Генрих Четвертый и Генрих Пятый глазами Шекспира

И дальше начинается вот такое свинство на целых две с половиной страницы. Два здоровенных лба издеваются над несчастным мальчишкой, который даже не понимает, что происходит, и честно пытается угодить замечательному принцу Уэльскому. Заканчивается тем, что принц Генрих и Пойнс начинают одновременно звать Франсиса; тот стоит растерянный, не зная, куда ему идти.

Ну просто отлично! Чувство юмора у будущего короля, конечно, весьма своеобразное.

Входит буфетчик и сообщает, что у дверей стоит «этот старикашка сэр Джон» с группой товарищей. Сэр Джон – это Фальстаф.

– Мне их впустить или как? – спрашивает он у принца.

– Пусть немного подождут, потом открой им, – распоряжается Генрих и зовет Пойнса, который появляется из соседней комнаты и радостно констатирует:

– Ну и ловко же вы одурачили мальчишку-слугу!

А Генриха тянет на философию:

– Подумать только, у этого малого запас слов меньше, чем у попугая, и все-таки он рожден женщиной. Все его дело – бегать вверх и вниз по лестнице, а все его красноречие – подавать счета.

Проще говоря, необразованный прислужник – тоже человек. Просто-таки вершина гуманистической мысли!

Предполагается, что зрителям в елизаветинском театре должно быть ужасно смешно. А мне почему-то противно. И Франсиса жалко. Принц же Генрих, удачно родившийся в королевской семье и получивший соответствующее образование, вызывает у меня пока что только отвращение.

Входят Фальстаф, Гедсхил, Бардольф и Пето , за ними Франсис с бутылками вина.

Фальстаф сперва долго ворчит на общую несправедливость жизни и проклинает всех трусов, утверждая, что во всей Англии осталось только трое порядочных людей, и он, Джон Фальстаф, один из них. Потом начинает обвинять в трусости Генриха и Пойнса, которые вовремя не пришли на помощь во время ограбления. Генрих усиленно делает вид, будто не понимает, в чем дело, и тогда начинается то, ради чего, собственно говоря, все и затевалось: Фальстаф приступает к рассказу.

Оказывается, в ходе разбойного нападения этим утром удалось захватить тысячу фунтов (если помните, вначале речь шла о трехстах марках золотом), но их у Фальстафа отняли: на них, четверых благородных бандитов, напала целая сотня, и Фальстаф добрых два часа сражался «носом к носу с целой дюжиной грабителей». Никогда в жизни ему не доводилось драться так яростно, щит у него пробит, а меч «иззубрен, как ручная пила». После чего призывает в свидетели своих подельников: пусть, мол, сами расскажут, как было дело, если не верите.

Гедсхил и Пето начинают рассказывать и тут же путаются в показаниях: ничего не сходится, то нападавших целая дюжина (а вовсе не сотня, как утверждает Фальстаф), то шестнадцать; то противников связали, то не связали; тех же, кто напал на разбойников, когда они начали делить добычу, было то ли шестеро, то ли семеро… Сам Фальстаф, корректируя показания товарищей по налету, постоянно меняет количество тех, с кем ему пришлось сражаться: начав со ста человек, он быстро съезжает до шестнадцати, но потом поднимает ставку до пятидесяти. Более того, описывая нападение тех, кто отобрал добычу, он идет вразрез с тем, что говорил Гедсхил («человек шесть или семь»), и утверждает, что на них напали двое в клеенчатых плащах, однако уже через три строчки клянется, что бандитов в клеенчатых плащах было четверо, а еще через несколько реплик количество их вырастает до семи, потом до девяти, потом до одиннадцати.

Фальстаф рассказывает историю ночного грабежа.

Художник Henry Courtney Selous, 1860-е.

– Но тут на беду черт принес еще трех паршивых мерзавцев, одетых в зеленое кендальское сукно. Они как нападут на меня с тыла и ну меня теснить. А было так темно, Хел, что и собственной руки не разглядеть.

Принц Генрих цепляется к очередной несостыковке: как же Фальстаф мог разглядеть зеленое сукно, если стояла кромешная тьма? Сэр Джон яростно отвергает обвинения во лжи, и Генрих наконец признается, что видел все собственными глазами. Но Фальстафа голыми руками не возьмешь, он тут же отвечает, что, разумеется, узнал принца в момент нападения, потому и не оказал ему сопротивления, позволив забрать награбленное.

– Как я мог посягнуть на жизнь наследника престола? Разве у меня поднялась бы рука на принца крови?

И чтобы уйти от неприятных выяснений, предлагает веселиться и разыграть экспромтом какую-нибудь комедию.

В этот момент входит хозяйка трактира и сообщает, что у дверей принца спрашивает какой-то знатный придворный, которого прислал сам король Генрих Четвертый. Принц даже и не думает выяснить, что случилось, он просто отправляет Фальстафа с наказом спровадить вельможу. То ли наследник престола уверен, что ничего важного и срочного быть не может, то ли демонстрирует наплевательское отношение к своему венценосному батюшке и к собственным обязанностям принца Уэльского. А может быть, он не считает отца законным королем и не чувствует себя полноправным принцем? Возможно, все эти дворцовые сложности и политические игрища в его глазах – всего лишь пустая забава, комедия на подмостках? Если так, то вполне понятно, что он и ведет себя не как принц крови, а как самый обычный юноша без привилегий и обязанностей. Однако же вспомним его монолог из первого акта: Генрих все-таки уверен, что рано или поздно станет королем, и вот тогда… Значит, понимает, что все всерьез и надолго.

Бардольф.

Художник John Gilbert, гравер Dalziel Brothers, 1865.

Пока Фальстаф отсутствует, Пето и Бардольф сдают его Генриху с потрохами. Оказывается, меч сэр Джон иззубрил своим кинжалом, а потом уговаривал подельников «разбередить себе носы репейником, чтобы пошла кровь», замарать кровью одежду и утверждать, «что это кровь честных людей».

Возвращается Фальстаф и передает сообщение для принца: завтра утром Генрих должен явиться ко двору, ибо необходимо принимать срочные меры против восставших Перси, Глендаура и Мортимера, которых поддерживают отец Перси, граф Нортемберленд, и шотландцы Дуглас и Мордек. Такие известия серьезности принцу отнюдь не прибавляют, он продолжает шутить, играть словами, называет предстоящие трудности «междоусобной свалкой» и заверяет Фальстафа, что нимало не озабочен грядущей войной. Фальстаф же прозорливо пророчествует, что завтра Генрих получит хорошую взбучку от отца, и предлагает заранее подготовиться к разбору полетов, продумать и отрепетировать реплики.

Предложение принимается, и сэр Джон берет на себя роль короля и начинает валять дурака, изображая строгого отца, упрекающего сына в том, что тот водит дружбу с непотребными людьми и тем самым портит себе репутацию. Впрочем, среди этого сброда все-таки есть один достойный человек, его зовут Фальстаф и он исполнен добродетели.

– Оставь его при себе, а остальных прогони, – ерничает вошедший в роль Фальстаф.

Генрих критикует актерскую манеру товарища.

– Разве короли так говорят? Становись-ка на мое место, а я буду представлять отца.

Принц Генрих и Фальстаф.

Художник Henry Courtney Selous, гравер Linton, 1860-е.

Они меняются местами, теперь Фальстаф изображает принца Генриха, а сам Генрих – короля. Генрих, вещая от имени монарха, с удовольствием поносит самого Фальстафа, обращаясь якобы к сыну:

– Злая воля совращает тебя с пути истинного, тобою овладел бес в образе толстого старика; приятель твой – ходячая бочка. Зачем ты водишь компанию с этой кучей мусора, с этим ларем, полным всяких мерзостей…

Пассаж длинный, пересказывать его не буду, но Генрих в буквальном смысле размазывает своего товарища по грязной стенке. Фальстаф в роли Генриха кидается на защиту друга, а на самом деле – собственной репутации, называя Фальстафа, то есть себя самого, милым, добрым, преданным и храбрым.

– Ведь прогнать толстого Джека – значит прогнать все самое прекрасное на свете.

Комедия прерывается стуком в дверь, вбегает Бардольф и кричит, что у дверей шериф и с ним стража. Генрих и Фальстаф отмахиваются, продолжая шутить и дурачиться, хотя хозяйка явно испугана: шериф и его отряд собираются обыскать дом. Наконец, Генрих понимает, что нужно что-то делать, и велит всем, кроме Пето, разойтись по комнатам и спрятаться, после чего разрешает пригласить шерифа.

Шериф ведет себя вежливо, он прекрасно знает, кто перед ним.

– Прошу прощения, милорд, но в этом доме скрываются люди, за которыми мы гнались.

– Какие такие люди? – делает удивленное лицо Генрих.

– Один из них всем известен, такой огромный, жирный…

– Ах, этот! – машет рукой принц. – Я его отослал с поручением. Но если он вам нужен, я завтра в обед пришлю его к вам, чтобы вы могли задать ему свои вопросы. Если это все, то прошу вас удалиться.

– Воры похитили у двух господ триста марок, – объясняет шериф.

– Ну, если это он их ограбил, то за все ответит завтра. А теперь до свидания.

Шериф убывает, а Генрих и Пето, обнаружив за ковром крепко спящего Фальстафа, зачем-то обыскивают его карманы. Причем делается это по инициативе принца, который, судя по всему, ищет любой повод поиздеваться над своим преданным другом. В карманах обнаруживаются только счета из кабаков, но Генрих и здесь находит почву для язвительных шуток.

Утром он должен явиться ко двору, и понятно, для чего: грядет война, придется сражаться. Принц обещает Пето почетную должность, а Фальстафа он, пожалуй, определит в пехоту:

– Я определю в пехоту этого жирного негодяя: для него, я знаю, верная смерть – пройти пешком двести шагов.

Вот вам и дружба…

Генрих и Пето прощаются и уходят.

Акт третий

Сцена 1

Бангор. Комната в доме архидиакона

ВходятХотспер, Вустер, Мортимер и Глендаур.

Мортимер полон оптимизма: рядом с ним верные друзья, начало кампании сулит радужные перспективы.

Хотспер ведет себя как большой начальник:

– Лорд Мортимер, кузен Глендаур, прошу садиться. Вы, дядя Вустер, тоже.

Чуете, какой расклад? Дядя Вустер, младший брат графа Нортемберленда, между прочим, является мозговым центром всего заговора, он его первым придумал и составил план, помните? Глендаур – крупный военачальник, титулярный принц, не последний человек в Уэльсе, Мортимер – вообще наследник престола (если верить Шекспиру), а «юный» Хотспер должен быть при них мальчиком на побегушках, не более. Тем не менее он предлагает присутствующим садиться, то есть ведет себя как руководитель, к которому подчиненные прибыли на совещание. С чего бы это?

– Ах ты, черт возьми! Я карту забыл, – спохватывается Хотспер.

Совещание в доме архидиакона.

Художник Henry Courtney Selous, гравер R. S. Marriott, 1860-е.

Но Глендаур быстро и безо всякого напряжения ставит зарвавшегося «юнца» на место.

– Не волнуйтесь, карта здесь. Да вы присаживайтесь, милый Хотспер. Между прочим, король всегда называет вас «милым» и при этом в лице меняется. Наверное, мечтает, чтобы вы поскорее оказались на Небесах.

– Ну, положим, вам, Глендаур, он тоже желает смерти, как только слышит ваше имя, – парирует Хотспер.

– Его можно понять, – с улыбкой соглашается валлиец. – Когда я рождался – земля дрожала от страха.

По поводу этой реплики у Азимова есть комментарий: «Это еще один пример распространенной веры в то, что небесные тела существуют лишь для того, чтобы, как дворецкий, объявлять о приближении важного события, которое должно произойти на нашей ничтожной планете»[7]. Иными словами, Оуайн Глендаур убежден, что уже в момент его появления на свет ему была предназначена великая судьба.

Хотспер, однако, подобных верований не разделяет:

– Если земля собралась в тот момент дрожать, то она и дрожала бы, даже если бы тогда рождались не вы, а котята у кошки вашей матери.

Но Глендаур упорствует:

– А я вам говорю: земля тряслась от ужаса, когда я рождался.

– А я говорю: нет, земля никого не боится и не трясется от страха ни перед кем.

Они еще некоторое время пререкаются, Глендаур настаивает на своем, красочно расписывает, какие ужасы происходили в час его рождения, и изо всех сил доказывает, что эти ужасы были знамениями:

– И ход всей жизни ясно показал, Что не причтен я к заурядным смертным.

В общем, с самомнением у Глендаура все в большом порядке.

– Покажите мне хоть одного человека, который мог бы тягаться со мной в мудрости или в любой сфере искусства! – уверенно заявляет валлиец.

Однако на Хотспера все эти возвышенные речи не производят впечатления, он перечит Оуайну, объясняя, что природа живет по своим собственным законам и ее проявления никак не связаны с конкретными личностями. В ответ же на последнее утверждение Глендаура замечает, что – да, пожалуй, в знании уэльского языка с ним и вправду никто тягаться не может. После чего небрежно бросает:

– Ладно, пойду пообедаю.

Мортимер пытается урезонить Горячую Шпору:

– Помолчи, а? Ты его достанешь, Перси.

Но Глендаур не намерен отпускать ситуацию, ему непременно нужно всем доказать свое могущество.

– Я могу вызывать духов из бездны!

– Ну и что? Я тоже могу, – безмятежно откликается Перси. – Вопрос только в том, явятся они или нет.

– Я умею управлять дьяволом, – не сдается Глендаур.

– А я могу научить тебя, как его посрамить: нужно всего лишь говорить правду. Хочешь, проверим? Давай, вызывай сюда дьявола, а я его в два счета прогоню. Тут много ума-то не надо, никогда не лги – и дьявол к тебе даже близко не подойдет.

– Ну хватит уже, – снова вмешивается Мортимер. – Сколько можно болтать попусту?

Глендаур продолжает похваляться:

– Я трижды сражался с Генрихом Болингброком и все три раза сумел прогнать его от наших границ.

Далее идет забавная игра созвучий:

– …и трижды Я с берегов Уая и Северна Песчаных побережий гнал его, Пришедшего без зова, в непогоду, —