Снежная пантера

Мюнье не равнодушен к тому, как искусство обращается со зверями. Он и сам борется за то, чтобы не забывали о диких зверях. Прямолинейные умы упрекают нашего друга в том, что его интересует лишь чистая красота. В эпоху всеобщей тревоги и морализации это рассматривается как преступление. «А где посыл? — настаивают они. — Где про таяние льдов?» А в книгах Мюнье волки носятся по бескрайним арктическим пространствам, японские журавли смешиваются в своем танце, а медведи, как снежные шары, растворяются в тумане. Ни одной черепахи, задушенной пластиковым пакетом, — только звери и их красота. Еще немного, и можно подумать, что пребываешь в Эдеме. «Меня обвиняют в эстетизации мира зверей, — возражает Мюнье. — Но о катастрофе свидетельствуют многие! Я же ищу красоты и возвращаю ей свой долг. Таков мой способ защищать ее».

Каждое утро мы ждали в нашей долине, что красота спустится по Елисейским Полям.

Явление первое

Мы знали — она бродит вокруг. Иногда я видел ее… Но оказывалось — это всего лишь скала, всего лишь облако. Я жил в ожидании. Находясь в 1973 году в Непале, Питер Маттисен так ни разу и не увидел пантеру… Если его спрашивали об этом, он отвечал: «Нет! Не правда ли, чудесно?»[5] А по-моему, my dear Peter, это вовсе не было «чудесно»! Не понимаю, как можно радоваться разочарованию! Просто уловка разума. Нет, я хотел увидеть пантеру, я приехал сюда ради нее. Ее появление должно было стать моим подношением женщине, с которой я расстался. Пусть моя вежливость или лицемерие означали для Мюнье то, что я шел за ним из одного восхищения его фотоработами, — на самом деле я жаждал пантеры. У меня были на то свои собственные, интимные причины.

Трое друзей, не отрываясь от окуляра, оглядывали местность. Мюнье мог целый день снова и снова рассматривать камни, сантиметр за сантиметром. «Достаточно заметить след мочи на скале», — говорил он. Встреча произошла на второй день пребывания в каньоне, когда мы возвращались к жилищу тибетцев. Слабый свет еще струился с неба. Мюнье увидел ее в ста пятидесяти метрах к югу от нас. Он передал мне подзорную трубу, точно указав место, куда целиться. Я, однако, долго присматривался, пытался понять, на что смотрю. Просто зверь, живой, мощный, но неизвестный мне. Сознанию требуется время, чтобы обработать неизвестное. Глаз видит реальность, а мозг отказывается ее принять.

Она лежала у подножия выступа уже темневших скал. Отдыхала, скрытая кустами. Ручеек вился по ущелью в ста метрах ниже. Можно было пройти в одном шаге и не заметить ее. Мистическое видение. Память о первом появлении стала священна и была сродни таинству.

Пантера подняла голову, втянула воздух. На ней была вся символика тибетского пейзаж. Одеяние, инкрустированное золотом и бронзой, говорило о дне и ночи, о небе и земле. На нем были хребты и фирны, тени ущелья и хрусталь неба, осенние склоны и вечный снег, колючки на косогорах и кусты полыни, тайна бурь и серебряные тучи, золото степей и саван ледников, смертная мука муфлонов и кровь серн. Целый мир развертывался на шкуре зверя. На мантии-образе. Пантера, дух снегов, одевалась вместе с Землей.

Я подумал, что она маскируется под пейзаж, однако при виде нее исчезал как раз пейзаж. Кинематографический эффект наезжания камеры: всякий раз, когда глаз падал на зверя, все вокруг отступало, полностью рассеивалось в его чертах. Возникшая из пространства, пантера становилась горой и выходила из горы. Она явилась, и мир исчез. В ней воплощалось греческое Physis, латинское natura, понятие, которое в религиозном духе определял Хайдеггер: «То, что возникает из самого себя и таким образом появляется»[6].

Короче, огромная пятнистая кошка выпрыгнула из небытия и заняла свое место в пейзаже.

Мы не уходили до ночи. Пантера безмятежно дремала. Другие животные рядом с ней кажутся бедными созданиями, которым все время что-то угрожает. Лошадь брыкается, стоит вам шелохнуться, кошка удирает при малейшем шуме, собака вскакивает, почуяв незнакомый запах, насекомое скрывается в убежище, травоядное боится любого шевеления за спиной; даже человек не забывает оглядеться, входя в комнату. Параноидальный страх — условие выживания. А пантера уверена в своем могуществе. Она отдыхала, абсолютно независимая, неприкосновенная.

В бинокль было видно, как она потягивается. Укладывается снова. Владычествует над жизнью. В ней прячется гений места. Ее присутствие означало власть. Мир служит ей троном, зверь подчиняет себе пространство, где пребывает. Вот оно — воплощение таинственного понятия «тело короля». Истинный суверен довольствуется тем, что существует. Он избегает действия и тратит себя только на явление. Само его бытие составляет основу могущества. Это президенту в демократиях нужно без конца суетиться: это он — главный аниматор хоровода.

В пятидесяти метрах бесстрашно паслись яки. Они не ведали, что неподалеку на скалах распростерлась их убийца; они были счастливы. Для добычи психически непереносима мысль о близости смерти. Жить можно, только если не знаешь об опасности. У всех живых существ есть врожденные шоры.

Мюнье передал мне очки с самыми сильными линзами. Я впивался в зверя, пока глаза мои не высохли от холода. Черты пантеры сходились в линию силы. Животное повернуло голову. Глаза застыли на мне. Два горящих и холодных кристалла презрения. Пантера встала, вытянула шею к нам. «Заметила нас, — подумал я. — Что будет делать? Прыгнет?»

Она зевнула.

Вот такое впечатление производит человек на тибетскую снежную пантеру.

Повернулась к нам спиной, потянулась и исчезла.

Я вернул очки Мюнье. Это был самый прекрасный день в моей жизни с того момента, как я умер[7].

— Теперь долина не такая, как была, — произнес Мюнье. — Мы теперь видели пантеру…

Мюнье тоже был роялистом, то есть веровал, что явление Существа освящает место. Мы спускались в ночи. Я ждал видения и получил его. Ничто во всем мире не могло отныне сравниться с этим животворящим присутствием. И ничто — в глубинах моей души.

В пространстве-времени

С того дня мы каждое утро взбирались вверх, не удаляясь от жилья тибетцев больше чем на шесть километров. Мы знали, что пантера где-то здесь, мы могли встретить ее снова. Мы лазили по хребтам, бродили, искали следы, сидели в засаде — подобно охотникам в сафари. Иногда мы делились на группы и, общаясь по рации, обменивались результатами поисков. Мы ловили едва заметные движения вокруг. Внезапный взлет птицы, например…

— В прошлом году, — рассказывал Мюнье, — я отчаялся увидеть пантеру. Сворачивал уже стоянку, как вдруг весь хребет всполошил большой ворон. Я стал за ним наблюдать, и тут появилась пантера. Ворон предупредил о ней.

— Что должно случиться с душой у человека, способного выстрелить в голову такого существа? — произнесла Мари.

— Охотники говорят, это «любовь к природе», — отвечал Мюнье.

— Так не нужно пускать охотников в музеи! — сказал я. — Глядишь — изорвут Веласкеса из любви к искусству… Странно, однако: редко кто пускает себе пулю в рот из любви к собственной персоне.

Каждый день камера Мари и объектив Мюнье собирали сотни видов. Мы накапливали сотни впечатлений, уникальных воспоминаний, важных для осмысления себя. Быть может, нужных, чтобы спастись… Первый, кто замечал зверя, давал сигнал остальным. Как только мы видели животное, наступало умиротворение и одновременно — охватывала дрожь. Противоречивые ощущения: возбуждение и внутренняя наполненность. Встретить зверя — это как дыхание юности. Глаз ловит мерцание. Зверь — как ключ, открывающий дверь. А за ней — то, что передать невозможно.

Долгие часы сосредоточенного ожидания были полной противоположностью привычному для меня ритму жизни путешественника. В Париже я беспорядочно кидаюсь от страсти к страсти. «Наша жизнь — спешка», — как сказал поэт. А здесь, в каньоне, мы вглядываемся в пейзаж… Не имея гарантий. Ждем появления тени в тишине перед лицом пустоты. Терпим холод без уверенности в результате — что-то вроде вывернутой наизнанку рекламы. В противоположность эпилептической жажде «всего и сразу», свойственной нашему времени, мы сидим в засаде, руководствуясь принципом «очень может быть, что ничего и никогда». Какая роскошь — целый день ждать маловероятного!

Я клялся себе, что, вернувшись во Францию, буду продолжать в том же духе. Необязательно лезть для этого на пятисоттысячную высоту в Гималаях. Сидеть в засаде можно везде и все время, если делать, что нужно. В своей комнате у окна, на террасе ресторана, в лесу или на берегу, в обществе или в одиночестве на скамейке… Достаточно широко раскрыть глаза и ждать: что-то произойдет. Если не будешь начеку — не заметишь, и оно пройдет мимо тебя. И даже если ничего не происходит, все равно твое время течет совсем по-другому, потому что ты внимателен и сосредоточен. Засада — это модель поведения. Нужно сделать из нее стиль жизни.

Умение становиться невидимым восходит к искусству. Мюнье тренировался в этом тридцать лет, сочетая самоотречение с целеустремленной сосредоточенностью. Он просит время дать ему то, что путешественник ищет в перемене мест, — смысл жизни.

Если быть начеку, пространство не проходит мимо. Время обеспечивает подробности, дает ощущения. Зверь приходит. Является. Надеяться полезно.

Мой товарищ ждал прихода мускусных быков в Лапландии, волков в Арктике, медведей на Элсмире, японских журавлей. День и ночь на посту, он отморозил себе большие пальцы ног. Он верен снайперским принципам: не замечать боли, не обращать внимания на время, не поддаваться усталости, не сомневаться в успехе, нажимать на курок только в самый выигрышный момент. В советско-финскую войну 1939–1940 годов элитные стрелки-финны победили в карельских лесах, несмотря на численное превосходство противника. Они применяли на войне правила охоты в зимнем лесу. Горстка стрелков подстерегала большевика, распределившись по тайге. Финны терпеливо ждали, держа указательный палец на курке снайперской винтовки «М-28» при температуре минус 30 градусов по Цельсию. Жевали снег, чтобы не испускать пара. Возникали то тут, то там из засады, всаживали пулю в череп русского танкиста и исчезали, потом снова стреляли — мобильные, неуловимые, невидимые и на самом деле — очень опасные. Они превратили лес в ад.

Самый знаменитый финский снайпер — Симо Хяюхя, маленький солдат ста пятидесяти сантиметров росту — убил в промерзшем лесу больше пятисот красных. Его называли «белой смертью». Однажды советский снайпер заметил Хяюхя, и пуля из Мосина-Нагана, русского «М91/30», снесла стрелку челюсть. Он был изуродован, но остался в живых.

Финским снайперам полагалось растворяться в пространстве, проявлять упорство и сохранять невозмутимость — быть холодными монстрами. Слово «sisu» по-фински означает комплекс качеств, сочетающих постоянство и сопротивляемость. Как перевести этот термин? «Духовное самоотречение», «забвение самого себя», «ментальное сопротивление»? После капитана Ахава, гонявшегося за белым китом, никто, кроме финского снайпера, так полно не воплощал в каталоге всемирного героизма образ человека, завороженного единственной целью.

Мюнье невидим и терпелив, как финский снайпер. Он живет в sisu. Только он не убивает, не желает никому зла, и по нему не стрелял до сих пор никакой коммунист.

Искусством маскировки отлично владеет Тринадцатый батальон драгунов-парашютистов французской армии. Драгуны могут просочиться на территорию противника, чтобы шпионить за его передвижениями. Они сливаются со средой, не оставляют мусора, не испускают запахов, оставаясь на посту целыми днями. Скрытый за изгородями, с объективами, завернутыми в отрепья цвета хаки, Мюнье похож на такого человека-елку, человека-скалу, человека-изгородь. Существенная разница в том, что у пантер и арктических волков органы чувств несравненно восприимчивее, чем у воинственных магометан.

Иной раз, вытянувшись рядом с Мюнье и пребывая во власти sisu, я предавался идиотским фантазиям: вот я — драгун-парашютист, прячусь в низинке. И тут появляется парочка, счастливая, что нашла наконец уединенное место. Месье опрокидывает даму — на драгуна, маскирующегося под скалу. Вот он — удел агента тайной службы! Растворяться в пространстве для выведывания государственных секретов и наткнуться на Мориса, тискающего Марселину. Мюнье ничего такого не рассказывал, но подозреваю, что-то подобное случалось в его практике…

А сейчас — идет время, и ничего не происходит. Вот над нами завертелся ягнятник-бородач — подозревает, что мы трупы. Тенью мелькает бессовестный волк. Как мрачное напоминание из небесной памяти, пролетает ворон. Очаровательный манул со смущенным видом высовывается из убежища. Он пришел бы в ярость, попробуй кто-нибудь приласкать его. Три полных дня мы рыщем по долине. Пантера может оказаться скалой, но и каждая скала — пантерой. Смотреть надо предельно внимательно. Она видится мне повсюду: в пятнах на траве за глыбой, в тени. Я думаю только о пантере. Обычный психологический феномен: зверь становится наваждением, он является вам беспрестанно. Как мужчина, сильно любящий женщину, видит ее во всех других, поклоняется одной и той же сущности в разных проявлениях. Пойдите объясните это обиженной супруге: «Дорогая, это тебя я люблю в каждой!»

Слова, чтобы рассказать о мире

«Синдром Моби Дика» у Мюнье проявляется в безобидной сухопутной форме. Вместо кита он ищет пантеру и хочет ее сфотографировать, а не загарпунить. Однако в нем горит тот же огонь, что и в герое Германа Мелвилла.

Друзья мои изучали каждую деталь окружающего мира, а я тем временем подкарауливал идею — хуже! — подбирал словечко. Чуть только предоставлялась возможность — я пускался записывать афоризмы. Непростое занятие в этих условиях — пальцы потрескались и кровоточили. Но я считал, что если у человека есть блокнот, наилучший способ поклонения природе — это то, что придумал Жюль Ренар, автор «Естественных историй». Ренар воспевал красоту мира при помощи того единственного, что у него было: слов. Он учил понимать вещи, воссоздавал жизнь, рассказывал, кто обитает в траве, в небе, в пруду… «Всю ночь, пока царствует луна, он окутывает мир покрывалом в ее честь», — это про паука. «Черный и гладкий, как замочная скважина», — Ренар повстречал таракана. «Исполненное непосредственности дитя треснувшего камня», — вспугнул ящерицу. Я убеждал себя, что подобные фразы выскакивали в сознании автора в готовом виде. Как если бы фотоаппарат сам открывал затвор и делал снимки.

Жюль Ренар описывал пейзажи со светлыми рощами и зверей с лубочных картинок. На что он вдохновился бы, столкнувшись с миром Мюнье, где царили лед и волки? Ну вот — я упражнялся в сочинении «естественных историй». Зачитывал афоризмы друзьям и собирал урожай смущенных улыбок или вежливого одобрения.

Газель: спешащая, отдувающаяся женщина; приспосабливающаяся к окружению.

Дикий осел: обладает чувством собственного достоинства, которое свойственно непонятым.

Излучины реки: китайцы изобрели лапшу, потому что все время смотрят на реки Тибета.

Бог воспользовался пантерой как бюваром, чтобы стереть чернила со своего пера.

Великий герцог: солнце в конце концов поднялось, чтобы увидеть, кто это пел всю ночь.

— А человек? — спросила Мари. — Он не имеет права на афоризм?

«Человек? — подумал я. — Бог играл в кости. И проиграл».

Договор об отказе

День заканчивался, и мы собирались оставить засаду. Спокойный Меконг, как бок дохлой рыбы, отсвечивал на холоде. Солнце садилось, над извивающейся рекой алюминиевого цвета поднималась тень, гася вершины одну за другой. Свет лежал еще лишь на самых высоких пиках. Температура быстро падала. Горемычный час холода и смерти. Жалость к зверям, борющимся в ночи… Все ли спасутся в убежищах, все ли выстоят перед морозом минус тридцать пять?.. Что до нас, мы спускались к доброму теплу.

— Печка зовет! — кричал я Лео.

Пройдет полчаса — и у каждого из нас будет по чашке горячего чая в руках. Нам не на что жаловаться.

К жилищам возвращалось и стадо домашних яков. Нас, как и их, вел голод. Вопреки мнению, что человек творит себя сам, личность исчезает перед тарелкой супа. Идя вниз по склону к неподвижной реке, я вспоминал похороны матери. Помню нашу оторопь — она умерла внезапно. К неизбежному никто не оказался готов. Церемония была греко-католическая, гроб стоял перед иконостасом. Для некоторых жизнь в тот момент была непереносима; казалось, бесстыдная смерть унесет и нас вслед за ней. Шли часы. И вдруг мы почувствовали голод. Безутешное, как оно думало, собрание вмиг оказалось у стола в греческом ресторане. Мы жевали жареную рыбу, потягивали густое вино. Желудок требовательнее слезных желез, и я думал в тот день, что аппетит лучше всего утешает человеческое горе.

Я искал пантеру. А чего мне не хватало на самом деле? Вот истинное значение погони за зверем: ждешь встречи с ним, а начинаешь вспоминать мать.

Пейзаж лежал перед нами веером. Суровые голые склоны торчали на фоне припорошенных белым. Снег припудривал складки скал — драпировка богов… Мюнье сформулировал суть не столь выспренно:

— Снег работает в черно-белом, как фотограф агентства «Магнум».

Десять горных баранов удирали по крутому западному спуску, оставляя на склоне пух и вызвав обвал. Их паника нарушила порядок. Причиной ее могла быть пантера. До нас уже доносились звуки становища: стук, урчание генератора, лай. Долину прорезывало мычание. Дети бегали за яками, сгоняя их к укрытию; животные, как игрушки, скатывались в глубину каньона. Малыши не больше метра ростом ударами пращей управляли лавой. Незаметное движение шеи яка взрезало бы им живот, но травоядные гиганты принимали власть маленьких двуногих. Огромная масса подчинялась. Так сложилось на территории Благодатного полумесяца за пятнадцать тысяч лет до рождения распятого анархиста. Люди собрали огромные стада. Быки променяли свободу на безопасность. Их род всегда помнил о договоре с человеком. То отречение привело животных в хлев, а людей в город. Мы и сами — из расы людей-скотов. Я живу в квартире. Мои действия и поступки регулирует власть, она старательно ограничивает мою свободу. А в обмен — предоставляет канализацию и центральное отопление, другими словами — сено. Яки этой ночью мирно жевали в своей тюрьме. А в холодной ночи рыскали волки, бродили пантеры, дрожали, прижимаясь к стенам, муфлоны. Что же выбрать? Скудную жизнь под открытым небом или пережевывание пищи взаперти, в стаде теплых тел подобных тебе существ?

До жилища оставалось около трехсот метров. Утесы падали к берегам Меконга. Яки смотрелись зернышками в степи. Поднимался голубой дым печки. Мороз крепчал, ничто не шевелилось, мир спал. Мы спускались по серпантину к лагерю и вдруг услышали рык. Душераздирающий, совсем не восхваление. Мощный, печальный, подхваченный эхом, он прозвучал десять раз. Пантеры призывали друг друга — продолжить свой пятнистый род… Откуда неслась песня? С берегов реки или из гротов на склонах? Долина наполнилась горестным мяуканьем. Требовалось усилие воображения, чтобы слышать в нем песнь любви. Пантеры рычали и убегали. «Я люблю его, я бегу от него», — признавалась королева пантер Береника у Расина. Я уже выдумывал теорию, согласно которой любовь пропорциональна расстоянию между существами. Редкость встреч гарантирует прочность чувства.

— Напротив, — возразил Мюнье, которому я излагал свои поверхностные построения. — Они зовут, стремятся к встрече. Они выбирают друг друга, ищут. В их рыках звучит взаимопонимание.

Дети долины

По вечерам на становище нас встречали сестры Гомпы. Они брали нас за руки и вели к печке. Девочки перенимают манеры и жесты своей матери, чтобы потом передать их собственным дочерям. Мы помогали детям носить воду, по-азиатски: два ведра свешиваются по краям бамбуковой палки; от реки до домиков — двести метров. Такая ноша была практически неподъемна для моей покалеченной спины. А Жиссо, тридцати килограммов веса, спокойно таскала воду. Гомпа передразнивал меня: гримасничал, прихрамывал, складывался пополам. А потом все дремали в тепле комнаты. Будда улыбался. Неуловимый аромат исходил от свечей. Мать разливала чай. Отец, закутанный в меха, просыпался после дневного отдыха. Центром жизни являлся очаг. Вокруг него кружились семейные созвездия: порядок, равновесие, безопасность. Снаружи доносился шорох жевания. Там отдыхали животные-рабы.

Она не появлялась. Мы бороздили склоны, изучили все впадины. Мимо проходили лисы, зайцы, большие стада голубых баранов, но ни разу — пантера. Угрожающими кругами кружились над моим разочарованием ягнятники-бородачи.

Приходилось смириться. Эволюция в этих местах не делала ставку на многочисленность потомства. Такой способ утверждения жизни характерен для тропических экосистем: тучи москитов, кишение членистоногих, обилие птенцов у птиц. Сперма там распространяется динамично, бытие отдельной особи кратковременно, стремительно, они взаимозаменяемы. Природа восполняет плодовитостью то, что транжирит в неразборчивом пожирании. Для Тибета же характерна малочисленность особей, которая компенсируется продолжительностью жизни. Животные обладают сопротивляемостью, они индивидуализированны, запрограммированы на длительное выживание. У них тяжелая жизнь. Травоядные беспрестанно стригут чахлую траву. Грифы разрезают пустой воздух. Хищники возвращаются с охоты несолоно хлебавши. Выждав время, они снова пустятся в разбой, выслеживать новые стада. Они могут стеречь часами, без малейшего движения, почти без дыхания.

Ветер вырывал из склона ошметки снега. Мы держались неплохо. Суть засады состоит в том, чтобы терпеть неудобства в надежде, что смысл им придаст встреча. Для того чтобы переносить ожидание, хватало мысли, что она тут была и мы ее видели, что, возможно, она видела нас и в любой момент может появиться снова. Я вспоминал, как Сван в «Поисках утраченного времени», влюбленный в Одетту де Креси, испытывал удовольствие просто при мысли, что она могла бы находиться рядом, даже когда он с ней не встречался. Эпизод я помнил смутно, отыскать строки и прочесть их Мюнье стало возможно только по возвращении в Париж. Марсель Пруст отлично бы понял смысл наших бдений, только при температуре минус двадцать он в своей норковой шубе простудился бы и начал кашлять. Достаточно вместо имени «Одетта» вставить в текст «белую пантеру»: «Пусть он и не видел Одетту, пусть не было возможности ее увидеть, но какое для него было счастье ставить ногу на землю, где точно неизвестно, в каком месте и когда, но она присутствовала, и рождалось трепетное чувство, что в любой момент она может внезапно появиться снова…» Посреди гор трепетала возможность явления пантеры. И лишь на эту возможность мы уповали, дабы поддерживать напряжение надежды, достаточное, чтобы переносить тяготы.

В тот день трое детей вслед за Гомпа, самым маленьким и самым неудержимым, увязались за мной. Они заявились на место моей засады, гарцуя в болтающихся обтрепанных куртках, волосы развевались на ветру. С песнями дети направились прямо к тому уступу скалы, где я прятался, они свели на нет мои усилия раствориться в пространстве и давали понять, что такая маскировка никуда не годится. Дети заметили мое укрытие с расстояния в пятьсот метров, из глубины долины. Они устроились около меня, живые, забавные, не ведающие ни о чем, кроме этой долины, кроме ясных прозрачных дней, жизни рядом с дикими зверями и послушными яками. В восемь лет эти малыши с соплей под носом и улыбкой в уголке рта имеют понятие о свободе, самостоятельности и ответственности… Печка — их вторая мать, и на них лежит забота о стаде гигантов… Дети боятся пантеры, но носят на поясе маленький кинжальчик и стали бы защищаться в случае нападения. Страх они заклинают, истошно вопя песни в заледенелом воздухе. Их не надо учить ориентироваться, эти умеют бегать по горам. Каждый день они крутятся среди расщелин и проходов к перевалам, что уходят за горизонт… Им неведом позор европейских детей: педагогика; их не принуждают воспитанием, у них не отнимают радость. В их мире — свои ограничения: ночью властвует холод, летом — тепло и приятно, зима несет страдания. Их царство защищено башнями и стенами, которые топорщатся зубцами и утыканы арками. Никогда в жизни они не смотрели на экран, и, быть может, их грация обусловлена отсутствием широкополосного Интернета. Мюнье, Мари и Лео, прятавшиеся у подножия стены правого берега, присоединились к нам. Не было ни малейшего шанса увидеть пантеру, и мы просто болтали до вечера, сидя среди скал.

Мюнье показал детям фотографию, сделанную год назад.

На первом плане — палевый сокол, усевшийся на скалу в лишайнике. А сзади, чуть-чуть слева, за известняковым контуром скалы, невидимые не предупрежденному взгляду — глаза пантеры. Они уставились прямо на фотографа. Голова зверя сливается с пейзажем, и зрению требуется время, чтобы ее разглядеть. Мюнье отрегулировал окуляры на перья птицы и не подозревал, что за ним следит пантера. Он заметил ее лишь два месяца спустя, изучая фотографии. Мюнье, непогрешимый натуралист, был одурачен. Я, увидев фотографию, не разглядел ничего, кроме птицы. Моему другу пришлось ткнуть в пантеру пальцем, чтобы я осознал ее присутствие. Самостоятельно я ее не различал, потому что отвлекало то, что непосредственно бросалось в глаза. Увидев же ее однажды, теперь всякий раз, глядя на фото, поражаюсь. То, чего я не замечал, стало очевидным.

Эта фотография содержит в себе урок. В природе на нас всегда смотрят. Наши же глаза тянутся к самому простому, ищут подтверждение того, что мы знаем и так, заранее. А восприятие ребенка меньше обусловлено предшествующим опытом, поэтому он схватывает тайны задних планов и тех, кто хочет спрятаться.

Наши тибетские друзья не дали себя обмануть. Их пальцы немедленно указали на нее. «Саа!» — закричали они. Не потому, что жизнь в горах обострила их зрение. Просто их детский глаз не ведется на стереотип. Дети все время исследуют окружающую реальность.

Именно таков и взгляд художника: он видит диких зверей, прячущихся за ширмой обыденности.

Явление второе

Второй раз она явилась заснеженным утром. Мы расположились на известняковом хребте у южного выхода из долины, над аркой, выщербленной ураганами. Заняли пост на рассвете; ветер бил в лицо.

Мюнье стоически и невозмутимо склонялся к окулярам. Его внутренняя жизнь определяется внешними обстоятельствами. Возможность встречи лишает его чувствительности к боли. Накануне мы говорили о его близких. «Они считают меня тронутым: кругом такие важные вещи, а я, не отрываясь, слежу за поползнем». Я отвечал, что как раз наоборот: невроз — это когда оглушенный информацией мозг распыляет внимание. Я — пленник города, он непрерывно подкармливает новым, мельтешит, и есть ощущение, что моя человеческая сущность скукоживается. Ярмарка в разгаре, работает стиральная машина, экран светится. И не приходит в голову подумать: а чем это твит Трампа интересней полета лебедей…

В долгие часы засады я предавался воспоминаниям: переносился на год назад к пляжам Мозамбика, вспоминал картину в музее Гавра, представлял себе любимое лицо. Старался сосредоточиться на вызванных образах, не упускать их. Но они угасали, как искры под дождем. Ум ловил огоньки, и внимание рассеивалось. Как следует сконцентрироваться не получалось. Время, со всеми неприятными ощущениями, в конце концов проходило. Солнце освещало мир, и видения постепенно таяли.

С другой стороны долины, на той же высоте, что и мы, расположились голубые бараны. Над хребтами вставало солнце, и все звери одним движением повернулись к свету. Солнце — бог, и оно, должно быть, считает зверей более ревностными своими приверженцами, чем люди, равнодушные к его сиянию и суетящиеся под неоновыми лампами.

Пантера вышла на гребень. Она спускалась к голубым баранам. Продвигалась, припав к земле, крадучись — каждый мускул напряжен, каждое движение выверено, — совершенный механизм. Мощное орудие убийства размеренной поступью приближалось к предназначенной жертве в рассветный час. Тело пантеры текло между глыб. Бараны ее не видели. Пантера нападает на добычу внезапно. Слишком тяжелая, она неспособна догнать ее (это не гепард африканской саванны) и делает ставку на маскировку: приближается к жертве против ветра, делает прыжок с нескольких метров. Военные именуют такую тактику «молниеносной»: неожиданность и неистовая сила. Если все получается, враг не успевает развернуть защиту, даже если он сильнее и многочисленнее. Он терпит поражение. Захваченный врасплох, терпит поражение.

В то утро атака не удалась. Один из бхаралов заметил пантеру, вздрогнул, и тревога передалась всему стаду. Бараны, к моему удивлению, не удрали, а просто повернулись к хищнику, показав, что приближение обнаружено. Если стаду известно об угрозе — защита обеспечена. Голубые бараны преподнесли нам урок: самый опасный враг тот, которого не замечаешь.

Как только присутствие пантеры обнаружено, партия окончена. Охотница пересекла долину под взглядами бхаралов. Продолжая за ней следить, они просто отошли на несколько десятков метров, чтобы дать ей пройти. При малейшем движении пантеры травоядные рассеивались среди камней.

Пантера рассекла группу, забралась по глыбам на гребень, появилась еще раз — контуром на фоне неба, и исчезла с другой стороны хребта. Там ее поймал в объективы Лео, располагавшийся в километре от нас в северной складке. Как будто мы передоверяли друг другу наблюдение. Он шептал в радиопередатчик отрывочные фразы, держа нас в курсе:

— Она на линии хребта…

спускается вдоль склона…

пересекает долину…

ложится…

снова идет…

она поднимается на другой берег…

И, слушая эту поэму, мы целый день ждали в надежде, что пантера вернется на наш склон. Она двигалась медленно — впереди у нее была жизнь. А у нас — терпение, которое мы посвящали ей.

В сумерках мы увидели ее снова в «бойницах» хребта. Пантера лежала, потягивалась, потом поднялась и ушла вразвалку. Хвост хлестал воздух и изгибался, вырисовывая вопросительный знак: «Выстоит ли мое царство перед напором ваших государств?»

Исчезла.

— Они живут восемь лет и большую часть жизни спят, — сказал Мюнье. — Когда предоставляется возможность — охотятся, пируют, а потом целую неделю постятся.

— А когда не охотятся?

— Дремлют. Иногда по двадцать часов в сутки.

— Они видят сны?

— Кто знает?