Олимпийские игры

Зяма сидел перед ним маленький, видимо больной, понурый человечишка. У Николая Степановича мелькнуло что-то типа жалости, не управился Зяма со своей жизнью, а осталось ему, похоже, не много.

– Куришь? – предложил он.

Зяма аккуратно взял предложенную сигарету, с наслаждением затянулся.

– Слушай, полковник, давай, уговор. Я тебе одну вещь дам, под матрасом у Витька нашел, когда стало известно, что он дуба дал, а ты – скажешь, что сам нашел, меня вмешивать не будешь. Как?

– Что так сложно? Помощь следствию тебе только поможет.

– Нет, если, на уговор не согласен, ничего не отдам.

– Как хочешь, – ухмыльнулся Николай Степанович. Он прекрасно понимал, почему разоткровенничался уголовник, видел, как ребят обыскивали, не знал, чего ищут и решил, что его тоже пошерстят. Видно, есть чего опасаться.

Зяма аккуратно пристроил зажженную сигарету на краю стола, расшнуровал потрепанный ботинок, снял дырявый бумазейный носок, вытащил оттуда две бумажки и протянул их полковнику.

– Что это?

– А ты не знаешь?

Николай Степанович распрямил бумажки. Мама родная, да это доллары! Две зеленоватых бумажки по сто долларов. Понятно, почему Зяма секретничал, валюта, это же расстрельная статья. Деньги мятые, но заметно, что совсем недавно они были новенькими и хрустящими.

Ситуация была неприятная. О валюте следовало сообщить 'куда следует', но тогда и дело Алика может перейти в КГБ, где наверняка зависнет, и он потеряет над ним контроль. С другой стороны все-таки времена меняются, вон, Москва полна иностранцами, отсюда и валюта.

Зяма нервно поглядывал на полковника, ожидая его ответа. Николай Степанович вырвал из блокнота листок.

– Ладно. Напиши заявление о находке валюты. Без нужды трогать тебя не буду.

– Да, и про бутылку не забудь написать, – добавил он.

Николай Степанович вырвал лист из блокнота, смял и прессованной бумажной пробкой заткнул бутылку. Аккуратно завернул доллары в бумагу с признанием Зямы и уложил в портфель вместе с пустой бутылкой и окурками сигар.

Пожалуй, он ошибся насчет Зямы, он не простой рецидивист, умеет правильно вести себя с 'органами', не был ли он осведомителем? Вон сколько информации выдал, наблюдательный. Спрашивать напрямую не стоит, а вот попытаться предложить сделку можно.

– Мне еще нужна информация о Тузикове. Если она окажется полезной – отдам твою расписку.

Зяма от волнения даже облизал губы. Клюнул.

– Спрашивайте.

– Тузиков подозревается в участии в групповом изнасиловании. Что можешь сказать?

Зяма приободрился, раз речь пошла о покойнике, мести можно не опасаться.

– Да уж знаю. Витек говорил пацанам, что был в городе, ездил на почту звонить в Москву и встретил знакомую чувиху, на которой пробы ставить негде, но выпендривается. Витек хотел поучить ее как надо себя вести. Все пацаны стали набиваться в помощники, но Витек сказал, что слабаков не возьмет, учить будет жестко. Потом, правда, с двоими сговорился. Во вторник он днем уезжал, приехал с продуктами, выпил с друганами и вечером все трое свалили. Тут я бутылочку и прихватил.

Вот это показания! Был бы у Николая Степановича 'Наполеон' сам бы угостил его. Договорились, что Зяма пишет все, что знает о насильнике и получает свою расписку за сдачу долларов.

Пообедали, как и предлагал участковый с 'контингентом', его совет оказался удачным. К баракам подъехала полевая кухня с баками разваренной гречки, приправленной тушенкой. В молочных бидонах привезли компот. Совсем другое дело.

Тем временем в райцентре события не стояли на месте. Патологоанатом подготовил пробирки со всеми необходимыми анализами со всех задействованных трупов для проведения судебной экспертизы. Сами трупы решили оставить в местном морге до окончания расследования. Николай Степанович получил полный разбор движения московских электричек в тот злополучный день. Ксюшу видели вечером на железнодорожной станции. Уехать в Москву без специального пропуска было невозможно, она кого-то встречала, возможно, Алика. Но вечерние электрички в тот день отменили. Алик приехал поздно на такси. Как он уговорил московского таксиста ехать в такую даль, трудно представить. Хотя, деньги у него были. Не много же у него, наверное, осталось после такой поездки. Он не застал на станции Ксении, таксиста отпустил, запомнили, что он расспрашивал служащих на вокзале, как проехать туда, куда переселили девушек из Москвы, но ответа не получил, заночевал на вокзале, а утром услышал от людей о страшной находке обходчика, побежал вместе со всеми к заброшенному складу, где и увидел Ксюшу. Его хорошо запомнили и служащие, и обходчик, потому что при виде трупа у него началась истерика. Пока непонятно, как он связал смерть девушки с Тузиковым, но поскольку версия такая сейчас появилась, положение Алика усугубляется, у него был веский мотив для убийства насильника. Паспорта с собой у него не оказалось, поэтому милиция решила отправить его на выселки.

Удалось выяснить, как девушка попала под выселение из Москвы. Она оказалась в списке женщин, не прописанных в Москве и занимающихся проституцией, местом возможного пребывания была указана мастерская художников в Товарищеском переулке. Список был составлен Краснопресненским райисполкомом.

С проверкой телефонных разговоров и получилось, и не получилось. Список московских абонентов с адресами лежал перед Николаем Степановичем. А с местными абонентами вышел облом. Первые дней десять связь с Москвой для выселенцев была запрещена, потом решили, что это перебор, разрешили, но оказывается, на почте не фиксировали звонивших. Оперативники упорно расспрашивали связистов, показывали фотографии, и все-таки смогли выяснить, что на почте побывали и Ксения, и Тузиков, а вот кто кому звонил? В списке Николай Степанович нашел сестру, на Усиевича, зафиксировано четыре звонка и два разговора, первый всего минуту, а второй на следующий день – минут пятнадцать. Зная отношения Ольги к девушке, можно предположить, что первый раз трубку взяла она и отказалась разговаривать с Ксенией. На следующий день после пятнадцатиминутного разговора, Алик уехал за стипендией и домой больше не вернулся.

А вот интересный звонок, абонент в Товарищеском переулке, по этому адресу Игорь искал Алика у Карпушина, значит, там работала Ксюша! Что это? Ксюша звонила Карпушину? Кто же еще мог звонить в мастерскую? Полковник вспомнил, что Игорь говорил, в мастерской крутился подозрительный тип, Витёк, которого Ксюша боялась. Зяма назвал Тузикова Витьком. Конечно, Виктор – распространенное имя, и очень многих из них приятели называют Витьками, но если Тузиков работал или 'крутился' у Карпушина, то это связывает сразу две загадки. Первая – почему Алик сразу заподозрил, что Тузиков виновен в изнасиловании, ведь он не мог знать, что тот уже привлекался по этой статье? Значит, он видел раньше Витька, возможно, Ксюша жаловалась, что он к ней пристает, такой тип как Тузиков вряд ли понимал разницу между натурщицей и шлюхой. И вторая загадка – кто звонил Карпушину. Если звонил Тузиков, тогда появляется вариант, что приехать к нему мог Карпушин. Если это так, то нужно держать ухо востро. С кем может быть связан художник, если у его помощника водится французский коньяк и новенькая валюта?

Сейчас нужно обязательно пристроить Алика. Местные здорово помогли, на основании предположения патологоанатома перевели его из подозреваемого в свидетеля, поэтому можно забрать парня с собой, но куда его вести? Домой – исключено, с его мамашей и сестрой, заведующей канцелярией Краснопресненского райисполкома, еще предстоит разбираться. Машинописные бюро в райисполкомах подчиняются заведующей канцелярией, принимают в печать документы только с ее визой. Похоже, дамочки ловко избавились от претендентки на элитное жилье. Вот примерно таким образом в сталинские времена ловкие люди решали свои жилищные проблемы. Нет человека – нет проблемы.

Можно было бы отвести парня к отцу, но слишком маловата там квартирка, это только на крайний случай, если ничего больше не удастся устроить. Связь с Москвой отсюда по межгороду, хорошо, что в милиции она открыта. Николай Степанович набрал по памяти рабочий телефон Юры Сугробова. Когда-то, еще в молодости, он вытащил его из большой передряги, на кону стояла Юрина жизнь, и с тех пор они стали крепкими друзьями. Юра сейчас большой человек, заместитель начальника главка по здравоохранению. Трубку взяла секретарша.

– Юрий Владимирович сейчас занят, у него люди.

– Будьте добры, доложите ему, что звонит полковник Звягин.

Шорох положенной трубки и радостный голос Сугробова.

– Коля? Ты? Откуда?

– Здравствуй, Юра. У меня к тебе просьба, нужно куда-нибудь положить племянника. У парня нервный срыв, и хорошо бы исключить все контакты. Сможешь?

– Подожди немного, у меня здесь директор клиники неврозов, то, что тебе надо. Там половину нашей богемы после запоев откачивают. Будь уверен, и твоего – откачают, – своеобразно понял проблему друга Сугробов.

Опять шорох трубки.

– Когда нужно положить?

– Мы сейчас выезжаем, в Москве будем не раньше десяти вечера.

– Он не москвич?

– Москвич, москвич. Просто сейчас мы загородом.

… шорох.

– Коля, все в порядке. Вези парня прямо в клинику, его примет дежурный врач, директор его уже предупредил.

– Спасибо, Юра.

– Чего там. Звони, если что.

Принесли список с номерами московских машин, составленный оперативниками. Их было немного. Вот, что значит – маленький город, все всех видят, замечают. Попробовали бы такую задачу поставить на московском вокзале, пустая трата времени. Вот номер московского такси, которое привезло Алика. А вот… жигуленок Карпушина. Он приезжал в Серебряно-Прудский район во вторник – день накануне драки, когда убили Ксюшу. Что ж, осталось обследовать зеленую бутылку и круг можно будет замкнуть. Николай Степанович сходил еще раз в морг и попросил врача сделать дубликаты подготовленных материалов, для ускорения следствия может понадобиться, и на всякий случай – отпечатки пальцев покойного Тузикова.

А, ведь, совсем неплохо поработали! И все за один день. Полковник поблагодарил ребят и пошел за Аликом.

Мальчика уложили на заднем сидении, пристроив голову на колени Николая Степановича. Перед оправлением его еще раз прокололи успокаивающими, но в дороге действие лекарств ослабевало, Алик метался, на лбу выступал холодный пот. Николай Степанович вытирал его новым носовым платком, подаренном женой на 23 февраля, гладил по голове, ласково приговаривал: 'Все хорошо. Все хорошо'. Хотя прекрасно понимал, что ничего хорошего нет. В какой-то момент Алик открыл глаза и вполне осмысленно посмотрел на него, узнал, улыбнулся и сказал:

– Знаешь, дядя Коля, я его убил.

– Это не ты, – сказал Николай Степанович, чтобы успокоить парня.

Но получил обратный результат. Алик сразу занервничал, его стало трясти:

– Это я убил, я его убил! – повторял он в горячке.

– А за что?

– Не помню. Но так было нужно. Я был должен его убить и убил.

У парня частичная потеря памяти, это очень хорошо пока, не нужно ему сразу все вспоминать, и то хорошо, что разговаривает.

– Ты молодец.

После этих слов Алик сразу успокоился и уснул с чувством выполненного долга.

Да, это тоже проблема. Если мальчик будет так убедительно утверждать, что он – убийца, любой врач будет обязан сообщить в милицию. Хватит нам уже неразберихи.

В Москву приехали поздно. Клиника неврозов в районе Донских улиц мало походила на прочие учреждения здравоохранения, скорее, на санаторий. Алика приняли, Сугробов не подвел. Полковник рассказал врачу о бреде Алика и даже показал заключение о смерти Тузикова. Хотя заключение было предварительное, чего не мог не заметить опытный специалист, и вообще неизвестно, имеет ли оно какое-то отношение к заявлению больного, но бумага произвела нужное впечатление, Николая Степановича заверили, что проблем не будет. Куда теперь? Нет, к сестре сейчас ехать он не хотел. Позвонил, сказал, что Алик пока должен побыть в больнице и его не нужно беспокоить. Вспомнил о холостом приятеле, жившем поблизости на Ленинском проспекте, к нему и отправился. А утром заскочит в текстильный институт, который здесь рядом, и на Петровку.

Просыпался Николай Степанович всегда рано, как бы поздно не ложился. Вчера вечер получился бурный, подъехали друзья, узнав о неожиданном госте, посидели, выпили, поболтали. Переступив через спящих на полу приятелей, оставшихся ночевать, Николай Степанович прошел на кухню, прибрался, потом умылся, оделся, выпил чаю. Семь утра, к тому же сегодня суббота, раньше десяти идти в институт бесполезно. Зато он знает такого же жаворонка как сам, который наверняка будет ему рад. А уж Николай Степанович как будет рад. Полистав телефонный блокнотик, нашел домашний телефон Андрея Кремера, главного специалиста института судебной экспертизы. Это неправда, что экспертиза – наука точная. Любой опытный следователь, полностью доверяет только 'своему' эксперту. Его эксперт – Кремер и только Кремер.

– Андрей? Не разбудил.

– Коля, какими судьбами.

– Племянник попал в оборот, вот, пытаюсь вытащить.

– Я могу чем-то помочь?

– Как всегда. На тебя вся надежда. Очень боялся, вдруг ты в отпуске.

– Тоже, как всегда. Не в отпуске и собираюсь на работу. Подъезжай.

– Насчет отпуска, это была шутка. Можно встретиться с тобой в метро, передам кое-какие материалы, не хочется у вас светиться, при встрече объясню.

Заглянул в комнату, народ спал, сладко похрапывая. Разговора никто слышать не мог, не нужно ребят зря втягивать в историю. Николай Степанович вышел, захлопнув за собой дверь.

Вид Андрея расстроил Николая Степановича, он даже не сразу его узнал. Или не здоров, или начал злоупотреблять. Второе – вероятнее. Передал ему пакет с пробирками.

– Ты подозреваешь что-то конкретное? – спросил Кремер.

– Смотри. Трое парней из тех, которых выслали из Москвы, выпивают коньяк 'Наполеон' из одной бутылки перед тем, как идут насиловать девушку, которую один из них считает проституткой. Все они – мерзавцы, но в садизме никто раньше замечен не был. Тем не менее, превращают девчонку в кусок мяса. На следующий день все трое умирают. Один из них успевает перед смертью напороться на кулак моего племянника. Убитая была девушкой племянника, и он считает себя убийцей насильника. Пока мне удалось пристроить его в больницу. Такие же пробы и бутылку я передам в управление. Ты без бутылки сможешь обойтись?

– Возможно, смогу.

– Нужно будет, я постараюсь тебе ее найти, но лучше бы обойтись без нее.

– Я понял, Коля. Как передать тебе результаты?

– Позвони, я подъеду.

Текстильный институт, к удивлению Николая Степановича, был полон людьми. Ах, да, ведь идут приемные экзамены. Полковник затерялся в толпе абитуриентов и родителей, безрезультатно пытаясь выяснить, где тут у них секретариат. Ему доброжелательно отвечали, всякий раз посылая неправильно. Наконец, он решил сам обойти хоть все здание, лишь бы не спрашивать больше этих ненормальных. И сразу обнаружил нужную дверь, секретаря звали Ольга Петровна. Довольно приятная дама лет пятидесяти, с не закрашенной сединой на висках, вежливо спросила.

– Вы ко мне?

– Я – полковник Звягин Николай Степанович. Ищу студентку вашего института.

– Какой факультет?

– Не знаю.

– А курс – знаете?

– Нет.

– Боюсь, тогда это займет много времени, напишите мне фамилию и зайдите после обеда.

– Ольга Петровна, а вы можете мне дать папки, я при вас сам поищу.

С этими словами он положил оставшуюся коробку конфет на стол секретаря.

– Ну, раз вы так, – насмешливо сказала она, беря все-таки конфеты: – То – вперед!

Николай Степанович устроился на подоконнике. Сложил папки кучками – вечернее отделение, дневное, по курсам – в одном углу, освободив противоположный, чтобы туда складывать просмотренные. Система всегда нужна. В папках были подшиты личные дела студентов с фотографиями в правом углу. Это очень удобно, можно не перелистывать страницы, а смотреть по уголкам. По фотографиям искать гораздо быстрее. Когда встречались лица, похожие на Ксению, он просматривал все данные. Через час он уточнил у Ольги Петровны, нет ли еще папок. Она предложила посмотреть абитуриентов. Что ж, резонно. Ушло еще минут двадцать. Ксюши не было ни в одной папке.

– Не нашли?

– Может быть, вы посмотрите на фотографию, вдруг она у вас работает, возможно, моделью, то есть натурщицей.

Ольга Петровна внимательно посмотрела на фотографию.

– Очень характерное лицо, пожалуй, я его точно запомнила бы, если бы видела. Сожалею.

Дела… Кто же эта загадочная Ксюша?

Встреча на Петровке растрогала Николая Степановича, его хорошо помнили, а те, кто помнить не мог, явно про него слышали. Однако, московский уголовный розыск не место для сентиментальных воспоминаний, отношения здесь всегда были достаточно жесткими. Небольшое производственное совещание состоялось у Наумова Семена Аркадьевича, зама, курировавшего отдел Лехи Пелепенко. Николай Степанович передал в отдел заключения патологоанатома о смерти Тузикова, Ксении Загорской и еще на два трупа, распечатку междугородних звонков в Москву, справку ГАИ о машинах с московскими номерами, показания свидетелей драки, отчет участкового по опросу свидетелей на вокзале и на почте, показания Зимина на Тузикова. Отдельно предъявил бутылку 'Наполеона', пробирки для экспертизы, образец отпечатков пальцев Тузикова и две бумажки по сто долларов, сохранившие запах грязных носков Зямы.

– А это откуда?

– Нашли в постели убитого Тузикова.