Вскоре вышел к пшеничному полю. «Красота-то какая…» Руки потянулись к крупным, безостым колосьям.

— Любуетесь?

Юдин вздрогнул, опустил руки. Он не слышал, как подошел незнакомый человек в очках, в гимнастерке, перехваченной широким офицерским поясом.

— Откуда? — спросил тракторист, нахмурив белесые брови.

— Из города.

Незнакомец улыбнулся. Вынул из кармана портсигар, предложил закурить.

— Чужую марку не курю, — буркнул Юдин и хотел пойти дальше, но незнакомец запросто, словно старому другу, предложил посидеть на полянке, передохнуть. Сидели молча. Юдин все смотрел и смотрел, как плещется хлебное море, часто снимал очки, улыбался. Другой, опустив глаза, щипал пальцами траву, жадно глотал терпкий дым дешевой папиросы. Но так и не закурил предложенного «Беломора».

— Чей будешь? — первый не вытерпел Юдин.

— Дорогов я, Алексей Петрович.

— Ну, а должность у тебя какая?

— Инспектор.

— Ин-спек-тор? — растягивая слово, переспросил тракторист.

— Да, инспектор — организатор производственного управления.

Юдин встал. Придавил ногой папиросу. Прищурив глаза, спросил подчеркнуто вежливо:

— Скажите, товарищ инспектор, можно ли в дождь косить вот такую пшеницу?

— Конечно, можно.

— Понятно. Тогда еще один вопрос. Какая разница между уполномоченным и инспектором?

— Разница есть.

— А по-моему, хрен редьки не слаще, что уполномоченный, что инспектор — одна в поле ягода, — выпалил Юдин и, с ожесточением махнув рукой, пошел вдоль массива.

Дорогов улыбнулся. «Ну и силен! Только почему вдруг рассердился?»

Не знал он, что эта встреча воскресила в памяти Юдина случай из жизни.

…В прошлом году во время уборки зарядили дожди. Все механизаторы Ключевского отделения жили на полевом стане, с нетерпением ждали, когда прекратится ненастье.

— Плохи наши дела, хлопцы, если дальше будет лить…

— Будет ныть-то, — оборвал комбайнера Юдин и тут же вышел из вагончика.

Дождь перестал к вечеру. А на другой день в предутренней тишине Юдин первый повел свой агрегат. Взревел одинокий мотор. Но не надолго. Порвалось полотно безлафетной жатки, полетели планки, «надорвался» и сам «Беларусь» — не под силу оказалось колеснику идти самому и тащить жатку по вязкому чернозему. «Зря поторопился», — укорял себя тракторист, раскладывая полотно на жниве и принимаясь за ремонт.

В полдень к Юдину подъехал газик. Из машины выкатился полный, круглолицый уполномоченный райкома партии Шмотин.

Скрестив на пухлой груди руки, Шмотин заговорил назидательным тоном:

— Нехорошо, товарищ Юдин, нехорошо. В дождичек спали до одурения, а когда выглянуло солнышко, нужно косить да косить — за ремонт принялись, заклепочки подбираете…

Юдин не выдержал.

— Идите-ка своей дорогой, товарищ уполномоченный. Без вас тошно…