Фантазии

Сказанное станет особенно наглядным, если посмотрим на одного человека. Косматый привратник тоже стоял в коридоре среди ученых. Это был мужик, повидавший достаточно дикости, насилия и хамства. Он смотрел на погром без трепета, с чисто практическим расчетом: вмешаюсь — побьют, а оно того не стоит. Но тут в кабинете появился Николас с саквояжем в руке, и взгляд привратника переменился. Мебель и драпировка — дело наживное, а вот прибора будет жаль. Так что он подошел к профессору и сказал спокойно:

— Дайте поклажу, я вынесу.

Это была здравая мысль. Но спокойствие слов отрезвило профессора, и он придумал идею получше. В три шага очутился у окна, распахнул стекло и выставил руку с саквояжем:

— Прочь отсюда, или брошу.

— Кому хуже, осел? — ухмыльнулся Рука Додж. — Свое ж добро ломаешь.

— Твой господин хочет этот прибор. Я разобью. Нового не сделаю. Адриан ничего не получит.

Теперь Додж и Бэкфилд приняли угрозу всерьез.

— Профессор, ты полегче-то, — сказал полковник. — Пойми, что и твоя жизнь после порчи прибора сильно убавит в цене.

— Пошли вон, — повторил Николас.

— Отдай чертежи — уйдем. Сам понимаешь: мы все знаем. Ты служишь Минерве, скользкий хрыч. Тиснул статейку, чтобы она прочла. Но первым прочел Адриан и захотел чертежи. Вот ты и послал привратника за полицией, а сам их спрятал, пока был один. Отдай поздорову, а иначе…

Пока Бэкфилд говорил, внимание Николаса сфокусировалось на нем. Рука Додж увидел свой шанс и резко бросился к профессору, дабы схватить саквояж. Но привратник прытко подставил ногу, и Додж растянулся во весь рост. В сторону отлетела фомка. Один из студентов подобрал этот грубый инструмент, взвесил на ладони — и тут осознал верный способ общения с дикарями.

— Бей их, братцы!

С криком студент метнул фомку в ближайшего гада. Другие гады подняли дубинки и атаковали. Привратник, увернувшись от удара, сшиб одного из них. А студенты хлынули в лабораторию и вступили в драку. Оружие валялось прямо под ногами: раскиданный инструмент, штативы, детали, обломки мебели. Все это обрушилось на головы негодяев. Стыд за недавнюю трусость придал студентам сил. Молодчики Доджа успели нанести несколько ударов, но потом их обошли со всех сторон и принялись колошматить.

— Бей подлецов, братцы! Получайте, негодяи!

Дама из числа преподавателей завизжала:

— Прекратите, нельзя же так!

Ответила продавщица булок:

— Так и надо! Чтоб неповадно было!

Молодчиков разукрасили по первому классу. Наставили столько синяков, что мать родная не узнает, потом опрокинули на пол и добавили ногами по ребрам. Пора было окончить бой и удалить врага из кабинета.

— Братцы, окно… — как бы невзначай сказал привратник.

— Э, нет, нельзя! Скоты безрогие!.. — завопил Додж.

Его раскачали за руки и ноги и вышвырнули в проем. Потом остальных, одного за другим. Молодчики образовали стенающую кучу под окном лаборатории. Студенты издали триумфальный клич:

— Так их! Во славу науке!

Но полковник Бэкфилд еще оставался в кабинете. Все время драки он простоял в углу, отгородившись шпагой. К нему не приближались, но и он не смел прорываться с боем. Теперь студенты и преподаватели окружили его стеной. Стало тихо.

— Вашу шпагу, полковник, — произнес старший из профессоров.

— Я требую прохода.

— Сдайте оружие и идите.

— Именем Короны приказываю расступиться!

— Вы не можете приказывать. Университет не подчиняется никому, кроме ее величества. Шпагу!

Бэкфилд угрожающе поднял острие, но никто даже не пошевелился. Десятки свирепых взглядов сверлили его. Бэкфилд выдержал с полминуты. Пожалуй, это долгое время в такой ситуации. Потом он дрогнул и швырнул шпагу на пол. Один из студентов положил ее наискось и ударом ноги сломал, а рукоять швырнул в окно. Люди расступились, Бэкфилд прошел между ними, втянув голову в плечи.

Еще долго студенты гомонили, празднуя победу. Поздравляли друг друга, соболезновали Николасу, высмеивали поверженных врагов, обдумывали коллективное письмо владычице. Элис никак не проявила себя в драке, но все равно стала героиней и была осыпана комплиментами, а кто-то даже признался ей в любви. Затем студенты водрузили обломок шпаги на стену в качестве символа победы, спели бравый гимн факультета физики, и лишь тогда были разогнаны по аудиториям. Элис тоже ушла, поскольку начиналась лекция по ее любимейшему предмету — философии мироздания. Она поклялась, что после занятий вернется наводить порядок.

В оскверненной лаборатории остался лишь Николас — и привратник. Бородач сказал:

— Да я, пожалуй, это… Пора мне. Дверь-то сама за собой не присмотрит.

— Постойте…

Профессор хотел поблагодарить его, но запнулся о незнание имени. Обругал себя: какое высокомерие! Честный привратник уже несколько месяцев открывает дверь для Николаса, помогает с багажом — а ученый так и не удосужился познакомиться.

— Простите меня, бога ради. Как вас зовут?

— Эжен.

— Красивое имя.

— Это да. У меня еще прозвище есть, очень забавное… — Мужик хихикнул в усы. — Но оно не для ученых кругов. Зовите просто Эженом.

— Я вам очень благодарен, Эжен. Возьмите, пожалуйста.

Профессор дал ему банкноту из пачки.

— Ого!.. Ну, это… Мне неловко. Лучше не того, помельче бы…

— Прекратите спорить. Вы спасли мою научную работу, она для меня гораздо дороже этой бумажки.

Туту привратника блеснули глаза.

— А позволите, ваша милость, задать вопрос? Может, оно дерзко, но больно уж любопытно.

— Спрашивайте, конечно.

— Что было в том украденном блокноте?

— Чертежи этого устройства, — профессор поднял саквояж.

— Ну да, это я догадался, но что за прибор-то?

Николас Олли колебался недолго. Вернул на место один из опрокинутых столов, собрал прибор и произвел показ — в третий раз за последние два дня. Эта демонстрация оказалась единственной, что доставила ему удовольствие.

От звуков голоса Эжен пришел в бесхитростный восторг.

— А можно снова поставить?.. А еще разок?.. Простите, ваша милость, а можно в самый последний?..

Голос Эжена был низким и размеренным, прибор воспроизводил его, почти не срываясь на визг.

— Это чудо, ваша милость. Взаправдешнее чудо. Я-то поколесил по свету, несколько чудес видал. Ваше — ничуть не хуже любого из них!

— Благодарю вас, — ответил Николас растрогано.

— Знаете, ваша милость, у меня дочурка в пансионе. То бишь, приемная дочурка. Вижу ее редко, скучаю… Как бы славно было, если б такие приборы появились везде. Я бы мог записать ей пару слов и отправить. А в ответ она мне своим голоском…

Эжен шмыгнул носом:

— Пойду лучше, пока совсем не расквасился. Дверь-то открыта, заходи кто хочешь…

И, шагнув в коридор, он чуть не налетел на женщину. Белая сутана и медальон в виде пера не оставляли сомнений: факультет посетила монахиня Светлой Агаты, причем не самого низкого ранга. Правда, она держала на сгибе локтя мокрую шубу, что портило величественный вид.

— Профессор Николас Олли?.. — уточнила монашка.

— Да, святая мать.

— Ради всех богов, что здесь произошло?

Она испуганным взглядом обшарила лабораторию. Профессор развел руками:

— Пути науки извилисты и полны угроз.

— Какой-то эксперимент прошел неудачно?..

— Смотря что считать экспериментом. Если ставить целью познание человеческих душ, то опыт был весьма информативен.

— Надеюсь, вы не пострадали?

— Моя вера в людей была жестоко изувечена, но тут же исцелена… Святая мать, чем могу служить?

— Я аббатиса Изабелла, пришла к вам по поручению высшей матери Алисии. Ее светлость заинтересовалась вашим изобретением и просит произвести показ для представителей Церкви.

— Завтра утром, я полагаю? Или прямо сегодня вечером?

— Это было бы вполне…

И тут профессор Олли испытал сильное желание отказать ей. Нужно было именно так поступить позавчера, и вчера тоже — отказать. Адриана, Мориса с дочкой, всех вельмож — отложить на май. Пускай сидят и ждут момента, когда прибор будет окончен!

— Из наблюдаемой вами картины, святая мать, легко сделать вывод, что я занят. Для начала мне нужно повторить первое деяние богов и сотворить из хаоса порядок. Убрать разгром и провести несколько дней в полной тишине, чтобы вернуть минимальный контроль над собственными мыслями. Затем наверстать долги по лекциям, коих накопилось четырнадцать часов. Потом перечесть свои бумаги и хотя бы отдаленно вспомнить, чем я занимался. Только после этого — если больше ничего не приключится — я смогу что-нибудь кому-нибудь показать.

Аббатиса подняла руки жестом смирения:

— Конечно, профессор. Я не хотела торопить. Назначьте удобную вам дату…

— А также, изволите видеть, наш факультет наилучшим образом подходит для демонстрации. Кто желает увидеть мой прибор, пускай приедет сюда в назначенное мною время.

— Да, профессор, именно так и предполагалось. Мы не желаем вас обременить…

— Вы ничуть меня не обремените, если приедете на показ. В то время, которое я сообщу позже.

— Благодарю вас. Пришлите записку в здание капитула для аббатисы Изабеллы. Буду ждать.

Монашка удалилась, Эжен поглядел вслед и улыбнулся в усы:

— Ух вы ее!

Взмахом кулака он показал, как именно «ух».

— Слишком жестко?.. — смутился профессор.

— Да не, в самый раз. Я пойду, ваша милость. А то дверь же, заходят всякие…

* * *

Есть сословие, коему по роду службы полагается питать надежду. Конечно, речь о духовенстве. В виду близости его к богам предполагается, что последние сами разрешат все проблемы, стоящие перед служителями. Более того, если священник слишком погружен в мирские дела, слишком деловит или практичен — это почитается простым людом за порок. Какой он божий слуга, коли так суетится? Хороший церковник спокоен и безмятежен, а его дела решаются сами собой.

Но так может думать лишь тот, кто мало знаком с духовенством. А посвященный человек знает, как много проблем встало перед обеими Церквями в начале сего года. И боги, увы, даже не подумали чем-нибудь помочь своим слугам. Наоборот: именно боги-то и вызвали те беды, разгребать которые пришлось смертным.

Для начала, обе ветви Церкви лишились головы. Архиматерь Эллина выжила из ума, ее правая рука Корделия была убита Гной-гантой, а приарх Галлард погиб буквально через неделю. Ситуация осложнилась тем, что оба расстались с жизнью, сражаясь за противоположные цели. Корделия билась против Гной-ганты, Галлард дружил с ним и величал Праотцом. Какой из этого вывод? Боги все-таки за Ориджинов или за Кукловода? Паства желала знать, священники не имели однозначного ответа.

Затем стало хуже. Епископ Амессин, предводитель Боевого братства, повел монахов на Первую Зиму и лично благословил стрелков с Перстами. То есть, нарушил табу Праотца Вильгельма и попытался переписать святой закон. Монахи были разбиты, большинство ханидов погибло, что напоминало праведное возмездие. Другие епископы ветви Праотцов, по горло сытые доминированием вильгельминцев, обвинили Амессина в ереси. Но тот справедливо заметил, что на стороне Ориджинов также бились два носителя Перстов, один из коих, ни много ни мало, — Северная Принцесса. Сам-то Амессин Перста в руки не брал, так что выходил он более святым, нежели Ориджины. А доблесть и отвагу вильгельминцев признали даже северяне… Ну, и как тут разберешься — на чьей же стороне божья истина?

Еще был некий малоизвестный юнец, который дерзко называл себя богом — и ряд уважаемых людей почему-то ему верили. Затем, Гной-ганта — не то дух степи, не то чудище из шаванских легенд. И, конечно, Избранный — этот белолицый тип, который слетал на Звезду, поболтал с Ульяной и вернулся живехоньким. По общему итогу, возникло штук пять версий того, чья правда правдивее, и кто кому отныне должен поклоняться. Каждая из ветвей Церкви распалась на фракции, между коими вспыхнули конфликты и политического, и религиозного свойства.

Вильгельминцы Амессина и примкнувшие к ним ордена упорно стояли за святость Галларда и Пауля. Их позицию пошатнула бесславная гибель обоих святых, но Амессин отстреливался выпадами в адрес порочной Ионы и прославлял мученичество Галларда.

Максимианцы и эвриановцы во главе со Вторым из Пяти нарекли богом этого странного паренька, а святым делом объявили то, чем занят Адриан. Им сильно вредило логическое противоречие: ведь Нави помогал не Адриану, а Минерве, Адриан же преследовал их обоих.

Могучий культ Павшей, распространенный на северо-западе, обожествил и Пауля, и Нави: дескать, они оба — павшие боги. Некоторые закатники даже молились на Рихарда Ориджина — а что, он тоже был великим перстоносцем, павшим в бою.

А вот шаваны живо отреклись от Гной-ганты: раз погиб, то не так был велик, как казалось. Они могли бы сплотиться вокруг Избранного, но тот пропал без следа, и шаваны рассыпались в бесчисленные стаи. Самая крупная примкнула к ганте Корту, который нарек себя — ни много, ни мало — воином Праматери Елены. Дескать, она долго жила с Духами Степи и дала обильное потомство, и все великие шаваны — Пауль, Моран, ганта Корт — происходят от нее.

Праматеринский капитул казался островком порядка в этом бурном океане. Монахини тоже путались в понимании событий, но, по крайней мере, они сделали верную ставку. Корделия сражалась на стороне Ориджина, а Эллина благоволила к нему — бывало, гладила по голове и называла Мурчиком. И Ориджин достиг триумфа — разумеется, как раз потому, что Праматери ему помогали. Верховные монашки наслаждались своею правотой ровно два месяца: от Сошествия до второго февраля. Стояла холодная ночь, служанка в покоях архиматери сильно вкрутила отопление. И дряхлая старушка Эллина не вынесла духоты. Дернулась во сне, перекатилась на бок, обняла маленькую подушечку, сказала ясно:

— Ну, здравствуй, котик… — и улетела на Звезду.

Верховные матери четыре дня истово молились за ее упокой. Но когда крышка саркофага закрылась над Эллиной, капитул погряз в склоках. Следовало избрать новую архиматерь, а как ее изберешь? Очевидно, что новая владычица Церкви должна стать знаменем святой истины… Но что теперь, тьма сожри, святая истина?! Вариантов истин насчиталось четырнадцать штук — на одну меньше, чем живых верховных матерей, и то лишь потому, что мать Орланду свалила легочная хворь.

А Праотеческая ветвь тем временем переживала такой же кризис, еще и отягченный поражением в войне. Святая Церковь стремительно тонула в хаосе, ее авторитет погибал.