По естественным причинам. Врачебный роман

– Смотри, как похожи наши руки, – заметил Бьёрн.

– Если я крашу ногти, то выгляжу как трансвестит, – сказала я, и Бьёрн засмеялся. О, как он смеялся. Благодаря ему мои старые шутки казались новыми.

– Могу я подержать тебя за руку?

В ответ я сама взяла его руку, так мы сидели и молчали. Рука Бьёрна была большой и теплой. Я подумала: ничего страшного нет в том, чтобы подержаться за руки. Ничего такого в этом нет.

Я не могла припомнить, когда мы с Акселем в последний раз держались за руки. Да что говорить, я вообще не помню, чтобы мы когда-нибудь это делали.

– Подумать только: мы сидим здесь вместе, – сказал Бьёрн, – мы снова общаемся. Не могу в это поверить. Все эти годы я думал: что бы на это сказала Элин, чем бы она сейчас занималась. Как бы выглядели наши дети. Я никогда не встречал таких, как ты, – ни до, ни после. Каким-то чудом ты справлялась со всем хозяйством на Оскарс-гате, тебе все было по плечу. И ты собиралась стать врачом. Целый год после твоего ухода я лелеял надежду, что ты вернешься. А потом появилась Линда, и со временем стало полегче. Но на протяжении всех этих лет, на каждом повороте и перекрестке, когда рождался очередной ребенок, когда мы переезжали на новое место, на меня снова и снова накатывали прежние мысли: каково было бы сейчас жить с тобой. Когда пару лет назад у нас родилась первая внучка и Линда в больнице держала на руках малышку, я вдруг увидел на ее месте тебя. Это произошло само собой, к тому моменту я давно не вспоминал о тебе, но вдруг ты явилась снова, как будто вовсе не исчезала. А теперь ты сидишь здесь передо мной. Я словно вернулся в свою колею, по которой должен был следовать все это время. Но я сошел с рельсов и оказался на тупиковом пути.

– Ты хочешь сказать, что тридцать лет брака, четверо детей и не помню уже сколько внуков – тупиковый путь? – спросила я и заметила, что жажда алкоголя отступила.

– Да, именно так. Разумеется, это вовсе не означает, что я не люблю своих детей. Или внуков.

Три часа спустя, как и в прошлый раз, мы стояли у входа на Центральный вокзал. Я собиралась быстро чмокнуть Бьёрна в щеку, но он повернул голову так, что я поцеловала его в губы. Уже в метро я написала:

Все зашло слишком далеко. Думаю, нам нужно успокоиться и не видеться какое-то время.

Он ответил:

Ты права. Но меня утешает уже сам факт твоего существования. Люблю тебя.

И я тебя, – написали мои пальцы прежде, чем я успела их остановить.

Туре гогочет в своем углу.

«А теперь ты делаешь вид, что не знаешь, где оступилась, – говорит он, – что твои пальцы каким-то образом отключились от мозга, что ты не контролировала ситуацию. Как бы не так. Ты могла прекратить все это в любой момент».

«Но в тот момент я сделала это исключительно из вежливости. Когда кто-то пишет, что любит тебя, нужно ответить тем же, это вроде как «с Новым годом» или «хороших выходных», на это нельзя ничего не сказать.

Туре: «Ты себя вообще слышишь?»

Я не делаю ничего дурного, думала я потом и проверяла телефон каждую минуту. Мы ведь просто обнялись. Это всего лишь временное увлечение, сказала я себе, а потом потеряла аппетит, похудела и посвежела лицом, чего не могли не заметить окружающие, в том числе Аксель. Я стала эффективнее работать с пациентами, я не переживала из-за них лишний раз, при этом мне удавалось их спокойно выслушивать, вероятно, благодаря тому, что в глубине души они были мне безразличны.

Спустя несколько недель я была вынуждена залезть на чердак в поисках подходящей по размеру одежды и достала вещи, которые носила до рождения детей. В отличие от меня, Бьёрн не потерял аппетит. Он сказал, что, к сожалению, ничего не способно отбить у него охоту хорошенько поесть. Он то и дело спрашивал, не голодная ли я, ведь он беспокоился обо мне, и это было так трогательно, как и все остальное, что он делал и говорил.

Меня интересовало все, что касалось Бьёрна, вплоть до самых мелочей. Что он ел на завтрак, как они накрывали стол на ужин, в котором часу приступали к еде, что готовил. Пришли мне фотографии, просила я. Чем ты занимаешься, зачем, как долго, сколько, когда, какой, почему, кто. Они по-прежнему выписывали местную газету, им нравилось сидеть и листать ее за завтраком, что они и делали ежедневно, хотя все главные новости уже давно были прочитаны с экрана телефона. «Какую именно газету выписываете?» – спрашивала я. «Фредрикстад Блад», – отвечал он. И мое воображение рисовало новые картины: двое сидят за кухонным столом, листают каждый свою половину газеты, пьют кофе из френч-пресса марки Bodum, о котором я знала, поскольку как-то раз попросила Бьёрна заснять весь дом на камеру телефона, и, пересмотрев этот видеоролик раз пятнадцать, я помнила все детали наизусть.

Я задавала вопросы, копала все глубже и жадно глотала все, что Бьёрн рассказывал о своей жизни. Бьёрн и его жизнь, супружеские отношения Бьёрна, работа Бьёрна в IT-компании, где по пятницам пьют пиво и устраивают винную лотерею. Какие у вас планы на выходные, что будете готовить на ужин. Получив очередной ответ, я требовала еще и еще, как моя ненасытная собака, которая шныряла по дому и повсюду вынюхивала что-нибудь съедобное. Как я в свое время спрашивала собаку, чего она, собственно, хочет, когда та тянула меня на другую сторону улицы, о том же сейчас я спрашивала себя. Но, как и собака, я не могла ничего на это ответить.

Мне нравилось сравнивать показания Бьёрна о ссорах, криках и угрозах с нарядными картинками, выложенными Линдой в «Инстаграм» в тот же день, и вскоре я пристрастилась к тому приливу адреналина, который у меня при этом возникал. От этой невероятной разницы между двумя версиями у меня кружилась голова и сосало под ложечкой – в этот момент я думала о том, как многое на деле оказывает не тем, чем кажется, – и вскоре я стала так же зависима от этих переживаний, как раньше была зависима от белого вина и телесериалов.

Теперь я понимаю, как много пережила и вынесла эта супружеская пара во Фредрикстаде, тогда как мой собственный брак треснул по швам при первом же нажиме.

Месяц спустя после начала отношений с Бьёрном я, как обычно, стояла у холодильника и собиралась наполнить свой бокал-аквариум. Однако я не ощутила старого доброго предвкушения. Я попыталась вызвать его в себе, но ничего не вышло. Мысль о ледяном шабли вовсе не прельщала меня, совсем наоборот. Вот ведь кислятина, подумала я, с чего мне ее вдруг пить?

Я посмотрела на бокал и держащие его усталые, старые руки. И наполнила бокал водой. Потом я сообщила Акселю, что бросаю пить, на что он, как всегда, ответил:

– Ты говоришь об этом постоянно. К тому же ты не так много пьешь.

– Я выпиваю как минимум в четыре раза больше, чем рекомендует министерство здравоохранения. За последний год я выпивала по полтора картонных пакета в неделю. Это шесть бутылок, то есть почти бутылка в день.

– Так много? Как же ты умудрялась скрывать это?

– А я и не скрывала. Каждый раз я ходила в один и тот же официальный винный магазин, покупала картонный пакет, приносила его домой, ставила в холодильник, ложилась на диван, смотрела телевизор и пила. И я не пыталась ничего утаить. Но теперь все кончено. Мой организм не готов больше это терпеть.

Лгунья, подумала я. Ты заменила одну зависимость на другую, вот и все.

Все мы когда-нибудь жалеем о том, чего еще не совершили, но что абсолютно неизбежно. Так почему бы не сделать этого прямо сейчас, думала я, идя впереди Бьёрна вверх по лестнице к квартире на Оскарс-гате через десять дней после встречи в венском кафе.

Официальным поводом нашего похода было желание Бьёрна воочию убедиться, что буквально все в квартире было таким же, как в тот вечер тридцать лет назад, – та же мебель, та же оранжевая, по моде семидесятых годов, кухня, те же картины на стенах.

– И желтый диван на месте?

– Да, и он тоже.

– И коричневая стиральная машина, обшитая под дерево, как было популярно в семидесятых?

Мы снова сидели в кафе «Каффебреннериет», снова был понедельник.

– Да-да. И все эти годы она работает как часы. Вся квартира – настоящее святилище 1975 года.

– Не верю ни единому твоему слову.

– Но это правда! Когда мы заехали в квартиру, мать пошла в самый дорогой мебельный магазин в Осло и, по мере того как появлялись деньги, потихоньку покупала один предмет мебели за другим. Так же она поступила и со стиральной машиной и всем остальным: она всегда выбирала все самое дорогое и надежное, чтобы ей больше никогда не пришлось заменять эти вещи на новые, поэтому все в квартире – лампы, ковры, стулья, тарелки – все в полной целости и сохранности, как в далеком 1975 году.

Бьёрн засмеялся.

– Все равно не верю. А пианино?

– Ну, разумеется. Стоит на своем месте.

– Такое же расстроенное?

– Ага. Хочешь сходить туда и убедиться сам? – спросила я. Дело было сделано.

Поднимаясь по лестнице, я разглядывала старый растрескавшийся кафель начала прошлого века, вдыхала знакомый влажный запах, исходящий от каменных стен, который пронизывает лестничные пролеты всех старых домов в районе Фрогнер. Я слышала, как позади меня тяжело дышит Бьёрн, и сама тяжело дышала, а когда мы оказались на лестничной площадке у окна с цветными свинцовыми стеклами, я вспомнила, как я всякий раз останавливалась здесь, чтобы выглянуть во двор, который казался то красным, то зеленым, то синим, в зависимости от того, через какой квадратик я смотрела, и я спросила себя, сколько же лет мне было, когда я перестала останавливаться здесь. Я погрузилась в воспоминания, чтобы спрятаться от очевидной мысли о том, что еще не поздно, еще можно повернуть назад, – и продолжила путь вверх по лестнице, по которой я поднималась бесчисленное количество раз. Это было несложно – сложным было бы как раз развернуться и пойти назад. Теперь я желала лишь одного: чтобы все это продолжалось, ведь я только что нашла что-то блестящее и сияющее, озаряющее все вокруг золотым светом.

– Господи, – произнес Бьёрн, когда я отперла дверь и мы вошли в квартиру. – Здесь пахнет точно так же, как тогда.

Я повернулась, чтобы повесить куртку на вешалку, но, прежде чем я успела сделать это, он обвил меня руками. Я стояла не шелохнувшись, ощущая его позади себя, его дыхание у меня над ухом.

– Ты пахнешь точно так же, как прежде, – сказал он и, откинув мои волосы, поцеловал меня в шею. – Помню, тебе это очень нравилось, – сказал он тихо.

– Да, – ответила я и наклонила голову, чтобы ему было удобнее. Я закрыла глаза и замерла. По всей голове побежали мурашки. Почему я никогда не говорила Акселю, что мне нравится, когда меня целуют в шею, что я просто с ума схожу от этого? И почему он сам этого не обнаружил? Почему все должна была делать я? Но вскоре я выбросила Акселя из мыслей. Я тянула шею и извивалась, как кошка.

Через мгновение Бьёрн повернул меня к себе.

– Ты хочешь сделать это прямо здесь?

– Нет, – сказал я и засунула руку ему под рубашку. – Вовсе нет. А ты?

Бьёрн сглотнул.

– Нет. Конечно, нет.

– Мы должны прекратить это сейчас же.

– Да, должны.

– Ты что, действительно живешь здесь совсем одна? – спросил меня Бьёрн, когда мы впервые оказались у меня дома тридцать лет назад. В то время мать работала в Директорате по оказанию помощи развивающимся странам и уже не первый год моталась по командировкам. Мои друзья давно покинули родительские гнезда, и они смеялись надо мной, потому что я все еще жила с матерью. Но, с моей точки зрения, это мать жила со мной: она периодически появлялась между своими длительными заграничными поездками, я же заправляла домом. Мы жили, как старосветская супружеская чета: мать, словно муж, выдавала мне, жене, деньги на хозяйство.

Одной весенней ночью, в первый год наших отношений, Бьёрн и я пролезли через дыру в заборе на территорию бассейна под открытым небом «Фрогнербадет». С собой у нас были бутылка красного вина и два бокала. Мы затащили одну из лавок прямо в бассейн и начали распивать вино, стоя на ней и стараясь не свалиться в воду. «Ты сумасшедшая, – смеялся Бьёрн. – Я никогда не встречал таких, как ты».

Когда я приезжала к нему в гости на остров Кракерёй [16], он, бывало, начинал передразнивать мой акцент, словно хотел заверить своих родителей, братьев и сестер, что, хотя он и связался с девушкой из Осло, он не потерял своей рассудительности. Но, несмотря на то что он критиковал мою речь, он все же брал меня с собой ко всем друзьям в округе, а когда мы были вместе с этими друзьями, я заранее знала: что бы я ни сделала и ни сказала, все это непременно станет поводом для шуток и издевок, стоит мне исчезнуть из виду. Порой они даже не удосуживались дождаться, пока мы уйдем. Однажды, когда мы перебирались с одной вечеринки на другую, мы проходили мимо открытого окна кухни, выходя с которой я только что попрощалась с оставшимися гостями, и я услышала, как они передразнивают меня и гогочут: «Спасибааа заа гааастеприимствааа! Дааа встречи!»

Все это было обоюдно. Когда я брала Бьёрна с собой на вечеринку у моих друзей в Осло, меня тут же начинали раздражать его диалект, юмор, манеры – так же, как его раздражал тот факт, что я из Осло и учусь на врача, из-за чего непомерно задаюсь. В то же время он гордился мной и с удовольствием демонстрировал меня всему острову, находящемуся всего в двух часах езды от Осло, и тем не менее в другой вселенной: там окна украшали кружевными занавесками и растениями в горшках, а к воскресному обеду запекали в духовке мясо. Большинство друзей Бьёрна на Кракерёе были женаты, а у некоторых даже были дети, хотя нам всем было едва за двадцать. Бьёрн был единственным, кто поступил в университет, остальные же, окончив техникум, стали ремесленниками и благодаря своей работе на полную ставку уже обзавелись большими домами с саунами, джакузи и баром в подвале. Свое жилище эти мужчины строили собственными руками, а их жены сидели дома или работали воспитателями в детском саду или парикмахерами. На вечеринках женщины собирались на кухне, а мужчины – в гостиной. Меня не покидало ощущение, что я среди детей, которые играют во взрослых, или в гостях у чьих-то бабушек и дедушек, или же в какой-нибудь дальней стране.

Одна подруга сказала мне после первого знакомства с Бьёрном: «Он очень симпатичный и милый, но подходит ли он тебе?» Ее слова не давали мне покоя, и всякий раз, когда Бьёрн приезжал в Осло и открывал рот в присутствии моих друзей, мне хотелось провалиться. И стыдилась я вовсе не того, что он был родом с Кракерёя или что никто в его семье не имел высшего образования – да, мне бывало стыдно за него так же, как и ему порой за меня, – я стыдилась того, что он пытался скрыть этот факт, играя роль и неверно произнося иностранные слова, значения которых не понимал. «Прекрати, наконец, этот цирк! – кричала я каждый раз, когда мы ссорились, придя домой после очередной вечеринки, а это происходило исключительно в Осло и никогда на Кракерёйе, поскольку там он вел себя абсолютно нормально, ведь он чувствовал себя в безопасности. – Веди себя так же, как со мной наедине, как на Кракерёе. Расслабься и не строй из себя ничего!»

На протяжении всех лет совместной жизни с Акселем я постоянно убеждала себя, что раз у него так много достоинств, то я могу спокойно смириться с недостатками. Когда мы с Акселем впервые переспали, я пролежала всю ночь, думая о том, что всегда приходится выбирать. Кому боб, кому кожура, как говорила мать. Ну да, с Акселем секс не такой яркий, как с Бьёрном, да вообще все с ним не такое яркое. Однако после целого года истерик и драм с Бьёрном – я никогда не знала, чем закончится поход на очередную вечеринку к моим друзьям – будет ли он снова биться в истерике и орать на меня на лестничной площадке, – после всего этого расслабленное отношение к жизни и чувство юмора у Акселя казались нормальными и естественными. Я снова была в своей тарелке. Акселя я могла брать с собой всюду и не стесняться. Брат и сестры Акселя не таращились на меня как на диковину и не хихикали над моими словами, как это делали браться и сестры Бьёрна, когда я приезжала в гости к его родителям на Кракерёй. И никто не передразнивал меня на вечеринках.

Вместе с Акселем, который вырос в районе Грефсен и окончил школу при Кафедральном соборе Осло, я могла расслабиться и не отвешивать презрительных комментариев о столичной жизни, чего от меня обыкновенно ожидали на Кракерёе и во Фредрикстаде, поскольку тамошние жители были твердо убеждены, что Осло – полнейшая дыра. Их уверенность в этом была настолько непоколебима, что они считали, что даже человек, выросший, как я, в Осло, обязан разделять их мнение. Интересно, как бы они отреагировали, если бы я заявила, что дырой были как раз Кракерёй и Фредрикстад. И все же я приняла эту предпосылку как верную: Осло – дыра, а Фредрикстад и, в особенности, Кракерёй – единственное место на свете, где можно жить.

9

О чем я думала, когда мы лежали в моей девичьей комнате в квартире на Оскарс-гате тридцать лет спустя? Ни о чем. Но когда Бьёрн пошел на кухню, сварил кофе и принес его в постель, я подумала: смотри, он варит кофе по собственной инициативе, чего Аксель не делает никогда. Он держит меня за руку, чего Аксель не делает никогда.

Наши тела узнали друг друга, словно мы не расставались. Лежать обнаженной рядом с Бьёрном было так же, как тридцать лет назад. Его открытое лицо, словно он не задумывался о том, как выглядит со стороны, непосредственность и серьезность, с которой он делал все, за что ни брался, тот факт, что он смотрел мне в глаза во время секса, – все это тридцать лет назад вызывало во мне желание спрятаться, выключить свет, задернуть шторы и засмеяться. Теперь я лежала в залитой светом комнате, на той самой кровати, и ума не могла приложить, как я могла добровольно отказаться от всего этого.

– Я для тебя всего лишь сон, иллюзия, – сказала я. – Ты не знаешь меня, я не знаю тебя. Мы начинаем стареть, а людям в нашем возрасте свойственно искать отношений со своими бывшими возлюбленными, с кем-то, кто знал их в молодости.

– Возможно, – ответил Бьёрн. Он лежал, закинув одну руку за голову, а второй придерживал стоящую на груди чашку кофе. – Но ты совсем не изменилась. Словно годы прошли мимо тебя. Ты будишь во мне абсолютно те же чувства, что и раньше. Как будто все прожитое мной было лишь запасным путем, а теперь я вернулся в свою колею.

– Но ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет, правда? Я не могу так поступить с Акселем. Так нельзя. Не представляю, как я могу даже заикнуться дома о том, чем тут занимаюсь. У нас есть дом в Гренде, у вас – огромный каменный особняк во Фредрикстаде, вы не сможете его сохранить, ни один из вас не потянет его в одиночку. Вот мы лежим здесь и ставим на карту недвижимое имущество общей стоимостью более двадцати миллионов крон.

– Деньги ничего не значат.

– Так не может продолжаться.

– Но ведь продолжается. Мы же лежим здесь.

– Да, но так не может продолжаться. Ты хочешь разрушить всю свою жизнь? Теперь, когда мы уже стареем? А Линда? Представь, какой ад она тебе устроит. А дети, внуки, друзья. Клуб гурманов. Через неделю ты как миленький побежишь к Линде, в свою прежнюю жизнь, и, оглядываясь, вы будете смотреть на все это как на пережитый кризис.

Я лежала на боку и рассматривала его профиль: крупный нос, покрытая волосами грудь, которая вздымалась и опускалась. Спустя какое-то время он произнес:

– Я совершенно точно не сделаю этого.

Бьёрн отставил чашку на прикроватный столик и повернулся ко мне:

– Когда я живу своей жизнью во Фредрикстаде и думаю о тебе… Одно твое имя умиротворяет меня, дает мне опору. Элин, думаю я, и все вокруг успокаивается. Я просто знаю, что ты есть.

– Но я даже не могу вообразить, как начать разговор об этом с Акселем, – сказала я. – Я просто не могу себе этого представить. У нас с Акселем все в порядке.

– Почему же ты тогда лежишь сейчас рядом со мной?

– А как насчет Линды?

– Все эти годы я гадал, что случится, если я вдруг уйду. Беспокоило бы ее что-нибудь, кроме денег, содержания дома и прочих бытовых вопросов.

Бьёрн положил руку мне на бедро, и тепло от его ладони разлилось до самых пальцев ног.

– Она невыносимая зануда, – продолжал Бьёрн, – ее интересует то, что мне совершенно безразлично. Деньги, красивая одежда, дорогие рестораны, одним словом, фасад. Она никогда не смеется от души, животом, как ты. Когда она смеется, то выходит просто «ха-ха-ха», контролируемое, рафинированное, в унисон окружающим. Когда мы просто смотрим телевизор вдвоем, она почти никогда не смеется. Когда мы наедине друг с другом, она ведет себя так, будто я – пустое место. Но стоит мне допустить какую-нибудь оплошность, например, положить голубой мешок в тот отсек мусорного контейнера, где положено быть зеленому, как она мигом превращается в монстра. Иногда я даже плачу. Не оттого, что боюсь ее, а оттого, что мне грустно, что мы живем так. Я не плачу у нее на виду, это только еще больше разъярит ее, – я спускаюсь в тренажерный зал, сажусь напротив этой смехотворной махины, которую мы купили в магазине на диване еще в девяностых. А когда снова поднимаюсь наверх, она думает, что лицо у меня красное от того, что я занимался на тренажере. Тогда она добреет, но лишь до тех пор, пока не заметит, что садовый шланг не скручен или подушки для садовой мебели остались лежать на улице.

– Рассказывай дальше.

Бьёрн поднялся и сел на кровати.

– Когда мы в машине, я еду либо слишком быстро, либо слишком медленно, или не вовремя включаю поворотник, или торможу слишком резко, или не замечаю велосипедистов.

– Почему же она сама не сядет за руль?

– У нее что-то с глазами, плохо видит то ли в темноте, то ли на расстоянии, не помню. Она не водит машину уже много лет. За рулем всегда я.

– У нас тоже всегда водит Аксель. Даже не знаю почему. Просто так получилось.

– Наверное, дело в том, что мы, мужчины, ладим с машинами.

«Мы, мужчины» – такого от Акселя не услышишь. «Я очень тактильный человек» – такого Аксель бы тоже никогда не сказал. «Мы, мужчины», «вы, женщины» – так ни Аксель, ни любой другой житель Гренды никогда бы не выразился.

– Заботы, – ответил Бьёрн на мой вопрос, чего ему больше всего не хватает в Линде. – То, что мы больше не занимаемся сексом, это одно. Но больше всего мне не хватает дружелюбия, улыбки, банального признания. Хочется, чтобы иногда просто погладили по голове.

Бьёрн признался, что в магазине он всегда идет к той кассе, за которой сидит улыбчивая женщина. Она всего лишь вежливо улыбается, машинально здороваясь и спрашивая, нужен ли пакет или чек, но Бьёрну всегда кажется, что за этими дежурными словами скрываются искренняя доброта и забота.

– Вам, женщинам, не мешало бы помнить, что мы, мужчины, – довольно примитивные существа.

Я поднялась и села на кровати.