Помоги проекту - поделись книгой:
Подъем в четыре утра. На термометре — минус тридцать пять по Цельсию. Вылезать из мешка кажется глупостью.
Спасение от холода в подобных условиях состоит в строжайшей продуманности действий. Каждый жест должен быть точен, как в сольфеджио: взять перчатку, зашнуровать ботинки внутри мешка, разложить все необходимые вещи в строгом порядке, снять рукавицы, чтобы застегнуть ремень, мгновенно надеть их снова. Стоит чуть помешкать — мороз хватает за конечность и отпускает уже только для того, чтобы укусить за другую. Холод забирается внутрь организма. Тело человека с течением лет не закаляется. Страдания можно уменьшить лишь с помощью точных действий. У Мюнье такой опыт сворачивания зимнего лагеря от Элсмира до Камчатки, что ему, кажется, удается верными маневрами избежать наскоков холода. Лео двигается правильно и бывает готов раньше меня: рюкзак застегнут, одежда прилажена. Мы с Мари не столь толковы, нам больно собираться в холодном помещении, и мы счастливы пуститься в путь. Согласно учению Дао, «движение побеждает холод». И это соответствует первому принципу термодинамики. В то утро в соответствии с указаниями китайской философии и европейской физики мы добровольно трудились изо всех сил.
Мы поднимались по широкому хребту на высоту 5200 метров. Двигались медленно, потому что не были достаточно акклиматизированы. Вершина, маленькая издалека, оказалась плоской каменной промерзшей платформой. В вышине занимался день; глазу открывалось наконец высокое плато Чангтана. На тысячу километров — плоское пространство, прорезанное белыми пятнами; в воздухе дрожит пелена. Горизонт теряется в тумане. Тут и там в пустоте скрывается жизнь.
Я представлял себе нескончаемый путь с востока на запад. Существуют места, само название которых — греза. Например — Чангтан. Такие магические имена, бывает, становятся названиями картин или поэм. Так, поэт Виктор Сегален грезил о недостижимом для него Тибете (он писал «Thibet», через «h»). Поэт видел в нем бездну, где очищается дух. Словом «Thibet» он назвал один из своих сборников, где признавался в любви к недосягаемым землям. Сегалена обуревала Femweh, германская страсть к скитаниям, тоска по местам, куда никогда не доберешься. А у моих ног лежал Чангтан; бесконечное пространство звало к приключениям. Это царство надо было завоевать, проскакать верхом, колонной, со знаменами. Однажды мы вступим на его иссушенную поверхность. Как я был счастлив видеть это плато на такой высоте! Состоялось свидание с тем, что я не должен был узнать.
Мы провели на вершине два часа, но не увидели ни зверя, на даже хищной птицы. Внизу был отводной канал, прорытый бульдозерами китайцев. Возможно, они искали полезные ископаемые?..
— Опустошили регион, — произнес Мюнье. — Как у меня в Вогезах. Отец бил тревогу еще в шестидесятые годы, совсем молодым: он предчувствовал катастрофу. Рейчел Карсон разъясняла вред пестицидов в «Безмолвной весне». Хотя в те времена они еще не были так распространены, страшная угроза еще не вырисовалась, и Рене Дюмон, Конрад Лоренц, Робер Энар проповедовали в пустоту. Отец проявлял упорство, и его считали леваком. Он заболел из-за всего этого — раком печали.
— В его плоти страдала Земля, — сказал я.
— Если угодно, — сказал Мюнье.
В один из дней мы возвратились к центру мира, к нашему озеру. Опускался вечер, мы уселись на берегу после восьми часов ходьбы. Тишина гудела. Уже потемневшие хребты Куньлуня высились, как дружественная стража. На плато было пусто. Ни малейшего шума, никакого движения, никакого запаха. Общий сон. Отдых Дао, абсолютно тихое озеро, без ряби. Учение родилось вот из этой его пластичной формы:
Мне нравится этот затягивающий герметизм. Дао, как дым гаванской сигары, рисует сладкие загадки. Не нужно слишком много понимать, просто пребываешь в блаженном оцепенении, как при чтении святого Августина.
В Тибете не мог появиться монотеизм. Нужен был Благодатный полумесяц для того, чтобы родилась мысль о едином Боге. Скотоводы и земледельцы устраивали свою жизнь. На берегах рек возникали города. Стало невозможно довольствоваться жертвоприношениями быков богине-матери. Нужно было управлять общиной, отмечать успех жатвы, считать баранов. И вот тогда стала вырисовываться картина мира, восхваляющая стадность. Возникло универсалистское учение. Даосизм же остается доктриной одиночек, блуждающих по плато. Верой для волка.
— Почитай еще из Дао, — попросил Лео.
Ни одна антилопа не пронеслась мимо и не оспорила стих.
Часть третья
ЯВЛЕНИЕ
А теперь — о богине. Мюнье хотел достичь Дзадё на крайнем востоке Тибета, в верхнем течении Меконга. Оттуда предполагалось добраться до мест, где обитают выжившие пантеры.
— Выжившие от чего? — спросил я.
— От экспансии человека, — ответил Мюнье.
Человек — самое процветающее создание в истории жизни, по определению. Как виду ему ничто не угрожает: он продвигается, покоряет, строит, тяготеет сплотиться в одном месте. Его города поднимаются к небу. «…Воодушевленный/на Земле живет человек», — написал в XIX веке немецкий поэт[2]. Это был прекрасный проект, наивное пожелание. Оно не реализовалось. Замкнутый в своих башнях, человек XXI века рассматривает мир как коллективную собственность. Он выиграл партию, планирует будущее, имеет виды на ближнюю планету, потому что здесь людей слишком много. В скором времени «бесконечные пространства» превратятся в его выгребную яму. Прошло несколько тысячелетий с тех пор, как Бог Книги Бытия (слова Которого были собраны прежде, чем Он онемел), заявил со всей определенностью: «Плодитесь и размножайтесь, заполняйте Землю и покоряйте ее» (I, 28). Со всей ответственностью (и не оскорбляя религиозного чувства) можно заключить, что программа выполнена. Земля «покорена», и наступило время дать отдых первичной форме. Нас восемь миллиардов человек. Пантер осталось всего несколько тысяч. Человечество уже не в гармоничном балансе с остальной частью живых существ.
Мюнье и Лео в прошлом году были на правом берегу Меконга и наблюдали диких зверей около буддистского монастыря. Одно только название оправдывает путешествие. Имена отдаются в нас, мы тянемся к ним, завороженные. Самарканд, например, или Улан-Батор. А для кого-то достаточно слова «Бальбек». Некоторые вздрагивают даже при упоминании Лас-Вегаса!
— Ты любишь названия мест? — спрашивал я у Мюнье.
— Больше — имена животных, — говорил он.
— И какое твое любимое?
— Сокол. Это — мой тотем. А у тебя?
— Для меня священное место — Байкал.
Мы вчетвером поднимались на джипах, совершая тот же двухдневный путь по горным откосам, по которому прибыли сюда. «По аллювиальному склону эпохи голоцена», как сказал бы мой преподаватель геоморфологии в университете Нантер-Париж X. Холодный воздух похрустывал. Наши машины поднимали дымку мореновой пыли, перемолотой ледниками и откладывавшейся миллионами лет. Геологические процессы не предусматривают уборки.
Мы вдыхали шлаки, воздух пах кремнем.
Мари снимала солнце через тянувшийся за стадами шлейф. Улыбалась, созерцая пустоту. Лео налаживал аппаратуру — дорожные толчки вызывали разбалансировку, а он любил, чтобы системы пребывали в порядке. Мюнье бормотал названия животных.
Дорога на Дзадё была вся в рытвинах, и мы двигались медленно. Гранитные выступы служили защитой плато. Трасса шла по возвышению между двумя полосами грязного фирнового снега; мы радовались, что перебрались через перевал. Дальше приходилось часами петлять по извилистой дороге. Земля пахла мерзлой водой. Бесснежная местность, белая от пыли. Между мной и этими пейзажами, лишенными оттенков, песчаными рельефами и суровым климатом зарождалось дружеское чувство. Откуда оно взялось? Я родился недалеко от Парижа, родители приучили меня к атмосфере Туке. Я бывал в родной деревне отца в Пикардии с ее серым небом. Меня научили любить Курбе, мягкие линии области Тьераш и Нормандии. Я гораздо ближе к Бювару и Пекюше, чем к Чингисхану… И тем не менее на склонах Тибета я — дома. Ощущение, как будто открываю свою собственную дверь среди бескрайних степей Центральной Азии: российского Туркестана, афганского Памира, Монголии и Тибета. Я много бывал в этих местах. Поднимался ветер — и я вдыхал воздух родины. Объяснений может быть два: либо в прошлой жизни я был монголом-коноводом — и гипотезу переселения душ подтверждают горящие миндалевидные глаза моей матери; либо огромные плоские пространства отражают состояние моей души. Я неврастеник, вот меня и тянет в степи. Возможно, за всем этим скрывается некая геопсихологическая подоплека, в которой следовало бы
Незадолго до того, как ветер донес до нас дегтярный запах железной дороги Голмуд — Лхаса, появился волк. Он трусил, вытянув шею, вдоль склона. Не замедляя хода, оглянулся — удостовериться, что мы не приближаемся к нему. И свернул под прямым углом. Тут выскочили дикие ослы, около сотни. На гигантской сцене разворачивался медленный танец. У каждого свой, строго предначертанный рисунок: волк трусил, ослы бежали; в пятидесяти метрах, в песчаном колосняке, застыла группа антилоп ширу и стадо газелей procapra. Животные соприкасались друг с другом, но не смешивались, ослы неслись, никого не задевая. Звери живут по-соседски, терпят друг друга, но не вступают в приятельские связи. Не стоит все перемешивать — вот разумная организация коллективной жизни.
Волк обошел стадо сзади, держась на приличной дистанции, и удалился по склону. В одну ходку волки могут покрывать расстояние в восемьдесят километров, а этот, казалось, знал, куда направляется. Ослы его заметили. Некоторые поворачивали головы и следили за ним. Ни один не проявлял паники. В мире предопределенности добыча и хищник встречаются и знают друг друга. Травоядным известно, что однажды кто-то из них попадется — такова плата за удовольствие пастись на солнышке. Более вразумительно происходящее объяснил Мюнье:
— Волки охотятся стаей, их стратегия — нападение и истощение жертвы. Одинокий волк не опасен для стада.
Мы приближались к верхнему течению Меконга. У истоков река представляет собой узкий серпантин. Утром в желтой лощине на высоте Белой горы, около фермы, ощетинившейся ритуальными знаменами, мы спугнули на косогоре трех волков. Три головореза пробирались к хребту после схватки. Последний держал в пасти мясо. Собаки рычали до разрыва кишок, но не решались броситься по пятам. Собаки, как люди: ярость у них в голосе, а в животе страх.
Хозяева стояли у двери, вытаращив глаза и всплескивая руками: «Что делать и кто виноват?» — как будто говорили они. А волки продолжали свой путь: безнаказанные, неотвратимые, как солнце, гордые победители. Они поднялись на хребет, самый молодой сожрал кусок, в то время как двое взрослых стояли на страже, с напряженными мускулами, с выпуклыми боками. Прячась за выступом, мы поднимались к ним. Волки исчезли в тот самый момент, когда мы выбирались на гребень. Сова хлопала крыльями, тявкала лиса, газели выбривали склон, но — никаких волков.
— Они тут, недалеко, — прошептал Мюнье.
Отличное определение дикой природы: то, что еще здесь, когда его уже не видно. Осталось воспоминание о трех отчаянных существах, двигавшихся рысью в рассветных лучах под лай собак, которые исчезали в поисках новой добычи. Четверть часа назад волки пели, отвечали на призыв, доносившийся с севера.
— Они идут к своей стае. У них есть точки сбора, — сказал Мюнье. — Когда вижу волка — меня переворачивает.
— Отчего?
— Эхо диких времен. Я родился в перенаселенной Франции, где мощь иссякает и пространство сжимается. Если во Франции волк убивает овцу — животноводы устраивают демонстрацию. Вывешивают плакаты: «Долой волков!»
Волки! Не живите во Франции, в этой стране слишком любят пасти стада. Народ, которому нравятся девушки в военной форме и банкеты, не может перенести, чтобы владыка ночи разгуливал на свободе.
Фермеры возвращались на ферму, пиная по дороге мастифов. На земле газель мчится, волк рыщет, як ворочается, стервятник выслеживает, антилопа исчезает, пищуха греется на солнце… А собака расплачивается за всех.
Трасса подошла к притоку, вьющемуся по плато на высоте примерно 5000 метров. По краям долины торчали известняковые башенки. Стены испещряли гроты — будто черные слезы…
— Вот царство пантер, — произнес Мюнье.
До овчарни, где он планировал разместить базовый лагерь, оставалось еще сто километров.
На пике над трассой появился манул, Otocolobus manuname = "note" мохнатая голова, клыки наподобие шприцев; желтые глаза добавляют демонического блеска плюшевому очарованию. Все хищники угрожают этому небольшому коту. Он как будто обижается на эволюцию, наделившую его такой боевитостью и одновременно столь симпатичным телом. «Посмейте только приласкать меня, — говорит его гримаса, — вцеплюсь вам в горло». Над манулом на гребне стоял голубой баран, зубцы хребта служили оправой завиткам рогов. Звери следили за миром, как гаргульи, присматривающие за городом с башен. А мы ходим внизу и не подозреваем об этом. Целый день у нас гимнастика. Замечаем зверя, жмем на газ, карабкаемся, нацеливаем объективы. И только мы готовы — никого нет.
Я не смел говорить об этом с Лео, но было очевидно, что Мюнье и Мари любят друг друга. Тихо, не демонстрируя любовь. Он — большой, скульптурный, обладатель всех ключей к природе — поклонялся тайне пластичной гордой девушки. Она, великолепно гибкая, молчаливая, восхищалась мужчиной, который владел столькими секретами, но не посягал на ее загадку. Два молодых греческих бога, воплотившихся в двух прекрасных священных животных. Я был счастлив видеть их вместе, при том что они лежали в колючих кустах при температуре минус двадцать…
— Любить — это значит неподвижно оставаться друг рядом с другом часами, — говорил я.
— Мы созданы для засад, — подтверждала Мари.
В то утро она сняла видео с манулом, а Мюнье изучал складки горы, определяя, какая из луговых собачек погибнет сегодня на этой арене.
Для Мюнье неприемлемо отношение человека к природе, но к некоторым своим ближним он все же испытывает нежность. Она направлена на вполне определенных, конкретных счастливцев. Меня восхищал этот прицельный поток любви. Честное ее употребление.
Мюнье очень сострадателен, но не считает себя гуманистом. Он предпочитает зверя в окуляре бинокля человеку перед собой и отнюдь не ставит человека на вершину пирамиды живых существ. Он знает, что наш вид, явившийся в земной дом недавно, считает себя владыкой и утверждает свою власть убийством всех, кто не есть он.
Мой товарищ посвящал свою любовь не абстрактному понятию «человек», а реальным живым существам: зверям и Мари. Плоть, кости, шерсть, кожа. Прежде чем чувствовать, ему нужно было ощущать что-то руками.
Я тоже любил когда-то. Любовь захватила меня, и все прочее исчезло. Спокойная, светлая девушка жила в лесных Ландах. Вечерами мы гуляли среди деревьев. На болотах разрослись посаженные полтора века назад сосны, им было хорошо за дюнами. От сосен исходил острый горячий запах: пот мира. Дорожка была упругой, мы ступали мягко. «Нужно двигаться шагами сиу», — говорила она. Мы видели зверей, птицу, косулю. От нас удирала змея. Люди Античности — мраморная мускулатура, белые глаза — считали, что, если приходят звери, это является бог.
«Он ранен и не может убежать, он его заметил, он погибнет». Такие фразы я слышал постоянно в течение месяца. В тот вечер бродячий паук — «тарантул», говорила она, — загнал какое-то рогатое насекомое за лист папоротника. «Он впустит ему смертельную дозу, а потом сожрет». Она знала такие вещи, как и Мюнье. Откуда эта интуиция? Какое-то древнее знание. Чутье на природу дается некоторым без специального обучения. Они провидцы и проникают в загадки устройства вещей там, где ученые возятся с изучением лишь одной детали целого. Когда раскрывался песчаный колосняк, она говорила: «Цветок молится своему божеству, солнцу». Она спасала муравьев, унесенных водой по канавке, улиток, запутавшихся в колючках, птицу со сломанным крылом. Глядя на скарабея, говорила: «Он — с герба, его надлежит почитать, он — часть мироустройства». Однажды на паперти церкви Сен-Северен в Париже ей на голову сел воробей. Пришла мысль: достоин ли я женщины, на которую птицы садятся отдохнуть. Она была жрицей, и я следовал за ней.
Мы жили в сумеречных лесах. У нее было коневодческое хозяйство, несколько десятков гектаров в Ландах, к западу от дороги, колдобины которой казались лучшей гарантией уединения. Она соорудила из сосны хижину за лесной опушкой. Центром владений был пруд. Вокруг него отдыхали кряквы; пили лошади. Сквозь песок прорастала густая трава, на ней топтались животные. В хижине было все, что нужно: печка, книги, ружье «Ремингтон 700», все необходимое для приготовления кофе, навес, чтобы этот кофе пить, и помещение для седел, где пахло травой. Царство сторожил босерон, французская овчарка, точеная, подтянутая, как курок «Беретты 92». Пес был расположен к тем, кто вел себя почтительно. Но загрыз бы любого нежелательного пришельца. Я этой участи избежал.
Иногда мы сидели на дюнах. Океан гневался и подрагивал, волны обрушивались снова и снова, никогда не уставая. «Какой древний спор — между морем и землей…» Я произносил что-то в этом роде, а она не слушала.
Ее волосы пахли самшитом, я утыкался в них носом и слушал, как философствует она. Человек появился на Земле несколько миллионов лет назад. Он обосновался без приглашения, как только был поставлен стол, появился лес, в котором блуждали звери. Неолитическая революция, как положено революции, обратилась к террору. Человек провозгласил себя главой политбюро всего живого, прорвался к вершине лестницы и нафантазировал кучу догм, чтобы узаконить свое господство. Все они защищали лишь одно: его самого. «Человек, — говорил я, — это похмелье Бога!» Но она не любила хлестких формул. Упрекала, что я палю петардами вхолостую.
Теперь на дюнах Тибета я излагал Лео идею, позаимствованную у нее. Звери, растения, одноклеточные существа и кора головного мозга — проявления одной и той же поэтической сути. Она говорила о первичном супе: четыре с половиной миллиарда лет назад праматерия сбивалась в воде. Целое предшествовало частям. Что-то формировалось в той похлебке. Одно отделялось от другого, происходили бифуркация форм и усложнение каждой из них. Каждое живое существо она почитала как осколок единого зеркала. Подбирала зуб лисицы, перо цапли, хоботок каракатицы и шептала, разглядывая эти остатки: «Мы происходим из Того же».
Стоя на коленях среди дюн, она говорила: «Этот догонит свою стаю, его просто привлек сок заячьей капусты, а другие пошли более коротким путем».
Речь шла о муравье, который спешил за процессией, сделал крюк к желтому бутону. Откуда бралась ее нескончаемая нежность к подробностям жизни зверей? «Как они стремятся все сделать хорошо, — говорила она, — как они точны. А мы, люди, — несерьезны».
Летом небо было светлым. Ветер приводил зыбь в беспорядок, за облаком тянулась кильватерная струя. Воздух становился горячим, а песок влажным. Пляж — сплошь человеческие тела. Французы потолстели. По вине экранов? Начиная с 60-х годов общество ведет сидячий образ жизни. А с появлением компьютеров тело и вовсе застыло: это картинки бегут перед ним.
По небу пролетал самолет с рекламным флажком сайта любовных встреч. «Можно представить себе пилота: вот он облетает пляж и замечает свою жену, лежащую рядом с господином, которого она нашла на сайте», — сказал я.
Она не отрывала глаз от чаек, паривших на ветру прямо к солнцу.
Мягкими шагами мы возвращались в хижину. Теперь ее волосы пахли воском. Шелест деревьев был для нее полон смысла. Листья служили алфавитом. «Птицы не демонстрируют свой голос из мелкого тщеславия, — говорила она. — Они поют только патриотические гимны или серенады: я у себя, я тебя люблю». Мы возвращались в хижину, она откупоривала бутылку вина с туманных берегов Луары, засыпанных песком. Я пил, по жилам растекался красный яд. Во мне поднималась ночь. Кричала сова-сипуха. «Я ее знаю, она местная; гений ночи, главнокомандующий всех мертвых деревьев». Одним из ее любимых занятий было перестраивать классификацию живых существ: не по линнеевской структурной модели родства, а поперек нее, так чтобы животные и растения соединялись вместе. В ее системе действовали гений пожирательства, объединявший акул и растения-хищников, гений взрыва — он определял суть паука-скакуна и кенгуру; гений долгожительства — суть черепах и секвойи; гений скрытности, воплощенный в хамелеоне и палочниках. Если живые существа обладали одними и теми же талантами, становилось не важно, что они не принадлежат к одному и тому же биологическому филуму. «Кукушка и лютик жгучий, — заключала она, — с их умением приспособиться и тонким знанием своих жертв, больше похожи друг на друга, чем на некоторых членов их собственных семейств, с которыми у них нет ничего общего». Живой мир разворачивал перед ней коллекцию стратегий войны, любви и движения.
Она вставала и приводила лошадей домой. Прерафаэлитское видение: неторопливая, непреклонная, светлая и точная в движениях женщина, шагающая под луной в сопровождении кота, гуся, собаки, лошадей без недоуздка. Под звездами недоставало только пантеры. Все они скользили с высоко поднятыми головами, неощутимо и беззвучно, не задевая друг друга; идеально выстроенные, на идеальном расстоянии друг от друга, точно знающие, куда идти. Организованный отряд. Звери, подобно рессорам автомобиля, отвечали на малейшее движение хозяйки. Она была сестрой святого Франциска Ассизского. Если бы она верила в Бога, приобщилась бы к ордену бедности и смерти, к мистическому ночному коммунизму, где к Господу обращались бы без посредничества духовенства. Впрочем, то, как она обходилась с животными, и было молитвой.
Я ее потерял. Она отказалась от меня, потому что я отказывался предаться любви к природе и утратить свободу. Мы жили бы с ней в глубоком лесу, в хижине или среди каких-нибудь руин, сосредоточившись на созерцании животных. Мечта растаяла, и я увидел, как она уходит. Так же тихо, как приблизилась, бок о бок со своими зверями в сумеречном лесу. Я вновь пошел своей дорогой, пустился в путешествия, прыгал с самолета на поезд и кричал на бесконечных конференциях (и проникновенным голосом), как важно человеку перестать суетиться. Я носился по земле, и всякий раз, когда встречал зверя, передо мной неизменно вставало ее ускользнувшее лицо. Я следовал за ней повсюду. Когда Мюнье на берегах Мозеля рассказал мне о пантере снегов, он и не подозревал, что предлагает мне обрести ее вновь.
Когда я встречался со зверем, мне являлась моя единственная любовь, воплотившаяся в пантеру. Каждая из встреч — подношение воспоминанию о ней, которое отступало все дальше и дальше.
После Дзадё трасса пересекла ущелье на высоте 4600 метров. Теперь мы находились в овчарне Бапо на левом берегу Меконга в пятистах метрах от берега реки. Это место мы назовем потом Каньоном пантер. Три самановых сарайчика размером с пляжные домики; входить приходилось гуськом, вдавившись в карст. Белые хребты, изъеденные бордовыми пятнами, поднимаются более чем на 5000 метров и открываются на огромные пологие склоны, где пасутся стада. Ниточка заледеневшей воды просачивается сквозь стены и рисует три меандра, прежде чем впадает в реку. Путь до берега составляет двадцать минут; домашние яки каждое утро проделывают его в надежде, что сегодня пастбище будет слаще, чем вчера.
Водопровода нет, электричества нет, отопления нет. Ревет ветер. Усердные собаки истово охраняют пределы. По склону, параллельно реке, бежит трасса, иногда по ней приносит кого-нибудь. Для хозяина яков джип — единственный способ оказаться в современном мире, в Дзадё, расположенном в пятидесяти километрах восточнее.
Семья кочевников проводит здесь зиму, спокойно перенося ночные температуры ниже минус двадцати по Цельсию и владычествуя над двумя сотнями яков. Люди ждут весны, когда стихнет ветер. А утесы — это рай для пантер. Во впадинах и складках можно прятаться. Яками и голубыми баранами можно питаться. Что же касается людей, они тут не слишком хитры. Наша четверка собиралась провести здесь десять дней.
Тела у детей — сухие, как плети. Красивый разрез глаз и белые зубы. Нервная подвижность спасает их от холода. Шестилетний Гомпа и две его старших сестры — Жиссо и Джиа — на рассвете водят стадо на луга, а вечером возвращают его домой. Весь день дети носятся по горам на ветру и командуют животными, которые больше них в шесть раз. За свою десятилетнюю жизнь они встречали пантеру, по крайне мере, однажды. По-тибетски снежный барс зовется «саа»; малыши произносят это слово очень отчетливо, как междометие, с характерной гримасой. Указательные пальцы при этом подносятся ко рту, обозначая клыки. Здесь детей не укладывают спать сказками Перро. В долине Верхнего Меконга, случается, пантера уносит младенца, сказал их отец.
Туже, глава семьи, пятидесяти лет, предоставил нам самое маленькое из своих строений. Соблюдены все условия люкса: дверь выходит на утесы, где бродят звери. Собаки держатся миролюбиво, печка согревает комнату. Один час в день, на самом теплом солнышке, в речке напротив лагеря течет вода. Дети иногда наведывались к нам. Долгие часы холода, спокойствия и безлюдья, неподвижный пейзаж, застывшее небо, строгий геологический порядок гор вокруг и холод — неизменность наших дней была гарантирована. И мы понимали свой шанс.
Форсированные марши чередовались с часами, похожими на зимнюю спячку.
Вечером мы ходили в гости к семье в соседний домишко. За деревянной дверью висела теплая влага. Мать сбивала чай с маслом, в тишине слышался ритм. На Тибете семейная комната — это теплое пространство, чтобы прятаться в непогоду, когда идет град. Тут спала кошка с разбавленной кровью пантеры в жилах. Вольную охоту и удовольствие пустить кровь яку кошки сменили на похрапывание в тепле. Рысь, отдаленный их родственник, ведет дикую жизнь, предпочитая муки оцепенению. Будда посверкивал позолотой в свете масляной лампы, легкий гул в воздухе гипнотизировал, так что мы могли подолгу в упор смотреть друг на друга, не произнося ни слова. Желания исчезали. Верх брал Будда с его неприятием суетного бытия: он погружал в состояние онемения. Отец перебирал четки. Время шло. И молчание было знаком почтения по отношению к нему.
А утром мы пускались в путь по каньону. Мюнье расставлял нас по уступам скалы или на вершине хребта над ущельем. Иногда мы делились на две группы, Мюнье уводил Мари в соседнюю складку. Вдалеке тряс белой шевелюрой Меконг.
Мы ждали, что явится та, ради кого забрались сюда, пантера снегов, ирбис, согласно научному названию. Владычица, оказавшая милость этому каньону. Мы пришли лицезреть ее явление миру.
На Земле сейчас пять тысяч ирбисов. Человеческих существ, одетых в меховые манто, статистически больше. Пантеры снегов обитают в центральном массиве афганского Памира на Восточном Тибете, от Алтая до Гималаев. Среда их обитания совпадает с картой исторических авантюр на плато высокогорной Азии. Экспансия монгольской империи, психопатические рейды барона Унгерн-Штернберга, путешествия монахов-несторианцев через Синьцзян, усилия по советизации окраин СССР, археологические раскопки Поля Пейо в Туркестане — все это происходило в ареале расселения ирбисов. Люди вели себя там, как настоящие дикие звери. Что касается Мюнье, он обследовал восточный край этой зоны уже четыре года. Но шансы встретиться с миражом на пространстве в четверть Евразии оставались невелики. Вот если бы мой друг специализировался на портретах людей — его ремесло ожидало бы большое будущее. Полтора миллиарда китайцев против пяти тысяч пантер! Этот парень, на самом деле, ищет трудностей.
Стервятники, сменяя друг друга, несли свою погребальную службу. Гребни гор раньше всех приветствовали день. Сокол благословлял долину с высоты. Меня гипнотизировала смена караула хищных птиц. Они присматривают, чтобы все на земле происходило, как следует: чтобы смерти доставалась положенная порция живого, которое обеспечивает кому-то пропитание. Внизу, на огранявших ущелье крутых склонах, паслись яки. Невозмутимый Лео лежал в засаде среди мерзлой растительности и рассматривал сквозь очки каждую скалу. Мне недоставало его дотошности. Терпение имеет свои границы, у меня они проходили где-то в долине. Я размышлял о расположении зверей на ступенях иерархии этого царства. Пантера пребывала на самом верху, невидимость подтверждала ее высокий статус. Она царствовала и не нуждалась в том, чтобы показываться. Волки представали вероломными принцами, яки — толстыми, укутанными буржуа, рыси — мушкетерами, лисы — провинциальными дворянчиками; голубые бараны и ослы воплощали народ. Хищные же птицы символизировали духовенство, они ведали небом и смертью, им присуща двусмысленность. Церковники в ризах из перьев, они ничего не имели против, если бы с нами что-то стряслось…
Каньон вился между башенками, утыканными гротами, арками и покрытыми рваными тенями. Пейзаж серебрился на солнце. Ни дерева, ни лужайки. Хочешь мягкости ландшафта — сбавляй высоту.
Хребты гор не сдерживали ветра. Он выстраивал облака и управлял вспышками небесного света. Картины с привидениями в духе Людвига II Баварского, исполненные китайским гравером. По склонам скользили голубые бараны и золотые лисы, пересекая дымку тумана и придавая композиции законченность. Мы любовались полотнами, созданными миллионы лет назад силами материи земли, силами жизни, разрушения…
Понимать искусство я учился, разглядывая пейзажи. Чтобы оценивать красоту форм, нужно воспитывать глаз. Изучая географию, я узнал, что такое наносные почвы, котловины ледников. Школа Лувра приобщила меня к нюансам фламандского барокко и итальянского маньеризма. Я не думаю, что творения людей стоят выше совершенных рельефов, а флорентийские девушки грациознее бхаралов (голубых баранов). С моей точки зрения, Мюнье в такой же степени художник, в какой и фотограф.
Что же касается пантер и семейства кошачьих, я знал их только по изображениям художников. О картины, о времена! В римскую эпоху животные бродили вдоль южных границ Империи, воплощая дух Востока. Клеопатра делила с пантерой сан царицы окраинных земель. Мозаичники создали множество изображений зверей на полах домов в Волюбилисе, Пальмире, Александрии; пантеры танцуют там орфические пляски со слонами, медведями, львами и лошадьми. Пятнистая шкура — «пестрое платье», как называл ее Плиний Старший в I веке н. э., — являлась символом мощи и сладострастия. Плиний с уверенностью утверждал, что «звери эти весьма горячи в любви»[3]. Проходила пантера — а римлянин уже воображал ковер, на котором будет кувыркаться с рабыней.
Прошло тысяча восемьсот лет, и кошки стали очаровывать художников-романтиков. На Салонах 1830-х годов публика эпохи Реставрации открывала для себя дух дикой природы. Делакруа писал хищников, вцепляющихся в лошадиные шеи. Его образы неистовы: мускулы, жар, пыль, вздымающаяся сквозь пастозную живопись. Романтики влепляли пощечины классицистической умеренности. Делакруа, впрочем, удавался и отдыхающий тигр, чье мощное тело предавалось неге перед кровавой охотой. Живопись, прежде воспевавшая девственность, отныне упивалась дикостью.
У Жана-Батиста Коро есть картина «Вакханка с пантерой». Пропорции нарушены. Младенец Вакх верхом на пантере направляется к лежащей женщине. В странной, как будто хромающей картине проступает мужской страх. Опасная двусмысленность: мужчине совсем не нравится, что мурлычущее чудовище становится игрушкой для младенца и пышнотелой вакханки. Женщина опасна. Ей ни в коем случае нельзя доверять. Изображая пантеру, художник имел в виду роковую фею, обутую в сапоги жестокую Венеру! Известно, что для хищниц мужчина — на один зуб, их красоты следует опасаться. Такой породы была миледи в «Трех мушкетерах» Александра Дюма. Оскорбленная деверем, она однажды «испустила глухое рычание и отпрыгнула в угол комнаты, как пантера, которая приседает, прежде чем броситься»[4].
Конец позапрошлого века вдохновлялся мифом о Мелюзине. Не вполне уравновешенный бельгийский художник-символист Фердинанд Кнопф в 1896 году создал таинственное полотно «Ласки». Пантера с головой женщины ласкает своего уже побледневшего любовника. Страшно себе представить участь юноши.
Хищники — не редкость и в струистых творениях прерафаэлитов. Принцессы в дезабилье или утомленные полубоги выступают в слащавом свете, сопровождаемые пантерами, манекенами в пятнистых шкурах. Этих художников интересовала лишь красота мотива. Эдмунд Дюлак и Брайтон Ривьер превращали зверей в прикроватные коврики, дабы в полной безопасности предаваться сверхизощренным грезам.
Потом звериная мощь пантеры стала наваждением художников ар нуво. Совершенство этой породы так отвечало идее эстетизации мускула и стали. Пьер Жув согнул пантеру, как лук. Она становилась оружием, больше того — превратилась в Бентли Поля Морана. В ней воплощалось совершенное и беспредельное движение, освобожденное от силы трения. В отличие от ягуара, пантера не врезалась в дерево. В предельно вылощенных скульптурных образах Рембрандта Бугатти и Мориса Проста кошка вышла из лаборатории эволюции и свернулась у ног брюнетки 1930-х годов, держащей бокал шампанского перед маленькими острыми грудями.
Спустя еще сто лет мотив «леопард» появился на сумках и обоях в Палава-Ле-Фло. У каждого возраста — своя элегантность, каждая эпоха делает, что может. Наша загорает в плавках.
Поделиться книгой: