Живет на селе человек...

— Да нет…

Иван Петрович рассказал мне о судьбе деревенского парнишки. Год назад тот остался круглым сиротой. Его взяли к себе соседи. У них, он и жил до последнего дня. Районный отдел народного образования решил устроить мальчугана в новый интернат. Вместе с классным руководителем его вызвали в Приуральск. Рябов сам пошел показывать интернат. Все там радовало, привлекало парнишку. Но как только предложат остаться — сразу отпор. Твердит одно и то же: «Не брошу отца. Он у меня хороший».

Засунув руки в карманы, Иван Петрович прошелся по ковровой дорожке. Остановился, недоуменно произнес:

— Никак не пойму, чем привязал мальчишку новый отец. Ни образования, ни педагогических навыков…

Что я мог сказать?

А на другой день, в канун Нового года, судьба забросила меня как раз в Васильевку — большое, старое село. Когда-то, лет восемь назад, мне привелось бывать в нем. Село за это время изменилось, помолодело. Исчезли ветхие, покосившиеся избенки. Появились новые улицы. За околицей прошла высоковольтная линия.

Густые сумерки опустились на землю. В домах вспыхнул свет. Часто хлопали калитки. Разносились звонкие голоса. Возле клуба разливалась гармонь. На ее зов со всех сторон тянулись девчата и ребята. Оживленно было и возле дежурного магазина. То и дело грохала увесистая гиря на двери. На крыльцо выходили люди с корзинками, свертками. Вот слышен ворчливый голос женщины:

— Разоришь ты меня, Егорыч!

Мужчина захохотал громко, раскатисто. Потом взвалил на плечи объемистую сумку, из которой, словно сычи, выглядывали горлышки бутылок, весело сказал:

— Сколько бы ни старался, разорить тебя, Авдотья Наумовна, просто-напросто невозможно! Жизни моей не хватит.

Егорыч! Неужели тот самый Егорыч? Я догнал мужчину, заглянул в лицо. На меня уставились озорные, навыкате глаза. Нет, это не тот Егорыч. Я медленно шел по улице, вспоминая свой прошлый приезд сюда и неудачное знакомство с Николаем Егоровичем, или просто Егорычем, человеком суровым, крутого нрава.

Случилось это прохладным утром ранней весны. У черного бугра стоял тракторный вагончик. Неподалеку от него возле колесного трактора, оживленно разговаривая, смеялись два парня. Я подошел к вагончику. Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и на пороге показался высокий, сутуловатый мужчина в промасленном ватнике. Скуластое лицо, лохматые насупленные брови, плотно сжатые губы, злые глаза — ясно было, что он сильно чем-то рассержен. Следом выкатилась на коротких ногах грузная, седоволосая повариха — тетя Поля.

— Егорыч, ради бога, не тронь Алешку! — кричала женщина, хватая его за рукав.

Но Егорыч, прикусив губы, не обращал на нее внимания. Я стоял в недоумении, не зная, что предпринять. А Егорыч уже размахивал руками над головой стройного парня в кожаной фуражке. До меня доносились обрывки фраз: «Бракоделы несчастные»… «Я научу вас…» В общем Егорыч сулил ребятам показать, где раки зимуют, если они и впредь будут на пашне выводить какие-то недозволенные «балалайки».

Увидев меня, тетя Поля смутилась и сокрушенно сказала:

— Страсть какой злой.

Вытирая фартуком красное потное лицо, тетя Поля продолжала жаловаться на Егорыча. По ее мнению, не только в бригаде, но и во всем колхозе верховодит тракторист Мохов. Его боятся и бригадир, и сам председатель. Буквально со слезами на глазах повариха рассказала, как Егорыч «опозорил» ее дочь Ксюшу перед своим же сыном Алешей. Пришла Ксюша в бригаду, разговорилась с Алешей. И вдруг подходит Егорыч и говорит: «Нечего любовь на пашне разводить. Ступай, девка, к своим цыплятам, они без тебя, поди, дохнут…»

— Поговорить-то молодым не дает… — Тут тетя Поля даже заплакала, посылая тысячу проклятий на голову Егорыча.

…Загудел трактор. Алексей с прицепщиком постепенно скрылись за Черным бугром. В вагончик зашел Мохов, вынул кисет, закурил. Тетя Поля опять было накинулась на Егорыча: за что он прогнал Алексея в поле и даже не дал ему позавтракать? Но тот резко оборвал:

— Перестань тараторить, балаболка.

«С норовом мужик», — подумал я и захотелось мне потолковать с ним, понять, что за человек. Я незаметно мигнул тете Поле, чтоб оставила нас. Она только махнула рукой: дескать, ничего не выйдет. Но тут же вышла, плотно закрыв дверь. Повариха была права: беседа с Моховым не получилась. На вопросы он отвечал неохотно, одним-двумя словами.

На другой день в правлении колхоза я узнал, что Мохов лучший тракторист. Интересно! Я решил все-таки еще поговорить с ним и, если удастся, написать статью. И снова ничего не вышло! Мне даже показалось, что еще один вопрос — и Егорыч откроет дверь вагончика со словами: «Иди-ка ты, парень, знаешь куда…»

Было обидно за человека: передовой механизатор — и такой тяжелый характер. И я невольно думал: наверно, не сладко тем, кто живет с ним…

Теперь я шел по широкой главной улице, на километр, а то и больше, растянувшейся вперед, и думал о незнакомом, в сущности, человеке. Восемь лет — и сколько нового вокруг. Но вряд ли время изменило характер немолодого уже мужчины. А все же хорошо бы встретиться с этим «строптивым», как я мысленно окрестил Егорыча. Не предполагал я, что через два дня окажусь его гостем.

Нечего и думать, я сразу же ухватился за возможность побывать у тракториста Николая Егоровича Мохова дома.

На стук вышел сам хозяин. Встретил приветливо, но сдержанно. Усадил меня за стол в просторной чистой комнате. Да он, видать, все тот же даже внешне. Разве только прибавилось морщин под глазами да седины в волосах.

На столе, покрытом клеенкой, лежала районная газета. Просматривая ее, я обратил внимание на сводку по ремонту тракторов. На последнем месте совхоз «Заря» был жирно подчеркнут красным карандашом. Взглянув на меня, Егорыч заговорил глухо, медленно:

— В «Зарю» собираюсь. Доберусь, так покажу, где раки зимуют. Алешку моего выдвинули главным инженером совхоза. Парня прямо из института — и в главные. Вот и заваливает ремонт. Нет, сперва надо обкатать его. Пусть в бригадирах, механиках походит, а потом, если в котелке густо, на выдвижение идет. Жену Алексея, птичницу Ксюшу, тоже фермой заведовать поставили. Ну она-то ничего, справляется.

— Это дочь той самой… балаболки?

Егорыч насупил брови:

— Полина Васильевна женщина со всех сторон положительная.

Он отошел к печи, кратко бросил:

— Ужинать будем?

Со стороны было смешно смотреть на здоровенного, неуклюжего мужика, как он, согнувшись в три погибели, еле передвигая ноги, нес миску дымящихся щей.

— А где жена? — спросил я Егорыча, не подозревая, как обжег его этот вопрос.

Мохов сразу как-то обмяк, постарел.

— Померла она.

Егорыч отвернулся и вышел из-за стола. Возле печки долго громыхал умывальником.

После ужина рассказал, что с ним живут дочери и сынишка, первоклассник Андрейка. Дочки убежали в клуб на репетицию новогоднего концерта, а Андрейка катался на лыжах. Егорыч несколько раз выходил на улицу. Было видно, что он обеспокоен. Но вот скрипнули ворота, в сенях что-то застучало, и на пороге показался мальчик. Я сразу узнал его. Это был тот самый мальчуган, который горько плакал у Рябова в кабинете и упрямо повторял: «Не поеду, сказал, не поеду…»

Да, круглолицый, белокурый, с большими синими глазами Андрейка совершенно не был похож на Егорыча. Парнишка поздоровался, торопливо сбросил валенки, пальто и юркнул в горницу. Щелкнул выключатель. В комнате долго стояла тишина, потом раздался стеклянный перезвон, зашуршала бумага. Вспыхнули красные, желтые, зеленые огоньки. Из комнаты выскочил Андрейка. В руках он держал новые коньки с ботинками и большой пакет. Его лицо горело ярко, счастливо. Андрейка прижался к широкой груди Егорыча.

— Папа, это мне подарки? И елка тоже мне? Вот здорово! — захлебывался от восторга парнишка.

— Тебе, все тебе, сынок.

Николай Егорович, немало смущенный, левой рукой обнял мальчугана за плечи, а правой, растопырив жесткие пальцы, гладил шелковистую головку. Потом наклонился и поцеловал сынишку. Теплая улыбка заиграла на его тонких губах. Но что особенно удивило меня — это глаза Егорыча. Они стали необыкновенно ласковые. У меня даже перехватило дыхание. Теперь бы я мог решительно возразить своему другу Ивану Петровичу Рябову: все, все есть у Егорыча — и необходимые навыки, и знания, и доброе сердце настоящего человека.

ШАЛОПАИ

1

В тени Зареченской балки, там, где растет густой березняк, еще лежит снег, а на полянках уже появились подснежники.

Маша Белозерова, смуглая, длиннокосая девушка с мечтательными глазами больше всего любит эти первые весенние цветы.

Но сейчас она прошла, даже не глянув на них.

Еле передвигая ноги в истоптанных, заляпанных грязью сапогах, она вышла на широкую, укатанную дорогу. Идти стало легче. Вскоре показался полевой стан — тракторный вагончик с красным флагом, старый дом, машины, зернохранилище.

Был ранний утренний час. Механизаторы из первой смены досыпали последние сладкие минуты. Маша присела на копну ржаной соломы, брошенной возле вагончика, долго смотрела в сторону, откуда пришла. Смотрела пока слезы не затуманили глаза. Низко склонив голову, Маша заплакала. Невольно всхлипнув, девушка испуганно оглянулась.

К ней подходил бригадир Семен Петрович Боров.

— Обидел кто? — строго спросил, нахмурив брови.

Маша считала бригадира «необыкновенным сухарем» и даже побаивалась его. Никогда не видела улыбки на лице Борова, не слышала, чтобы он похвалил кого, обогрел хорошим словом.

— Кто обидел? — еще строже повторил бригадир.

— Вот, честное слово, никто, — скрестив руки на груди, чуть слышно прошептала Маша, пряча глаза.

— Васька, шалопай этакий, наверно, потревожил? Смотри, подальше от него, — сказал бригадир, да так, словно ножом резанул.

Хрустнули тонкие, холодные пальцы. Сдержалась, промолчала Маша, только где-то в тайниках души с еще большей силой почувствовала всю неприязнь к этому жестокому человеку. Боров устало присел на солому. Вынув из кармана газету, свернутую в трубочку, медленно развернул.

— На, почитай, позор-то какой.

Маша внимательно прочитала статью под крупным заголовком «Вторую — на буксир!» Задумалась. Позора она не видела в том, что первая бригада решила помочь отстающей второй поднять несколько гектаров весновспашки, быстрее провести сев яровых.

— Хвастуны несчастные, — загремел Боров, тряся в воздухе кулаком.

— Зря переживаете, Семен Петрович, — сказала Маша, возвращая газету, — помогать нам будут свои, а не чужие.

— Видно, гордости у тебя нет, а еще правая рука бригадира, — укорил Боров. — Сама помнишь, как туго пришлось осенью. Зябь поднять силенок не хватило. Знаю, что сейчас поднажать надо на пахоту. А с кем поднажать-то, с кем? Вон у березы трактор стоит. Полсмены покружился на нем Бурачков и ушел: брюхо заболело. А сейчас дрыхнет, шалопай. И «ДТ» Злобина целый день будет загорать: ночью пахал. У него тоже нет подсмены. Да и вообще на Ваську у меня никакой надежды, плевать он хотел на честь бригады. Тоже шалопай известный.

— Не смейте так говорить про него! — громко сказала Маша. — Да если хотите знать, Василий Иванович Злобин горы может свернуть, если…

Возле вагончика появился Злобин. Маша смутилась, схватила шаль, пошла к дому, где часто ночевала с поварихой Дуней. Злобин прошел мимо бригадира, не сказав ни слова. Боров долго провожал взглядом тракториста. Тот остановился на полянке.

«Василий Иванович! — повторял про себя, — меня так еще никто не навеличивал». И вдруг почувствовал, как по всему телу разлилось такое хмельное волнение, какого раньше не испытывал. Постоял, подумал, затем, припав на колени, стал срывать подснежники. Через несколько минут на полянке вырос холмик свежих цветов.

Василий осторожно сложил их в шапку и зашагал к вагончику.

2

В незнакомый глубинный колхоз «Россия» Василий Злобин приехал после окончания училища механизации сельского хозяйства. Было это накануне жатвы. Первые дни ремонтировал уборочные машины. Потом ему выделили старый трактор, послали на луга косить травы.

— Новичку-то надо бы трактор получше, — посоветовал бригадиру председатель.

— Помучится — научится, — не то в шутку, не то всерьез ответил бригадир.

— Даст мне жизни эта дохлятина, — недовольно сказал Василий Генке Бурачкову.

И точно. В первый же день у трактора расплавился подшипник.

— Бывает, — сочувствовали механизаторы.

— Эх, шалопай… — обругал бригадир.

Василию было досадно и обидно. Училище окончил с отличием, на практике был в числе первых, а тут, в колхозе, сразу же опозорился! Не сдержался Василий. Встряхнув курчавой головой, процедил сквозь зубы:

— Заткнись!

Боров только раскрыл рот. По дерзким глазам парня почувствовал, что перед ним стоит человек с крутым характером. А таких Боров не любил, да и боялся.

Через несколько дней у Злобина снова беда. Стал перегонять трактор, на повороте не заметил в бурьяне повозку. Хрустнули оглобли, испуганно закричал водовоз, лежащий в траве… Механизаторы просили Борова не сообщать о случившемся в правление, обещали отремонтировать повозку. Но бригадир не послушал. И правление оштрафовало Василия да еще объявило выговор.

«Отличился» Василий Злобин и в кругу молодежи.

Гришка Соловей — счетовод соседнего с колхозом рудника пришел в клуб в коротких, узких брюках цвета морской волны. Василий усмехнулся:

— Ты что, Соловей, в подштанниках ходишь, денег не можешь заработать на брюки?

— Ты отстал, детка, как моя древняя прабабушка, — громко, чтобы все слышали, ответил Соловей, приглашая на фокстрот Машу Белозерову.

Маша отказалась. Тогда Соловей схватил ее за руку. Маша вскрикнула. Дальше все произошло молниеносно. Хлопнула дверь. «Король» танцев кубарем покатился с крыльца. Маша с благодарностью смотрела на Злобина, вытиравшего платком руки. Больше Соловья никто не видел среди колхозных девчат. Но кто-то «просигналил» об этом случае в сельсовет. Из кабинета председателя сельсовета Василий выскочил как ошпаренный, на ходу бросил через плечо в открытую настежь дверь:

— Не запугаешь…

У крыльца Василия поджидал Генка Бурачков. Интересный этот парень, Генка Бурачков. Как познакомился с Василием, без него — ни шагу. И если только Злобину грозит неприятность, Генка уже возле. Бывает и так: разозлится Василий, начнет гнать от себя Генку, а тот хохочет, или скажет: «Люблю психов». Василий еще пуще обозлится, но достаточно посмотреть на Генкины румяные щеки с конопушками, как сразу полегчает на душе. Злости как не бывало. Чувствуя за собой вину перед товарищем, Злобин примирительно скажет: «Мировой ты парень, Генка!»

— Всыпали? — спросил Генка.

— Всыпали, — ответил Васька.

— Ну и хорошо.

— Ну и дурак.

Казалось быть, перепалке. Но друзья обнялись и побрели вдоль улицы, напевая:

— «Мы парни бравые, бравые, бравые…»

3

Жил Василий у одинокой бабки Игнатихи — сторожихи сельпо. Она позволила парню пользоваться книгами сына-учителя, погибшего на войне. Брал Василий книги, особенно новинки, и в сельской библиотеке. Читал их запоем, а самые интересные даже пересказывал Генке Бурачкову. Сам Генка ленился читать, а вот слушать был горазд. Как только Василий начнет пересказывать, Генка и сидеть спокойно не может. Размахивая короткими, цепкими руками, выкрикивает: «Во дает!»

До слез смеялся Генка Бурачков над рассказами деда Щукаря и чуть не плакал, слушая о гибели Давыдова и Нагульнова…

Зимой, по настоянию бригадира Борова, друзья угодили на самую, что ни на есть «паршивую работенку» — очищать детали и узлы машин, поставленных на ремонт.

— Назло подсунули, — говорил Злобин, когда в мастерскую заглядывал Боров.

Но вот пришло для друзей золотое время. Вернулся из отпуска заведующий мастерской Уваров, прозванный в колхозе Батей. Он посылал ребят в моторный, монтажный цехи, в кузницу. Прежде чем послать на новую работу, Уваров подмигнет трактористам и многозначительно скажет: «На прорыв посылаю, учтите». Еще пуще полюбили ребята Уварова, когда узнали, что весной он встал на их защиту во время комплектования тракторных бригад. Боров никак не хотел брать в бригаду Злобина и Бурачкова. Уваров настоял, чтобы механизаторы работали в бригаде, которую выбрали сами. А им, к немалому удивлению Борова, поглянулась его бригада. Бригадира тревожило, что учетчиком бригады была Маша Белозерова.

— Поглядывай за дочкой, — при каждой встрече напоминал Белозеров, отец Маши.

— Никто твоей красавицы не тронет, — успокаивал Семен Петрович, а сам думал: «Зря брешу. Кто знает, что у этих шалопаев на уме…»