Помоги проекту - поделись книгой:
Ну вот, Килька наставил на хорошенький дом кривой палец и хрипло сказал: «Да чтобы вы все сгорели дотла!» И засмеялся злобно.
Но досмеяться не успел. Он почуял, что дымом пахнет. Просто сначала не понял. И увидел, что с угла дома видны язычки пламени. Воровской дом и впрямь горит, вот дела! Все спят, глубокая ночь, телефон отключен – деньги кончились на нем. И где он – вообще непонятно. И дома стоят на отшибе, пока по сугробам добежишь до самой деревни, все сгорит.
И Килька замахал руками, закричал: «Пожар! Горит!» – и изо всех сил побежал к ненавистному дому. Стал стучать в окна, кричал диким голосом, а потом началась суматоха и он сам плохо помнил, что было. Он вроде разбил окно и влез в комнату, там дыма полно. Он схватил толстого воренка, задыхаясь, вытащил на снег. Отдал свою куртку, замотал и снова побежал в дом…
Он выводил кого-то, хозяина или хозяйку. Дымина такая, ничего не видать. Хозяйка кричит, бежит к ребенку своему, сама босиком… Хозяин пытается тушить… – дальше Килька совсем плохо помнил. Помнил только, что тащил толстую воровскую собаку системы мопс, прижимал к себе. И вытащил. А потом и сам упал на снег…
Потом и пожарные приехали, и из деревни сбежались и съехались люди. Все охали, кричали, помогали, как могли. А Кильку отвезли в больницу в соседнее село и там положили на кровать с ортопедическим матрасом. Знаете, сколько такой матрас стоит? Вот так. И вообще, суетились вокруг него и называли героическими словами.
Утром выпустили, конечно. А потом хозяин дома жал Кильке руку, обнимал, благодарил, а жена его рыдала и тоже благодарила. И ихний ребенок Темочка тоже тихо сказал: «Спасибо!» Дали подарки, деньги дали – много! Целовали и обнимали. Они оказались не воры, а инженеры. На участке от двоюродного дедушки выстроили свой дом, тоже в кредиты залезли. Хорошо, что застраховали!
Потому что много пришлось чинить и перестраивать. Килька и чинил, – это же его профессия, он же строитель и плотник. И ему отлично заплатили. А хороший мальчик Темочка подарил свой рисунок – портрет отважного героя Николая Ивановича на коне и с мечом в руках. И вообще, очень дядю Колю полюбил, все смотрел, как он работает… И мопс тоже полюбил дядю Колю – он все прекрасно помнил и понимал.
А Николай стал заодно перестраивать свой дом. Стыдно жить в такой убогой лачуге. И очень стройка шла хорошо, все ладилось. Только еще было стыдно за свое проклятие. И Николай утешал себя тем, что пожелал он зла, уже когда пожар начался. Это не его рук и слов дело. Это проводку замкнуло…
Не надо никому желать зла – вдруг сбудется? Ну, обычным людям не надо. Которые просто хорошо живут – или кажется, что они хорошо живут. Вот пусть и живут. И мы будем жить. И улучшать свой дом, свой характер и свою жизнь. Это самый лучший способ. И хорошая история про проклятие и спасение. Николай тоже спасся. От зависти и злобы. А они иногда хуже пожара…
Есть три случая, когда не надо идти на праздник.
Когда лучше побыть одному. Даже если стереотипы внутри вас бунтуют и выталкивают вас из дома; шепчут: «Позвони, напиши, сходи, кто же сидит в одиночестве в праздник?» Даже если зовут, приглашают… Лучше остаться в одиночестве, чем идти. Потому что будет еще хуже.
У одной женщины умер муж. Она была потрясена, раздавлена, изнурена горем. Прошло три месяца после утраты. Вроде бы она начала приходить в себя. А тут еще и праздник. И ее пригласили хорошие знакомые, семейная пара, чтобы ее поддержать. Ну и просто из дружбы. Раньше они с мужем всегда вместе ходили к этим знакомым и у себя принимали.
Женщина пошла, нарядившись. Подарок купила, все честь по чести. Но незаметно для себя она весь вечер изливала свое горе, рассказывала о болезни мужа, о его смерти, несколько раз принималась плакать… И ей сочувствовали, слушали, утешали. Но праздника не вышло. Мрачное молчание потом повисло над столом. И гости стали незаметно уходить один за другим, – потому что тяжело участвовать в чужом горе. Ведь пришел на праздник…
Остался ужасный осадок. И у вдовы тоже, конечно. Ей было тяжело видеть, как люди смеются, едят, тосты произносят, как за столом сидят семейные пары. И она еще острее почувствовала свое одиночество…
И второй случай, когда девушку никто не пригласил встретить праздник вместе. У всех свои компании организовались, кто-то уехал, молодого человека не было уже. Они расстались с девушкой полгода назад. И эта девушка подслушала случайно разговор коллег на работе, они собирались компанией ехать за город, на турбазу. И девушка стала намекать и даже прямо говорить, что тоже хочет. Что она совсем одна. Я тоже с вами поеду!
Никто этого не ожидал и не хотел. Но она собралась энергично и поехала с этой компанией. И это было тяжело и неприятно. У старых друзей свои шутки, свои отношения, свои правила. Она была чужой, ею тяготились, хотя старались создать дружелюбную атмосферу…
И она это чувствовала. Но старалась вести себя непринужденно, вмешивалась в разговоры, откровенничала, пыталась командовать, – а потом расплакалась и устроила истерику. Мол, хочу домой! А как поедешь ночью с турбазы в город, приехала-то она на машине коллег.
Ее отвезли, конечно. Но это был плохой, тяжелый для всех праздник…
И третий случай – когда одну пожилую уже медсестру пригласили богатые знакомые в свой загородный дом. Медсестра одинокая была, наивная. Она купила хороший подарок – дорогую коробку шоколада. И поехала, нарядная такая. А там ее попросили накрывать на стол, убирать со стола, салаты резать, посуду мыть, да еще присматривать за стареньким дедушкой. Ему надо было менять памперсы и вообще посидеть с ним. Он не мог за столом долго сидеть…
Эта добрая женщина все делала, конечно. Добродушно и милосердно. И во время боя курантов перестилала дедушке постель. На стол она уже накрыла, прибрать и вымыть все успела. Очень удобно получилось, правда?
Вот три случая, когда лучше выбрать достойное одиночество в праздник:
Когда вам не до праздника. Когда вы испытываете острое горе, сильное утомление или гнев. Невольно вы можете излить это на других и отравить им праздник. Да и вам будет тяжело в таком состоянии смотреть на чужое веселье. Не надо себя принуждать. Лучше не ходить. Дать себе возможность восстановиться.
Навязываться тоже не надо. Не позвали – так не идите. Это простое правило. В этот раз так получилось, ничего страшного. Гораздо хуже чувствовать себя незваным, ненужным, чужим, приглашенным из милости…
И третий случай – когда вас приглашают как официанта или главного спонсора. Когда вас просто используют. Вот Высоцкого так тоже приглашали. Он пришел, а там уже чуть ли не билеты продают на его выступление. И суют гитару в руки – играй и пой! Это использование. И лучше побыть одному, чем идти туда, куда вас заманивают. Иначе не назовешь…
Само собой, самое лучшее – провести праздник с любимыми, близкими, интересными вам людьми. Но если нет такой возможности, можно побыть одному. Это лучше и безопаснее, чем идти куда-то. Ничего. Так бывает. И вслед за праздником наступит обычная жизнь. И другие праздники, которые будут более счастливыми. Не омраченными печальными воспоминаниями о плохом празднике…
Была у женщины подруга детства.
А потом подруги не стало. Она заболела и как-то быстро, тихо умерла. Она вообще тихая была, неяркая, незаметная. Не такая, как эта женщина, которая многого в жизни добилась. Но вот дружили они с первого класса – подошли друг к другу после первой «линейки» с громадными гладиолусами в руках. И так и остались рядом на всю жизнь. Лена повыше, Оля – пониже. Стоят рядом на старой фотографии…
Одна повыше, другая – пониже, так и в жизни получилось. Елена сильная, яркая, успешная. Все ей удавалось. И должность высокую она заняла, и семья хорошая, и перспективы прекрасные. Хотя всякое в жизни бывало. Но в трудные времена Елена никому не жаловалась. Только Оле. И Оля приходила, приезжала, по телефону часами разговаривала, в больницу приходила – и такое было.
Оставалась с детьми, когда надо было. Кота к себе брала, когда Елена уезжала. Просто выслушивала и поддерживала, утешала. Просто была. Но была в каком-то отдалении, потому что разные жизни были. И у Елены был другой круг общения – богатые высокопоставленные люди, разные модные персоны. И профессии разные. Елена – крупный финансист. Оля была медсестрой. Хорошей, отличной медсестрой. В личной жизни у Оли тоже не сложилось. Был человек, которого она любила в юности. Но он женился на другой. И все.
Незаметная Оля была. Тихая. От нее ничего не зависело в жизни подруги – вроде бы так. Но после ее смерти все стало рушиться в жизни Елены. Потому что исчезли поддержка, понимание, уверенность в том, что можно позвонить или написать, – и к тебе придет человек, который тебя любит. И разделит с тобой горечь поражения, тревогу, бытовые проблемы, поймет, утешит… И необязательно звонить, – понимаете? Достаточно знать, что такой человек есть. И есть с кем оставить кота. Или рассказать тайну, которую никому нельзя рассказать…
После ухода незаметных людей образуется иногда ужасная пустота. Оказывается, они занимали огромное место в нашей жизни. Они были как несущая конструкция нашей жизни; может, они и были нашей жизнью… И мы этих людей не замечали, как не замечают свою руку или глаз. Пока они есть…
И после утраты такого человека все рушится. Эта пустота постепенно разрушает и размывает хорошую жизнь – трещины идут по стенам… И каждый раз вспоминаешь их как живых – надо позвонить Оле! Надо рассказать Оле! А Оли-то и нет. Или другого незаметного и незаменимого человека, который всегда был. А теперь его нет…
И Елена горько плакала вечерами, когда никто не видел. Она тосковала по Оле – как мало внимания ей уделяли! Всегда такому человеку уделяют мало внимания. Никто же не благодарит и не целует собственную руку – ею просто пользуются. А когда ее нет – это страшная боль и страшная утрата…
Потом Елене приснился сон: снова «линейка» перед школой. Осенний мелкий дождичек, всех по классам распределяют, звенит колокольчик. И подходит Оля в желтой курточке с капюшоном, с алыми гладиолусами в руках. Улыбается и говорит, что все будет хорошо. Все и так хорошо. И мы навсегда будем вместе, мы же друзья. Просто теперь мы в разных классах, вот и все. Не плачь, пожалуйста, Леночка. Учись хорошо!
Такой обыденный сон о прошлом, – но Елена проснулась в слезах, с комком в горле, как в детстве бывает, когда сильно плачешь. Но это был сон-утешение. И после него стало легче жить. Раз любовь остается, значит, остается и объект любви, – где-то он есть. В нашей душе, на том свете или в другом классе, но есть!
Елена отвезла на кладбище алые гладиолусы. Погладила памятник. Поблагодарила Олю за все – за свое счастье. «На «линейке» мы снова встретимся», – так прошептала она. И сосны зашумели высоко в небе, выглянуло солнце. А Елена пошла учиться дальше – как все мы…
Но надо помнить главное: незаметные люди иногда незаменимы. И надо их замечать. Почаще их замечать. Потому что иногда – это несущая конструкция нашей жизни. Наша поддержка и опора. И на них все держится, хотя мы это не всегда понимаем вовремя…
Это давно было. Одна девушка приехала в Ленинград из Кировской области, училище окончила, устроилась работать маляром. Она была самостоятельная. Тогда многие были самостоятельными, рассчитывать на родителей не приходилось. Отец у нее погиб, а у матери было еще трое младших. И надо было пробивать дорогу в жизни самой.
Марина пробивала дорогу, работала, снимала комнатку. Но потом получилось вот что: она познакомилась с моряком. Влюбилась. И оказалась в положении. Хотите – осуждайте, но вот так вышло в ее восемнадцать лет. Да еще моряк-то был с иностранного судна. Он пообещал на ломаном русском писать и слать радиограммы. И ушел в рейс. А Марина осталась, конечно.
Она решила родить ребенка. Тогда можно было выжить одной с ребенком, тяжело, но можно. Да и привычка выживать была… Матери Марина написала всю правду, перед тем как лечь в роддом. Написала, что ни на что не рассчитывает, справится, просит понять и простить. И родила мальчика.
А в роддоме случилась вспышка инфекции. Младенец тоже заразился. Больницу закрыли на карантин, Марину с малышом перевели в инфекционное отделение. Передачи и посещения запрещены! Хотя и так не было ни передач для нее, ни посещений.
Было очень страшно и тяжело. Марина боялась, что ребенок не выживет. И одиноко было – никто же не придет, не проведает, не передаст хотя бы записку… Девочки на работе были хорошие, дружные, но карантин ведь. Хотя к другим роженицам приходили близкие. Просто стояли под окнами больницы, махали руками, кричали по именам: «Танька! Леночка Вологодцева! Машутка!» И мамочки подходили к окну, махали в ответ. Форточку не разрешали открывать, зима была. Но хоть так общались. Это огромная поддержка!
Марина вечером тоже подошла к окну. Ребенка приносили на кормление и унесли, он слабенький, так врач сказала. И так одиноко, так страшно, особенно вечером, когда в коридоре горит тусклый свет, в палате рассказывают о мужьях, о детях, а ты совсем одна…
На улице был фонарь – в свете фонаря летели снежинки. Луна светила. Все засыпано белым снегом. А в снегу стоит бабушка Нина! Маленькая, толстенькая, кругленькая, в своем сером пальто, перетянутом поясом, – как маленький серый снеговик. В платке пуховом сером. В валенках. И машет рукой в красной варежке!
Это же бабушка Нина приехала, вот это да. Она старенькая, и ноги больные, но она всегда Марину любила очень, они очень были близки. Вот она узнала про все, наверное, мама ей рассказала. И приехала. И вот – стоит под фонарем и машет красной варежкой. Какое счастье! И за бабушку тревожно. Как она приехала, у нее и сердце, и ноги, и отеки, – но вот же она! Марина стала махать изо всех сил. С третьего этажа. И бабушка ее увидела, конечно!
Голоса не слышно, да и Марине нельзя кричать. Но они видят друг друга и друг другу машут – бабушка Нина приехала навестить. Они долго друг другу махали, Марина тихонько говорила бабушке разные хорошие слова. И про ребеночка говорила: хоть бы он выздоровел. Я так боюсь. Бабушка Нина, пусть он выздоровеет! – а сама плачет, слезы текут ручьем, всхлипывает, как в детстве.
Потом Марина в палате сказала, что к ней бабушка приехала. Из Кировской области. Значит, все хорошо будет. И другие женщины покивали головами, согласились: конечно, хорошо! И что приехали к тебе – тоже хорошо. Все образуется, значит. И Марина уснула спокойно, первый раз за эти дни…
Бабушка еще два раза приходила, все эти дни был сильный снегопад. Стояла под фонарем, ее хорошо видно было. И махала короткой ручкой в красной варежке, и улыбалась, – Марина видела, что улыбается. А потом бабушка Нина уходила – вышагнет из круга света под фонарем, и все. Не видно ее. Наверное, девочки с работы ее поселили в Марининой комнате, она же ключ оставила им.
Малыш выздоровел. Выжил. Марина его назвала Димой, в честь отца, бабушкиного сына. Выписалась из больницы, приехала домой на трамвае. Тогда это нормально было. А дома телеграмму соседи отдали. «Бабушка Нина умерла тчк если хочешь зпт приезжай домой зпт проживем тчк мама».
В тот день, когда Дима родился, бабушка и умерла. От сердца, быстро, села на табуретку, вздохнула и завалилась на бок. А в руках у нее была фотография маленькой Марины с отцом; она в фотоальбом клеила фотографии. И говорила она про Марину перед этим. Мол, ничего. Бывает. Были бы все живы да здоровы, а так – проживем, если что. Проживем!
Марина очень по бабушке плакала. Очень ее любила. Похороны уже прошли, да и куда с грудничком поедешь? И еще Марина вспомнила; когда бабушка выходила из круга света, следов от валенок не оставалось на снегу. Может, не видно было. Может, их снегом моментально засыпало. Но это неважно.
Важно, что бабушка приехала, пришла – из Кировской области. Или из еще более далекой области, уму человеческому непонятной и недоступной. Есть такие области, что бы ни говорили материалисты. Таинственные, неизведанные, далекие, но спасительные и светлые, как круг под фонарем. А что за кругом – вот это совсем неизвестно. Любовь и свет – одно и то же. И любящие поддерживают нас. Даже из другой области. Так бывает.
Так хорошо одна женщина-казашка сказала, что надо записать ее речь.
«Когда в моем доме все было хорошо, они приходили и сидели за моим богато накрытым дастарханом. Я ничего не жалела, все ставила перед ними. И они сидели и ели. Улыбались мне и шептались, когда я выходила за новыми блюдами.
Мой дом был светел и гостеприимен. И они сидели за моим богатым дастарханом много раз. Да почти каждый день.
Потом умер мой муж. И пришло горе. Но я работала, растила детей и накрывала дастархан. И они приходили. Улыбались реже, а шептались громче.
Потом мама моя умерла, моя помощница и опора. И заболел ребенок. Но они приходили и сидели за моим дастарханом. Только недовольны были, что еды меньше. И нет тех лакомств, к которым они привыкли. Они мне не улыбались уже. И не говорили шепотом. Они в голос обсуждали мою несчастную жизнь, винили меня и смаковали подробности. И вот тогда улыбались, но не мне, а моему горю.
А потом я потеряла работу. И сама заболела. И нечего стало ставить на дастархан.
Они не пришли ни разу. И не принесли ни куска хлеба. И на улице сворачивали, чтобы не встречаться со мной. И делали вид, что меня не узнали. И сплетничали, клеветали и радовались моим несчастьям. Те, кто сидел за моим дастарханом.
Но я поднялась. Я нашла работу. Вылечила ребенка. Стала зарабатывать много денег и встретила хорошего человека. Мы построили новый светлый просторный дом. С хорошими такими крепкими воротами. С замками и сигнализацией. И пускаем в этот дом только близких людей. Единицы.
А этим я сказала: не ходите в мой дом, вы, кто сидел за моим дастарханом. Просто смотрите, я взлетела. И буду летать. Я могу. И я много узнала теперь.
Я поняла, кто сидел за моим дастарханом».
Вот как хорошо сказала эта женщина. Не худо бы и нам посмотреть: кто сидит за нашим обильно накрытым столом в хорошие времена? И кто отворачивается и сладостно обсуждает наши несчастья в плохие времена? Может, иные гости лишние?
И незачем уставлять яствами наш дастархан?..
Один режиссер жил очень хорошо. Он снимал фильмы, получал большие деньги, с удовольствием тратил… Купил детям хорошие квартиры в Москве, себе построил дом. И квартира была в центре.
И еще была старая-старая дача, совсем развалюха, в дальнем Подмосковье. Очень далеко. Дрянной старый домишко с печкой – полторы комнатки. И заброшенный сад. Это режиссеру от тети осталось. Он не продал, руки не доходили.
А потом как-то раз приехал проверить домишко на своей хорошей машине. И так вышло, что пустил пожить одного бомжика. Бродяжку нищего. Бесприютного старичка.
Случайно познакомился и пустил; режиссер был импульсивный такой. Бродяжка потерял квартиру в свое время, как-то его обманули. Потом скитался, выпивал, в тюрьме немного посидел по ошибке, в приюте потом жил… Типаж русского странничка описан и у Горького, и у Чехова. Беззлобный слабый бродяжка. Бездомный. Седой, бородатый, хилый такой. Усталый человек.
Вот режиссер и сговорился: охраняй, дескать, мою дачку. И живи за это сколько хочешь!
А сам думает: если бомжик и спалит дачку, невелика потеря. А так хоть доброе дело будет. И, может, дом все же присмотрит… Пустил и забыл.
…Прошло несколько лет. Фильмы снимать не звали; режиссер неудачно высказался в адрес самого главного киношного начальника. Денег тоже не стало. Ведь привычки жить с размахом остались; все быстро разошлось, до копейки. Выпивать начал от обиды режиссер; рассорился с коллегами и потерял друзей. Ну, или они просто нашли повод и ушли подальше от неудачника.
Жена тоже ушла; имущество было записано на нее. Осталась квартира в центре; жена оставила честно и великодушно. Режиссер решил квартиру продать, с долгами рассчитаться. Купить поменьше на окраине. Но его обманули. И он оказался без денег и без квартиры.
Режиссер к детям не пошел. Он понимал, что ему не рады будут. Отношения были так себе; он сам виноват, мало внимания уделял детям. И не привык он просить и унижаться. Гордый был.
И он вспомнил про дальнюю убогую дачку. Прямо осенило его. Можно же там пока пожить; не в приют же идти. Там можно растопить печку, станет тепло! Можно хворосту в лесу набрать. И согреться. Он только об этом и мечтал; замерз сильно, зима была. Его попросили освободить комнатку, в которой он временно жил. Знакомые пустили. Но потом попросили…
Режиссер купил билет на электричку. Деньги занял у одного бывшего коллеги. Долго ехал; в вагонном окне отражалось старое уставшее лицо. Морщины, седые волосы… Быстро стемнело; зима же. Зимой так быстро темнеет…
…Он зашел в домишко. Тропинка была протоптана. А там топится печка. Сидит тот самый странник-бродяжка и чистит картошку. И банка дешевой тушенки открыта; кто его знает, из чего делают такую тушенку? Что именно тушат? Но пахнет вкусно! Режиссер очень хотел есть.
Бродячий старичок дал ему ложку. И они вдвоем сидели и ели со сковородки жареную картошку с тушенкой. И было тепло в этом убежище, в безопасной норе, куда один человек пустил другого. Просто так, задаром пустил. А потом и сам пришел поесть и согреться. И укрыться от ледяной жизненной бури, которая каждого может снести, сбить с ног и заморозить насмерть. Если нет убежища. Если некуда пойти.
Так случайное добро обернулось спасением.
И они прожили зиму на старой убогой даче. Потом у режиссера все наладилось понемногу; его враг, самый главный начальник, попал под суд. И режиссера снова позвали в кино.
Но это было потом. Когда он дожил до этого. А дожить смог благодаря старой заброшенной даче, куда пустил когда-то бездумно, просто из жалости, старого бомжика. И по сей день вспоминает тот зимний вечер, картошку, которую ели ложками два седых человека перед маленькой печкой…
А дачу он отремонтировал. И приезжает к своему другу на выходные. Немного отогреться душой…
В одной южной стране принято посещать больных, рассказала одна женщина.
Она давно живет в этой стране, замуж вышла за местного инженера много лет назад. И они счастливо, нормально живут. Как все. Ссорятся иногда, мирятся, воспитывают детей, дом свой улучшают и деньги зарабатывают. Как все.
А этого могло и не быть. Если бы не противный обычай посещать больных.
Больному нужен покой. Эта женщина сама медик, она прекрасно знает правила ухода за тяжелобольными. Нужен покой, поменьше раздражителей. А тут все было наоборот.
Она попала в больницу в серьезной опасности, сильно заболела. Сделали операцию. А потом толпой пошли родственники с визитами. И родственники родственников. И друзья родственников. И соседи друзей родственников…
Их пускали в палату. Они шли и шли. Искренне поддерживали и страшно мешали. Раздражали ужасно просто.
Потому что приходилось сначала открывать глаза насильно и слушать добрые эмоциональные речи. Потом кое-как присаживаться, слабым голосом отвечать. Потом – прихорашиваться, причесываться, разговаривать… Шевелиться приходилось.
Они не давали покоя, эти родственники. Они выражали беспокойство, лезли с расспросами, желали выздоровления, гладили по голове, некоторые молились прямо в палате… Дети плакали, их родители вздыхали и снова спрашивали одно и то же. И совали запрещенные фрукты и сласти.
Какие фрукты? Какие сласти? Человек еле дышит и глаза от слабости открывает с трудом! Из вежливости отвечает и через силу пытается благодарить…
Но женщина с удивлением заметила, что ей лучше и лучше. Конечно, это врачи ее спасли. Это бесспорно! Низкий им поклон.
И родственники. Со своими ненужными визитами.
Понимаете, женщина заставляла себя шевелиться, двигаться, прихорашиваться. Это было важно. Это первое. И второе – эти люди шли в больницу с подношениями и искренними словами поддержки. И искренне молились. Они не в богатый дом шли поесть-попить, ехали в больницу, понимаете? Там мало интересного. И времени масса уходит на эти посещения. Но они шли и ехали упорно, ежедневно…
Это утомляло и напрягало. Но это же и способствовало выздоровлению.
Поделиться книгой: