Дым и железо

«Нет, – подумал Вульф. – Его тут никогда не было. Он не мог оказаться здесь. Я сломан».

Голос Санти прошептал: «Сломанные кости, срастаясь, становятся в два раза сильнее».

Вульф уронил голову на руки, дрожа, чувствуя тошноту, содрогаясь от натиска воспоминаний, и наконец понял, что есть лишь один способ выяснить, было ли все произошедшее явью.

Он соскользнул с койки, подошел к двери и дернул.

Та открылась без единого звука.

Вульф замер, застыв от шока. Он не ожидал подобного, не верил, что дверь поддастся.

«Он был здесь. Кваллс был здесь».

Вульф припал к решетке. «Идти. Я могу убежать. Могу скрыться».

Но что-то в нем выворачивалось и кричало от ужаса при мысли об этом. «У меня не получится».

Он услышал тихий рык.

Красные огни замерцали во мраке: глаза сфинкса, продвигающегося вперед медленной, уверенной походкой. Вульф прильнул решетке и крепко сжал прутья, чтобы дверь оставалась заперта. Если сфинкс ее дернет…

Рычание обратилось в шипение, и свет замерцал ярче, пока внезапно не вспыхнул красной вспышкой, способной ослепить. Вульф заслонил лицо левой рукой, продолжая сжимать прутья двери правой, и рухнул на пол. Он надеялся, что выглядит отчаявшимся и удрученным, каким и чувствовал себя.

– Я не могу спать, – сказал он машине. – Пожалуйста. Помоги мне. Скажи им, мне нужно что-нибудь, что поможет мне спать. Немного вина, таблетка, что угодно. Ради всех богов…

В жестком красном свете он увидел, как лапа льва бьет по решетке на уровне его пальцев. «Если я отпущу, а она открыта…»

Но ему пришлось отпустить, иначе бы он лишился пальцев. Он отдернул руку в самый последний момент и навалился на дверь всем весом, закрывая лицо. Свозь пальцы он чувствовал, как сфинкс прогуливается туда-сюда беспокойным знаком бесконечности. Лапа вновь грубо ударила по прутьям, и Вульф вздрогнул. Притворяясь плачущим, он был опасно близок к истине, но он все же сдержал себя, чтобы не сорваться с этого смертельного обрыва. Он провел долгие месяцы в подобной темнице, сжавшийся в комок и разбитый. Он не вернется в то состояние.

– Пожалуйста, – сказал он голосом, которому позволил дрогнуть и надломиться. – Пожалуйста, сжальтесь, позвольте мне поспать.

И прозвучало искренне, потому что так оно и было. Стон вырвался глубоко из глотки, и Вульф позволил ему сорваться с губ. Мучительный, уродливый звук.

Сфинкс зашипел, а потом Вульф услышал его медленный, размеренный шаг дальше по коридору. В остальных камерах сейчас стояла мертвая тишина: ни шорохов или стонов, ни храпа или плача. Все знали, что произошло.

Вульф перебрался в угол своей камеры, поближе к Салеху, и прошептал:

– Шум. Мне нужен шум. Скажи остальным по коридору.

– Сделаю, – шепнул Салех в ответ. Новость быстро разлетелась. На другом конце коридора послышались кашель и чихание. Храп. Голос, считающий что-то вслух.

Свобода была на расстоянии вытянутой руки. Вульф знал распорядок солдат и механических стражей, но побег все равно был бы невозможен без инструментов и помощи. Он не сможет вырваться. Не сможет.

Не сможет сбежать и оставить остальных здесь.

«Ты должен попытаться. Мы все согласились, что попробуем, если появится возможность».

Он потянулся к двери и дернул.

Она не открылась.

Заперта.

Она вообще открывалась?

«Такое бывало прежде. В прошлый раз тебе мерещилось, что Санти был рядом. Мерещилось, что его увели на допрос. Мерещились его крики. Ты кричал, умоляя перестать его мучить». В те темные месяцы все казалось реальным. Ему так сильно нужен был кто-нибудь, что он создал Санти в своем воображении… но даже эта отчаянная галлюцинация не смогла заблокировать настоящую боль.

«Ты опять все выдумываешь».

Нет, это не могло быть правдой. Дверь прежде была открыта, так ведь? Вульф чувствовал, как она движется под его прикосновением. «Но ты слышал крики Санти и в тот раз, а его не было».

Но с чего бы ему сейчас воображать Кваллса? Своего истязателя? Какой в этом смысл?

Вульф уперся рукой в стену, чтобы поймать равновесие. Грубый камень был влажным и скользким под прикосновением, а еще очень реальным. Вульф сконцентрировался на нем, на текстуре того, что мог чувствовать, и запахах места. «Это реальное».

Дверь тоже казалась реальной, когда открылась.

Он разваливался на части, точно как прежде, в подобной темнице под Римским Форумом. Кваллс был там. Галлюцинация с его участием означала, что его сросшиеся, ставшие в два раза сильнее кости ломаются. Что он не выдержит.

Вульф рухнул на пол и перекатился на спину, глядя в тьму камеры. Открыл рот и начал беззвучно кричать. Вульф чувствовал, как из уголков глаз текут слезы, а боль внутри казалась черной и пустой и бездонной.

«Я не сильный. Я сломлен. Я не могу никого спасти. Я не могу спасти даже себя».

Пока он лежал, услышал шепот походки возвращающегося сфинкса, увидел приглушенный красный блеск глаз, устремленных на него, но сам не двинулся, и тварь не стала подходить ближе. Когда Вульф был уверен, что сфинкс ушел, то поднялся на ноги и забрался в койку. Он знал, что не сможет уснуть, но так все равно было хоть чуточку удобнее, чем на холодном камне.

Вульф ощущал фантомное тепло Санти, устроившегося рядом с ним, слышал, как он говорит: «Я буду с тобой. Когда ты подумаешь, что не сможешь выдержать, я помогу. Верь в меня, если не можешь поверить в себя». Нет, это было воспоминание, не фантом; когда он вернулся из Рима разбитым, дрожащим подобием человека, именно это и сказал ему Ник.

Не было никакого Кваллса. Кваллс был призраком, тенью, жутким воспоминанием, кричавшим на поверхности. Привидением, пытающимся утащить во тьму.

Вульф умышленно вообразил Ника во всех подробностях, всех деталях, всех воспоминаниях, какие только мог в себе отыскать, и прижал к себе. Ник о нем позаботится.

Это было обманом, тревогой, ложью, но наконец позволило ускользнуть во тьму шепчущего сна без сновидений.

Глава двадцать первая

Утро с собой принесло своего рода кислое удовлетворение. Вульф проснулся один, свернувшись калачиком на койке, и хотя здесь не было никакого утреннего света, оповещающего о времени суток, лампы вновь зажгли. Вульф слышал обычный шум мужчин и женщин в своих камерах, и до того как подняться, он быстро изучил в своих мыслях карту, располагая всех в трехмерной модели, которую он построил, а потом одного за другим добавил солдат, причем так детально, как только мог. И, наконец, механических стражей.

Воображаемый гость, прибывший в ночи, теперь казался расплывчатым сном, и Вульф был этому рад. Во рту становилось горько при мысли о том, что он столь хрупок. Его пока даже не пытали, только лишили комфорта и наградили скукой и тюремной рутиной.

Однако контрапунктом всего этого определенно и неизбежно являлось знание того, что приближается Празднование Великого сожжения, все они должны были умереть, причем жуткой смертью. Так что в каком-то смысле пытки имелись, и никому из стражников даже не приходилось марать руки в крови заключенных. Хотя, подумал Вульф, большинство бы и глазом не моргнули, если б пришлось.

– Вульф!

Из угла Салеха постучали по решетке, Вульф поднялся и подошел.

– Что такое?

Салех натянуто усмехнулся.

– То есть? Что ночью произошло?

Вульф и забыл, что говорил с Салехом в пучине своих галлюцинаций. Или, на худой конец, надеялся, что и их разговор выдумал. Вульф задумался на мгновение, не зная, как лучше объяснить, но не успел ничего сказать, потому что услышал резкий крик откуда-то из коридора. Сложно было сказать, откуда именно крик исходил, однако потребовалось всего несколько секунд, чтобы информацию разнесли.

– Это мой отец, – сказал Салех. Он пытался говорить спокойно, однако Вульф слышал напряжение в голосе. – Его вывели из камеры. Куда его повели? Зачем?

– Я не знаю, – сказал Вульф. – Сконцентрируйся, Салех. Он ценен. Его не станут казнить тайком, что бы он ни сделал… – он утих и моргнул.

Потому что было это правдой. Ценны были всего несколько из них, разумеется; глава семьи Сеиф был одним, профессор Мария Кент, находящаяся дальше по коридору в восточном крыле, второй. И еще один или два человека, которые были достаточно влиятельны, чтобы считаться уникальными пленниками, которых архивариус захочет уничтожить у всех на глазах.

– Его увели, – сказал Салех. Он все пытался говорить спокойно, но тревога отдавалась дрожью в голосе, которой обычно не было. – Что с ним собираются делать, профессор? Это из-за моей сестры? Из-за вас?

Из-за них, без тени сомнений. Вульф понимал, что на нем большая доля ответственности, если не вины, за то, что происходит с семьей Сеифа; ему придется нести и эту ношу, не дрогнув.

– Да, – честно сказал Вульф. – Поэтому я и здесь, чтобы помочь вам. – «Пожалуйста, все боги Египта, пусть таков и есть план».

– Тогда помогите! Мой отец честный человек, он профессор, который всегда был верен Библиотеке. Вы не можете позволить им навредить ему!

Вульф закрыл глаза на мгновение, а затем вновь открыл.

– Вы правы, – сказал он. – Я не могу. – Он повысил голос. – Стража! Мне нужна стража!

Мужчина, который подошел к его камере, был не один; его сопровождал сфинкс. И оба их взгляда были в равной степени предостерегающими.

– Чего вам? – спросил солдат.

– Я хочу поговорить с руководителем отдела Артифекс, – сказал Вульф. – Немедленно. Это важно.

– Мы до вас доберемся, – сказал солдат. – Ждите своей очереди, Грозовой ворон.

– Ладно. Я подожду. И обязательно скажу руководителю, что ты сказал, когда наконец его увижу, чтобы он знал, кого винить.

– Винить за что?

– Мои бывшие студенты планируют нападение, – сказал Вульф. – Смелое и потенциально разрушительное для Библиотеки, которое произойдет уже в течение ближайших часов. Я знаю, где и когда. Но разумеется, продолжайте бессмысленно пытать заключенных, которые ничего об этом не знают. Уверен, это очень эффективно. – Его презрение, как он давно уяснил, работало особенно действенно, и он использовал его и сейчас для пущего эффекта. Это не было притворством. Вульф и правда находил этих солдат заслуживающими презрения. Они давным-давно скомпрометировали свою истинную преданность, привязав ее к личности одного человека. Когда они проиграют, путь больше не будет иметь значения и никакие оправдания в мире их не спасут. Они были порочны и в какой-то степени понимали это.

– С чего мне вам верить?

Вульф пожал плечами:

– Так не верьте. Как я и сказал: я расскажу руководителю всю историю. Включая подробности о том, что вы не удосужились сообщить о неминуемой угрозе Библиотеке. Неважно. Я рад подождать.

Он отвернулся от решетки и растянулся на койке. Даже беззвучно присвистнул.

Потребовалось всего пятнадцать секунд, если считать быстрый пульс, чтобы солдат повернул ключ в замке.

– На выход, – проворчал он. – Сейчас же. Если это обман, поплатитесь.

– Разумеется, – сказал Вульф. – Не сомневаюсь.

Он сел, подавляя неподдельную волну тошноты и головокружения, а потом заставил себя подняться на ноги. Он ничего не покажет – ни усталости, ни страха, ни кричащей паники. У него годы опыта в сокрытии всего этого от всех, кроме людей, которые для него были важны.

«Сломанные кости, срастаясь, становятся в два раза сильнее», – напомнил он себе. Санти научил его этой мантре в ночь, когда он перевалился через порог их дома. Он все еще слышал напористый шепот этих слов, если сосредоточивался. Санти тогда помог ему принять ванну, вытер, одел и всю ночь убаюкивал припевом, потому что сам Вульф не мог ни говорить, ни объяснить, где он побывал.

«Не бросай меня, Ник, – подумал он, когда кандалы захлопнулись у него на запястьях. – Сейчас твоя помощь нужна мне больше, чем когда-либо».

Когда они проходили камеру Салеха, Вульф обменялся взглядом с молодым человеком и кивнул. Салех кивнул в ответ. Он продолжит заправлять здесь делами; в этом сомнений нет. На брата Халилы можно было положиться.

Даже если на Джесса Брайтвелла нельзя было.

– Профессор? Профессор Вульф? – Одна из библиотекарей, Кима; Вульф помнил ее по своей схеме; она была заведующей в серапеуме в Лидс. Она прильнула к решеткам и протянула руку. Вульф коснулся ее пальцев своими, чем Кима заработала предупреждение, а Вульф толчок в спину, заставляющий ускорить шаг. Он прошел мимо каждой камеры и запомнил каждое лицо. Все наблюдали. Верили, что он сделает что-то, что спасет их.

Один плюс в том, чтобы быть ученым-исследователем, каким Вульф и был большую часть своей жизни: он знал нюансы, которые остальные без должного опыта не могли даже вообразить.

И он знал Александрийский серапеум куда лучше, чем даже стражники, которые его охраняли. Если Вульф сможет оказаться там, то точно будет знать, что делать.

Однако для начала ему необходимо было сплести великолепную, убедительную сказку перед руководителем отдела Артифекс, а потом перед архивариусом. Это должна быть лучшая ложь в его жизни.

Он знал, что это будет за ложь.

«Брендан Брайтвелл не тот, за кого себя выдает. Вас обхитрили».

Это определенно выведет архивариуса из себя. А что касается лжи, она была достаточно дерзкой, чтобы сработать.

Записки

Из трактата медика-флогиста, написанного в тысяча семьсот тридцать третьем году. Переадресовано из Кодекса в Черные архивы при проверке в тысяча восемьсот восемьдесят первом году

Несмотря на то, что существует много моих высокообразованных коллег, которые не согласятся со мной во всем, я все же убежден, что, пока количество скрывателей, без сомнений, снижается со временем, нет никаких доказательств того, что качества, которые воплощают в себе скрыватели, – способности чувствовать и манипулировать универсальной флюидной энергией, что сокрыта во всем, – так ценны и не присутствуют в каждом из нас. Талантливый металлург не считается носителем таланта скрывателей, однако же он способен преобразовывать металл способами, каких не может скопировать никто другой. Профессор способен поведать историю уникальным и вовлекающим способом… разве это не выражение дара? И многие медики отлично осведомлены о том, что у нас есть капля таланта и мы можем использовать его, чтобы усиливать наше лечение и лекарства. Во многих регионах это известно и принято как факт.

Отчего же тогда мы относимся к скрывателям как к неким особенным, уникальным породам?

Ответ заключается не в нашем стремлении к врожденной ценности их талантов, хотя мы и ценим мастерство медика, металлурга или писателя.

Ответ заключается в том, что мы ценим их ради сохранения баланса, просто потому что нам нужно, чтобы они сохраняли работу системы, которая не менялась тысячи лет. А именно Кодекса и Архивов. Если бы скрыватели перестали быть необходимы для обеспечения работы основных функций Библиотеки, сколько всего еще можно было бы совершить в нашем мире? Насколько лучше, быстрее и мощнее сейчас была бы Библиотека?

Мы привязали себя к системе, которая обречена на сбой и теперь терпит неудачу.

Я всего лишь медик, даже не Верховный медик, но я скажу вот что: мы должны смотреть за пределы наших нынешних потребностей, чтобы увидеть наше будущее состояние.

Если мы этого не сделаем, у нас может вообще не быть будущего.

Часть восьмая

Морган

Глава двадцать вторая

Морган потребовалось несколько недель, чтобы выяснить, что за хитрость применил Григорий, чтобы изувечить ее силы. Элегантная работа, мастерская… и, как не на шутку подозревала Морган, не его собственная заслуга. Сценарий написал кто-то другой, что само по себе было бесполезным; чтобы сценарий подействовал, в организме скрывателя должен находиться особый безобидный препарат.