Капитан Волков. Назад в СССР

— Ты если не перестанешь в меня тыкать этой штуковиной, то дырка точно будет. Но не от пули. Ты эту дырку просто продавишь. — Абсолютно спокойным тоном сказал я Моне, чем в очередной раз сильно удивил не только Моню, которого явно раздражало отсутствие у меня страха, но и себя.

Пожалуй, можно сказать, в этот момент во мне произошло какое-то раздвоение личности. В том смысле, что в мои планы точно не входило драконить грабителей, но я упорно продолжал вести себя совсем не как жертва преступления.

Хотя, признаться честно, все равно пытался осмыслить возможные варианты, как выйти из сложившейся ситуации без потерь. Особенно без потерь чемодана. Едва только граждане-бандиты заговорили о нем, внутри снова появилась уверенность, чемодан отдавать нельзя. Даже если меня будут бить, убивать или расчленять. Нельзя и все тут.

— Тююю…– Моня удивленно присвистнул. — Вы посмотрите, Жора, шо творится. Фраера начали иметь право голоса. От это мы дожили…

Жора, возможно, мог бы ответить Моне, но сделать ему это помешали. Собственно говоря, я и помешал.

— Вот, чемодан. Держите…

Я медленно начал наклоняться вперед, попутно соображая, как бы выкрутиться из этой задницы. В голове на ускоренной перемотке проносились варианты возможных действий, но в этих вариантах лишним фактором был чертов пистолет. Он выстрелит раньше, чем я брошусь на грабителей. Бросаться от грабителей, чтоб сбежать, тоже, как бы, не вариант.

С другой стороны, может, хрен с ними? Пусть забирают и костюм, и чемодан. Чего меня так переклинило то на нем. Деньги? Так я вообще не знаю, чьи они и на хрена их таскает капитан Волков. Мне от этих денег ни холодно, ни жарко. Более того, их наличие даже добавляет сложностей. Да и вообще, жизнь дороже, чем все это вместе взятое.

Я поставил чемодан на землю, а потом…

А потом прямо в моей башке совершенно незнакомый мужской голос раздражённым басом выдал:

— Обезоруживание противника при угрозе пистолетом в упор сзади. Запоминайте, бестолочи! Показываю один раз! Повернуть голову назад, с поворотом кругом отбить предплечьем вооруженную руку противника, захватить ее двумя руками спереди сверху, нанести удар ногой, провести рычаг руки наружу, обезоружить и выполнить добивание противника ногой, рукой по открытым участкам тела. Ошибка может быть только одна. При угрозе пистолетом нет ухода с направления…

Я честно говоря, в первое мгновение просто охренел. И даже не от того, что в моей голове вдруг всплыло воспоминание, которого там быть не могло. Вернее в моем сознании всплыло. Голова то, как раз, условно говоря, не моя. Голова — капитана Волкова. Но мысли-то мои! И мне в жизни никто никогда такого не говорил. Ровно как никто никогда ничему подобному меня не учил.

А второй удивительный момент, как только этот мужской голос менторским тоном начал описывать прием, я сразу, без сомнений, сделал все, что мне говорили. И повернул голову назад, и отбил предплечьем, и нанес удар ногой, и даже выполнил добивание противника, который в итоге моих действий оказался на земле.

— Сука! — Заорал Моня не своим голосом. Он вытаращил глаза, согнувшись пополам, и катался по земле.

Видимо, с добиванием я переборщил. Зато пистолет удивительным образом оказался возле моей ноги. Наверное, Моня его выронил. Я, не долго думая, пинком отправил оружие в кусты. Пусть лучше там будет.

Но главное, я с Моней был абсолютно согласен. Более того, мне тоже очень сильно хотелось заорать:

— Сука! Я как это сделал вообще⁈

Мои движения были четкие, выверенные, отдрессерованные. Я думал в этот момент не башкой. Даже не так. Я ничем не думал. Это было сделано на каком-то рефлексе. Будто подобные приемы неоднократно тренировал и даже применял на опыте. Будто в моей жизни сто пятьдесят раз происходили ситуации, где мне приходилось бодаться с вооружённым противником. А я точно знаю, нет, не происходили.

— Упс! — Сказал я, пялясь на Жорика, который в свою очередь ошалело пялился на меня. Ничего другого просто в голову не пришло.

Моня в наших «гляделках» не мог участвовать по причине дурного самочувствия. Он тихо подвывал, пытаясь встать на ноги.

На мое счастье, ни один из грабителей не понял, что я пребываю в не меньшем шоке, чем они. Причем в шоке от самого себя.

— Ну, ты падла… — Выдал, наконец, Жорик. Падла, это, наверное, я. Вряд ли он стал бы таким нехорошим словом обзывать пострадавшего Моню.

Жорик резко наклонился, скользнул рукой по голенищу своего сапога, в который были заправлены штаны, и в то же мгновение я понял, кем бы не был тот мужик в моей голове, но ему не мешало бы подкинуть еще парочку воспоминаний. Потому что Жорик, упрямая скотина, теперь водил перед собой ножом. И нож смотрелся впечатляюще. Водил, естественно, не просто так, это выглядело бы совсем уж странно. Лезвие ножа было направлено в мою сторону.

— А я не понял, это шо за кадриль? Я разве не предупреждал за культурные места? Разве у нас не было уговора?

Жорик, услышав голос Сироты, вздрогнул, даже, неверное, слегка испугался. Было похоже на то. Нож молнией скользнул ему в рукав, а он сам обернулся к майору, развёл руки в стороны и расплылся счастливой улыбкой.

— Товарищ начальник! Лев Егорыч!Какие люди! А мы тут гражданину приезжему дорогу подсказуем. Заплутал малясь гражданин.

Это реально был начальник отдела по борьбе с бандитизмом. Он, как и парочка грабителей, появился непонятно откуда, очень неожиданно, но охренеть, как вовремя. И я в данный момент испытывал к нему огромную человеческую симпатию.

— Шо ты мене лепишь, Жора? — Майор не спеша, вразвалочку подошел ближе. Он выглядел расслабленным, руки держал в карманах брюк, будто не с преступниками разговаривает, а с хорошими знакомыми.– Откуда у тебе вдруг такая забота? Давно ли ты заделался у провожатые?

— Вы шо, товарищ начальник. Ни в коем разе. Куда там лепить? Люди знают, шо вы далеко не дурак! — Жора маленькими шажочками начал двигаться в сторону Мони, который с появлением Сироты вдруг резко почувствовал себя лучше. Моня даже встал на ноги, хотя при этом его кривило и тянуло куда-то в бок.

— Та я и в близи далеко не идиёт. — Усмехнулся Сирота. А потом вдруг со всей дури гаркнул. — Ну-ка ша отседова!

Это было так громко и так неожиданно, что я сам чуть не сорвался с места.

— Мы только хотели тро́шке помочь, Лев Егорыч. И усе. — Жора одной рукой подхватил под локоток своего товарища, а вторую поднял вверх, демонстрируя майору чистоту намерений. — Мы вообсче идем от Дядьки. Ну, вы же знаете Дядьку. Как культурные люди играли тама в шахматы. А тут этот гражданин. Он так плакал, товарищ начальник, так плакал…Мол, не бросайте, люди добрые, покажи́те дорогу. Ну разве же мы могли пройти мимо?

— В шахматы? Какие шахматы, Жора? Я зараз чую, как от тебя пахнет самогонкой. — Сирота остановился, хмуро наблюдая, за этой парочкой, которая медленно пятилась назад.

Я, кстати, тоже наблюдал, и если бы можно было охренеть сильнее, чем уже произошло, то сделал бы это повторно. Просто грабители общались с начальником отдела по борьбе с бандитизмом, будто они очень хорошие знакомые. И он, кстати, общался с ними так же. А они, на минуточку, вроде как находятся по разные стороны баррикад. Теоретически, майор должен сейчас вынуть оружие и арестовать их. Ну, чисто если по уму.

— Так а чем от меня должно пахнуть, Лев Егорыч? Шахматами? — Жора покрепче ухватил Моню и пятиться они начали с еще бо́льшим интузиазмом. Я так понял, товарищи-грабители очень сильно хотели оказаться подальше от Сироты.– Усе, мы уходим. Считаете, шо нас ужо тут нету. Вы ж только проводите гражданина. А то он сильно расстроенный.

С этими словами Жора развернулся сам, развернул своего подельника, и они рванули туда, куда совсем недавно удалилась Маруся.

— А вот я не понял… — Проводив эту парочку взглядом, до тех пор, пока они совсем не исчезли из поля зрения, Сирота повернулся ко мне. — Капитан, ты идиёт или как? Ты за каким лядом шлёндаешь по парку с чемоданом? Может, надо было сделать объявление по радио? Мол, так и так, граждане бандиты, приходите на свиданку, у ме́не есть шо вам предложить. Ты шо, не был у тети Миры?

Глава 7

— Циля! Ты шо, отодрала кусок от газеты⁈ А ты ее печатала, ту газету? Циля! Шо ты там пишешь?

— Посмертную записку, мама! Ви не даёте мене жизни. Зачем мене такая жизнь, я вас спрашиваю⁈

— Пиши разборчиво, а не как у прошлый раз, какие-то каракули! Два часа дядя Гоша читал, шо то би́ло. Нихто так и не понял, шо ты пошла топиться. Не дошла таки, но я тратила нервы, а дядя Гоша тратил свои глаза. Разборчиво пиши! Шоб люди знали твою черную неблагодарность! Ви слышали? Нет, ви слышали? Эта неблагодарная Циля вгоняет маму в гроб!

Я открыл глаза, посмотрел на облезлый потолок, вздохнул. В первую очередь меня сам потолок и огорчил. А вернее то, что с ним осталось все по-прежнему. Он не изменился. Тот же самый блевотно-грязно-серый цвет и разводы, будто кто-то в этот потолок делал всякие непотребства. Например, мочился. Потому что форма пятен вызывает много вопросов.

Очень, очень жаль…А я надеялся проснуться дома или, на худой случай, в больничной палате…Даже этому был бы рад.

Во вторую очередь, огорчило, что за окном разворачивалась очередная драма. И хрен бы с ним, мне нет никакого дела до посторонних людей. Но, к сожалению, эти посторонние люди свято верят, будто сор не просто надо выносить из избы. Его необходимо выметать огромной метлой. Здесь так принято, что ли, не пойму? Почему они не ругаются дома? Почему непременно нужно выходить на улицу и скандалить там? У меня сложилось впечатление, ругань — какой-то отдельный вид искусства в этом городе. Они прямо соревнуются между собой, кто кого изощреннее зачмырит.

— Господи, ну, зачем так орать…

Мой вопрос, само собой, остался без ответа, потому что в комнате никого кроме меня не было. Я потянулся, приподнялся на локтях, пытаясь славиться с мыслями. В башке моментально взорвалось — чемодан!

Я подскочил на месте, перевернулся на бок и заглянул под кровать

— Фух, блин… Стоит, родненький…

Чемодан был на месте. Там, куда я его засунул. Вообще, честно говоря, когда укладывался спать, возникла мысль положить его возле стенки, прямо в постель. Правда я эту мысль сразу же пинками прогнал из своей головы. Совсем крыша поехала с этим дурацким чемоданом!

И главное, хрен пойму, почему? Я вообще никогда не относился с таким фанатизмом к вещам. Даже к тем, в которых лежит до хрена денег. По идее, я вообще должен хотеть совсем наоборот, избавиться и от чемодана, и от бабла. Почему? Да потому что, твою мать, 1946 год совсем не располагает к личному обогащению и процветанию.

Я эти деньги не смогу ни использовать, ни показать кому-то, ни потратить тупо на бытовые блага. А в этом городе — особенно. У меня такое ощущение, здесь на одном конце чихнешь, а на другом через минуту скажут, что ты обосрался. Да еще приукрасят подробностями и деталями.

А вот наличие у капитана Волкова, скромного фронтовика, такого баблища вызовет вопросы. Причем, вовсе не у горожан или соседей.

Я напряг память, вспоминая, кто, если что, придёт задавать эти вопросы. НКВД или какой-нибудь СМЕРШ? Военный человек все-таки.

С другой стороны, кто бы не пришёл, я потом очень долго ни с кем не смогу разговаривать по причине своего отсутствия в мирной жизни и присутствии в местах не столь отдалённых. Это — в лучшем случае. А так-то, вполне возможно, что вообще запишут в предатели и к стеночке отправят. Поэтому, для любого нормального человека в моей ситуации, чемодан с деньгами — большая проблема. Так чего же я за него ссусь кипятком? Ответа, к сожалению, нет. Зато есть четкая, намертво укоренившаяся в башке, мысль — чемодан надо беречь.

Я посмотрел на часы, которые лежали рядом с подушкой. Снял их с руки перед сном, чтоб не мешались.

— Твою мать…

Стрелки однозначно намекали, время еще очень раннее. Если говорить более точно, половина восьмого утра. Половина! Восьмого! Утра!

Я подтянул одеялко, спрятался под него с головой и попытался снова уснуть. Однако, в этом доме, похоже, свои правила. И самое главное правило — если проснулась тетя Мира, а один из голосов принадлежал именно ей, то хрен вам, товарищи жильцы, нормального сна. И главное орала она так громко, так вдохновенно, с такой самоотдачей, что у меня складывалось полное ощущение ее присутствия прямо под окном. Впрочем, отчего же под окном? Не нужно умалять достоинства этой женщины. У меня складывалось ощущение ее присутствия прямо в комнате, рядом с моей кроватью.

— Циля, ты делаешь мене нервы! А мама уже не молода. Маме надо покою. Товарисч доктор! Товарисч доктор! Шо ви имеете сказать моей неблагодарной дочери?

— Мира Соломоновна, я вообще предпочитаю не вмешиваться в чужие семейные дела. — Ответил незнакомый мужской голос.

Я даже удивился. Неужели в этом царстве безумных женщин, главная цель которых, судя по тому, что я наблюдаю второй день, изжить друг друга со света, а заодно и всех, кто окажется рядом, присутствует еще кто-то мужского пола, кроме меня.

— Видишь, Циля, даже у товарисча доктора нет слов на твою черную неблагодарность. А товарисч доктор имеет седые виски и совесть. Слишишь, Циля⁈ Совесть!

— Мама!

Я так понял, что второй женский голос принадлежал той самой дочери, которая с точки зрения тети Миры сильно нуждалась в муже.

— Я кончу себя! Ви не даете мене жизни!

— Циля, отнеси нашему новому соседу лепешки, он таки не виноватый, шо ты не имеешь мозг, а потом кончай себя, сколько хочешь.

Словосочетание «новый сосед» заставило меня напрячься. Очень надеюсь, что речь идет не обо мне. Потому что во-первых, я хочу спать. Во-вторых, я не хочу ни лепешек, ни Цили.

Мне бы подремать, еще хотя бы пару часов. Просто вчерашний разговор с начальником отдела по борьбе с бандитизмом оставил слишком глубокую психологическую травму и от стресса я долго не мог заснуть. Думал, оставлял, прикидывал.

Когда грабители со скоростью заправских спринтеров исчезли за деревьями, майор потащил меня вглубь аллеи.

— Так оно будет надежнее. Нам есть о чем поговорить и лучше ежли в приватной обстановке. Да убери ты свой чемодан, капитан! — Выругался Сирота, в который раз получив ребром упомянутого предмета по голени.

Просто я тащил его в левой руке, а с той же стороны топал майор. Чемодан качался, поворачивался то одним углом, то вторым, и периодически бился о начальника отдела по борьбе с бандитизмом, будто у него, у чемодана, к начальнику отдела имеются какие-то свои личные счеты.

— Извините, товарищ майор. — Я убрал раздражающий фактор в правую руку.

— Так, давай-ка по делу. Времени мало. Та и лучше, шоб нас пока вместе не видели. Сейчас, в темноте не разглядят. Но рисковать не будем. Значится, смотри. Дела у нас, шо говорится, держите меня семеро. Пока у городе были фрицы, вся местная шпана, и мелкая, и посерьёзнее, помогали подполью. Тут не дать, не взять. А теперь, когда мы устряпали пинка под зад этим фашистским гадам, люди сильно расслабились. Так расслабились, шо уголовный розыск уморился напрягаться. Хуч спать не ложись. Как ночь, так — на тебе, майор Сирота, подарочек. Виной тому не то́кма послевоенная разруха, но и, вишь какое дело, сильная засуха. А сильная засуха это шо?

Майор остановился и посмотрел на меня, будто я непременно должен знать ответ. А я ответа не знал, потому что не видел связи между засухой и разгулом криминала. Я вообще не в курсе, как влияют на бандитизм погодные условия.

— Шо? — Переспросил вслед за мйором с его же интонацией. Ничего другого в голову не пришло.

— Засуха, капитан, это неурожай. Ты сам откудова будешь то?

— Из Москвы. — Ответил я на автомате, и тут же слегка занервничал. Черт, почему сказал, из Москвы? Нет, сам то я реально оттуда. Родители переехали еще до моего рождения. Но хрен его знает, где жил Волков.

— А-а-а-а-а… Ну, ото ж оно и есть. — Сирота удовлетворённо кивнул. Типа, что с вас, с москвичей, взять. Охренеть… То есть этому стереотипу много лет, получается. — Запасы продовольствия у нашем городе с гулькин хер. А гулькин хер с энтого ракурса означает нехватку продуктов. А нехватка продуктов шо?

Майор снова остановился и снова посмотрел на меня. Прям как на экзамене, честное слово. Знал бы, подготовился.

— Шо? — Я воспользовался уже проверенной схемой.

— Энто, капитан, волна бандитизма. И катит она вперед, как море при шторме. На рынке за одну буханку хлеба можно выручить сто рублей. Сто! И еще факт. А факты, шоб ты понимал, вещь настырная. Тут вишь какое дело… — Сирота поморщился. Ему явно не очень нравилось то, что предстояло произнести вслух. — Есть такая история…но… В бандиты подались бывшие фронтовики. Вот какое дело… Не сумели найти себя в мирной жизни, можно сказать… На войне то оно понятно было. Впереди — враг. За спиной — родная земля. И на шагу назад. А тут…

Майор покачал головой, поцокал языком и опять остановился, задумавшись.

Мы уже полчаса ходили с ним по аллее туда-сюда. В процессе своих риторических вопросов или вот таких размышлений, Сирота просто тупо замирал на месте. Столбом. Со стороны это смотрелось, будто два очень странных человека ведут себя, как дураки. Делают несколько шагов и останавливаются, глядя друг на друга. Потом снова делают и снова останавливаются. А один дурак еще и с чемоданом, от которого уже рука отваливается, если честно.

Самое интересное, больше никто не совался на эту аллею. Мы, правда, ушли в самую глубину, но дальний ее край, где светил одинокий фонарь и начиналась главная парковая дорога, было видно хорошо. И вот за все время беседы лишь один раз трое парней характерной наружности двинулись вроде в нашем направлении. Видимо, им со стороны фонаря не было видно, кто именно шатается по этой чертовой аллее. Однако один из граждан вдруг замер, вытянув шею вперед, а потом приподнял кепку и громко сообщил всем, кто мог его услышать. Иначе на кой черт было так орать.

— Доброго вечерочка, Лев Егорыч! Здоровьечка вам! Наше с кисточкой!

В ту же секунду его товарищей, как по команде, развернуло в обратную сторону, и они все трое шустро удалились.

— Вас тут каждая собака знает? — Спросил я майора.

— А? Та, да. Я ж местный. После детского дома года два по улицам шарился. Ты не сбивай! — Сирота нахмурился, пытаясь вспомнить мысль, на которой остановился. — Ну, да… Бывшие фронтовики. И другая сторона. Бывшие бандиты воевали на фронте, а потом вернулися. И шо им делать? Тока грабить. Они к другому не приучены. Вот то-то и оно… Оружия много ходит по городу. Шмаляют направо-налево. И шо делают, падлы?

Майор снова остановился.

— Шо? — Я уже на автомате, думая, что вопрос опять предназначается мне, выдал проверенную заготовочку.

— Шо ты «шокаешь», капитан? — Сирота ухватился рукой за мое плечо, поднял одну ногу и посмотрел на подошву. — Тю… Нормально. Показалось, опять ремонтировать…

— Так я думал, вы меня спрашиваете.

— О чём? — Сирота выразительно хмыкнул. Мол, ты чего, капитан? Ты ж не знаешь ни черта. — Эти падлы грабят фабрики, склады и магазины. Сберкассы — энто вообще, как здрасьте! А ведь город не резиновый. Вишь какое дело. Ну, сколько у нас тех магазинов да складов. Теперь начали грабить обычных граждан. И отнимают, сволочи, самое ценное — продуктовые карточки и еду. На дело обычно идут як стемнеет. Шоб ты понимал, капитан, за ночь по восемьдесят нападений случается. Дошло до того, что к вечеру на улицах — никого. Шо твоя корова языком слизнула. А у меня сотрудников, раз-два и обчелся. Та еще катакомбы те…

Майор раздраженно цыкнул и в досаде махнул рукой.

— При фрицах то они хорошо подмогнули, катакомбы. Энто у нас, можно сказать, городской лабиринт. Ежли не знать, куда идти, будешь бродить, пока не сдохнешь. Старые каменоломни там были. А теперь, вишь какое дело, облюбовали их бандиты для своего логова. И контрабанда, конечно. Через катакомбы ее перемещают. А шо сделаешь? Ежли я туда своих хлопцев загоню, их там всех и положут.

— Ну, если вы местных всех знаете… Вы же знаете? — Я майора слушал внимательно, но пока, честно говоря, не сильно понимал, в чем проблема.

Он буквально недавно с бандитами при мне беседы беседовал. Значит, прекрасно соображает, где, кто есть. Ну, не могут они их всех в кучу собрать и поймать, пусть пачками ловят. По одному выцепляют. Вариантов, в принципе, куча.

— Та знаю… Всех не всех, а многих. И шо? А то ты думаешь, придет к ним майор Сирота, погрозит пальцем, скажет, не воруйте, хлопцы. И они — усе? Перестанут? У нас на весь город одних щипачей, шо собак нерезаных. А Мотя Художник? Он такие купюры рисует. Его дойчмарки немецкий банк за свои, родные принимал. Такую тебе ксиву распишет, шо ни один проверяющий не засомневается. И это, заметь, даже без оригиналу. Контрабанда, опять же. Шо тока не волокут… Мне тогда, ежли по твоим словам, сразу весь город можно сажать.

— Так… Ясно… — Я помолчал пару секунд, потом осторожно поинтересовался. — А в чем моя роль? Почему вы меня отправили к этой тете Мире? Лиходеева на квартиру вон поселили. Я, может, больше пользы принесу в полевой, так сказать, работе.

— Твоя? — Сирота посмотрел на меня очень внимательно. И вот мне его взгляд сильно не понравился. Судя по всему, сейчас мне скажут то, что я бы предпочёл не слышать. — Прав Миша Гольдман, дюже у тебя портрет выразительный. Пока сам не знаю, шо и как будем делать, но… Нехай ты лучше у Миры поживешь. Мира, она краденное принимает. На весь город известная бандерша. Потрёшься там, у нее на жилплощади. Погуляешь по набережной. Зайдешь в ресторан, шо возле фонтана. В обсчем, посветишь лицом, нехай тебя срисуют. Ежли шо, говоришь одно по одному. Мол, приехал к морю подлечить нервы. Будут задавать вопросы, талдыч только энту историю. Мы как раз сообразим, шо за конкретную гастроль тебе устроить. Тут вишь… одна банда появилась. Не так давно. Действуют нагло. Совсем, босяки, краев не видют. И местных не ангажируют. От у чем дело. В обсчем, капитан, твоя задача такая. Ходи, гуляй, деньгами потряси тро́хе. Тех, шо дал, на два дня хватит. А мы пока думать будем.