Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости

Что касается ответной реакции президента Буша на 11 сентября, его так называемой «Войны с террором», которую сначала окрестили «Бесконечной справедливостью», а затем переименовали в «Несокрушимую свободу», то самые резкие комментарии и анализы, с которыми я сталкивался, были сделаны гражданами Соединенных Штатов. Обвинение в «антиамериканизме» тех, кто непреклонно выступает против Вашингтона, столь же недальновидно, как и политика, о которой идет речь. Есть бесчисленное множество антиамерикански настроенных граждан США, с которыми мы солидарны.

Есть также много граждан США, которые поддерживают эту политику, включая шестьдесят представителей интеллигенции, подписавших заявление, в котором определяется, что такое «справедливая» война и почему операция «Несокрушимая свобода» в Афганистане и продолжающаяся война с терроризмом оправданы.

Они морально оправдывают войну тем, что ее цель – защита невинных от зла. Они цитируют святого Августина. Они добавляют, что в такой войне необходимо, насколько это возможно, уважать неприкосновенность гражданского населения.

Если текст прочитать как простодушный (а он не был написан простодушными), он наводит на мысль о собрании эрудированных экспертов, имеющих доступ к большой библиотеке (и, возможно, в перерывах, к бассейну), у которых есть время и тишина для размышлений, для обсуждения сомнений и, наконец, для высказывания мнений и соглашения. Возможно, их встреча состоялась где-то в фантастическом шестизвездочном отеле (куда добраться можно только на вертолете), окруженном высокими стенами, с охраной. Никаких контактов между мыслителями и местным населением. Никаких случайных встреч. В результате то, что на самом деле происходило, и то, что происходит сегодня за стенами отеля, остается неизвестным. Изолированная туристическая этика класса люкс.

Вернемся к лету 1945 года. Шестьдесят шесть крупнейших городов Японии были сожжены напалмом. В Токио миллион мирных жителей остался без крова и сто тысяч человек погибло. По словам генерала Кёртиса Лемея, который отвечал за бомбовые удары, они были «поджарены, сварены и запечены до смерти». Сын и доверенное лицо президента Франклина Рузвельта заявил, что бомбардировки должны продолжаться «до тех пор, пока не уничтожим половину гражданского населения Японии». Восемнадцатого июля японский император телеграфировал президенту Трумэну, сменившему Рузвельта, и вновь просил мира. Сообщение было проигнорировано.

За несколько дней до бомбардировки Хиросимы вице-адмирал Рэдфорд хвастался, что «Япония в конечном итоге станет нацией без городов, кочевой нацией».

Бомба, взорвавшаяся в центре города, мгновенно унесла жизни ста тысяч человек, девяносто пять процентов из которых были мирными жителями. Еще сто тысяч человек медленно умерли от ожогов и воздействия радиации.

«Шестнадцать часов назад, – объявил президент Трумэн, – американский самолет сбросил бомбы на Хиросиму, крупную военную базу японской армии».

Месяц спустя в первом репортаже без цензуры бесстрашного австралийского журналиста Уилфреда Берчетта описывались катастрофические страдания, с которыми он столкнулся в полевой больнице Хиросимы.

Генерал Гроувз, который был военным директором «Манхэттенского проекта» по изготовлению бомбы, поспешно заверил конгрессменов, что радиация не причиняет «неоправданных страданий» и что «на самом деле это довольно приятный способ умереть».

В 1946 году Управление стратегических бомбардировок США пришло к выводу, что «Япония капитулировала бы, даже если атомные бомбы не были бы сброшены…»

* * *

Описывать последовательность событий столь кратко – значит чрезмерно упрощать. «Манхэттенский проект» был начат в 1942 году, когда Гитлер торжествовал победу и существовал риск того, что Германия может первой изготовить атомное оружие. Решение США сбросить две атомные бомбы на Японию, когда этого риска больше не существовало, необходимо рассматривать в свете зверств, совершенных японскими вооруженными силами по всей Юго-Восточной Азии, и внезапного нападения на Пёрл-Харбор в декабре 1941 года. Некоторые ученые и часть главнокомандующих, работавших над «Манхэттенским проектом», делали всё возможное, чтобы отсрочить судьбоносное решение Трумэна.

Однако, когда всё было сказано и сделано, безоговорочная капитуляция Японии 14 августа не может считаться долгожданной победой. В ее центре была лишь мука и ослепляющая слепота.

Давайте подумаем о страхе

(апрель 2003)

Если мы не добьемся успеха, то рискуем потерпеть неудачу.

Джордж Буш-младший

Багдад пал. Город взят войсками, несущими свободу. Его больницы переполнены обожженными и искалеченными гражданскими лицами, многие из них дети, и все они – жертвы ракет, снарядов и бомб, выпущенных освободителями. Статуи Саддама Хусейна опрокинуты. Тем временем в Пентагоне на пресс-конференции господин Рамсфельд предполагает, что следующей освобожденной страной может стать Сирия.

Сегодня утром пришло электронное письмо от друга-художника: «На сегодняшний мир трудно смотреть, тем более – думать о нем». Все мы узнаём себя в этом крике души. И всё же давайте подумаем.

Бывает, смотришь на знакомую гору, и она кажется неповторимой. Из-за определенного освещения, температуры, ветра, времени года. Вы могли бы прожить семь жизней и никогда больше не увидеть гору такой, какая она сейчас; ее облик так же характерен, как мимолетный взгляд за завтраком. Гора остается на одном и том же месте, и она почти вечна, но для тех, кто знаком с ней, она никогда не повторяется. У нее другая временная шкала.

Дни и ночи продолжающейся войны в Ираке отличаются друг от друга горестями, актами неповиновения, даже глупостями. Однако война остается войной, которую почти все в мире воспринимают как беспрецедентно циничную агрессию (из-за пропасти между декларируемыми принципами и реальными целями). Ее цель – захват контроля над одним из богатейших запасов нефти, испытание нового оружия безжалостного уничтожения, такого как электромагнитная бомба, бесплатно предложенного Пентагону производителями в надежде получить выгодные контракты в будущем. Но главным образом это демонстрация нынешнему фрагментированному, но глобальному миру, что такое доктрина «Шока и трепета»!

Можно сформулировать иначе. Главная цель войны, развязанной вопреки резолюциям ООН, – это демонстрация того, что, произойдет с любым лидером, нацией или сообществом, которые упорно отказываются соблюдать интересы США. Жизненная необходимость такой демонстрации обсуждалась еще до избрания Буша и до террористических атак 11 сентября 2001 года.

Термин «интересы США» может запутать. В виду имеются не интересы граждан США, а интересы разветвленных транснациональных корпораций, в которых доминирует американский капитал и которые находятся под защитой вооруженных сил США.

Рамсфельд, Чейни, Райс, Вулфовиц, Пёрл и компания после 11 сентября прекратили любые дебаты о законности и эффективности угрожающего развертывания власти. Они использовали страх, вызванный атакой на башни-близнецы, чтобы заручиться поддержкой СМИ и общественного мнения для нанесения превентивных ударов по той цели, которую назовут террористической. В результате мировой рынок превращается в звездно-полосатый, а получение прибыли остается единственным неотъемлемым правом.

«Терроризм – это война бедных, а война – это терроризм богатых», – недавно лаконично заметил драматург Питер Устинов.

Утверждение, что у Ирака есть оружие массового уничтожения, было оправданием вторжения. Но, возможно, никогда еще не было войны, где неравенство огневой мощи между воюющими сторонами было настолько велико. С одной стороны – круглосуточное спутниковое наблюдение, Б-52, ракеты «Томагавк», кассетные бомбы, снаряды с обедненным ураном и компьютеризированное оружие, которое настолько изощренно, что порождает теорию бесконтактной войны; с другой стороны – мешки с песком, пожилые мужчины, размахивающие пистолетами своей юности, федаины, одетые в рваные рубашки и кроссовки, вооруженные автоматами Калашникова. Бо́льшая часть вооруженных подразделений Республиканской гвардии была уничтожена бомбами в первую неделю. Сравнительный коэффициент потерь между иракскими войсками и силами Коалиции может оказаться, как и в операции «Буря в пустыне», 1000:1.

Багдад был взят в течение пяти дней, после того как сухопутным войскам был отдан приказ о наступлении. Обязательное в таком случае сбрасывание уродливых статуй диктатора происходило по одной схеме: у освобожденных граждан были только молотки, в то время как американские войска помогали танками и бульдозерами.

Скорость операции убедила только послушных журналистов в том, что вторжение, как и было обещано, стало освобождением. Было продемонстрировано право сильного! Тем временем багдадская беднота, обездоленная за время одиннадцатилетнего эмбарго, начала грабить пустующие общественные здания. Начался хаос.

* * *

Вернитесь к горе, которая предлагает другую временную шкалу, и понаблюдайте оттуда. Победители, с их исторически беспрецедентным превосходством в вооружении, победители, которые неизбежно должны были стать победителями, оказались напуганными. Не только морские пехотинцы в противогазах, отправленные в проблемную страну и переживающие настоящие бури в пустыне, но и люди в Пентагоне, и лидеры Коалиции, появляющиеся на телевидении или совещающиеся конспиративно.

Говорили, что ошибки, допущенные на ранних этапах войны, – солдаты гибли от своей же огневой поддержки, гражданских разрывало на куски в операциях под названием «уничтожение транспортного средства» – были вызваны нервозностью.

Любой из нас боится. Однако лидеры Нового мирового порядка, по-видимому, женаты на страхе, а их подчиненным командирам и сержантам такой страх внушается по мере продвижения по служебной лестнице.

Каковы принципы этого брака? Днем и ночью партнеры говорят себе и своим подчиненным правильные полуправды, надеясь превратить мир из того, что он есть, в нечто, чем он не является! Чтобы создать ложь, требуется шесть полуправд. В результате они теряют связь с реальностью, продолжая при этом иметь власть. Им постоянно приходится амортизировать удары ускорением. Решительность становится их средством предотвращения вопросов.

Несмотря на то, что они женаты на страхе, они не могут примириться со смертью. Страх не впускает смерть, и поэтому мертвые покидают их. Они одиноки на этой планете – в отличие от остального мира. И учитывая всю власть, которой они обладают, прежде всего военную, они опасны. Ужасающе опасны. Это причина, по которой они не выживут.

На двадцать третий день войны хаос усилился в геометрической прогрессии. Режим свергнут. Саддама Хусейна найти не удается. Воздушные бомбардировки продолжают сеять хаос везде, где генерал Томми Фрэнкс считает нужным. А в Багдаде и других освобожденных городах разграблены не только министерства, но и магазины, дома, гостиницы и даже больницы, в которых всё больше и больше искалеченных и умирающих. Некоторые врачи в Багдаде берутся за оружие, пытаясь защитить больницы. Тем временем силы, освободившие город, стоят в стороне, ошеломленные, нервничающие, ничего не предпринимающие.

Сценарий ликования от свержения статуй Саддама Хусейна был тщательно подготовлен в Пентагоне и содержал полуправду. Но то, что будет происходить в городах, он не предвидел. Господин госсекретарь Рамсфельд назвал хаос просто «неаккуратностью».

Когда одна тирания свергается не людьми, а другой тиранией, результатом становится хаос, потому что людям кажется, что общественный порядок полностью разрушен и импульс выживания берет верх. Начинается мародерство. Всё просто и ужасно. Однако тираны ничего не знают о том, как ведут себя люди в экстремальных ситуациях. Страх мешает им; они одни на этой планете; даже мертвые покинули их.

Камни

(июнь 2003)

Экбаль Ахмад[10] был, как мне кажется, человеком, который видел жизнь целиком. Он был хитер, сообразителен, не тратил времени на дураков, любил готовить и был полной противоположностью оппортунисту – тому, кто дробит жизнь на мелкие осколки. Однажды я написал рассказ о его детстве в Бихаре в эпоху разделения Индии и Пакистана. Это была печатная версия того, что он как-то ночью поведал мне в одном амстердамском баре. Прочитав мой рассказ, он попросил изменить его имя, что я и сделал. Рассказ был о том, что́ заставило его в возрасте семнадцати лет решиться стать революционером. Теперь он мертв, и я возвращаю ему имя.

Испытав влияние Франца Фанона и в особенности его книги Проклятьем заклейменный, он принял активное участие в нескольких освободительных движениях, включая борьбу палестинцев. Я помню, как он рассказывал мне о Дженине. В конце жизни Экбаль основал университет свободной мысли в Пакистане, названный в честь великого философа рубежа XIV–XV веков Ибн Хальдуна, предвосхитившего появление такой дисциплины, как социология.

Экбаль очень рано понял, что жизнь неминуемо ведет к разделению. Эту истину люди осознали прежде, чем категория трагического была отброшена, как мусор. Но Экбаль знал и принимал трагическое в жизни. Поэтому он тратил много своей неуемной энергии на налаживание связей – дружеских отношений, политической солидарности, военной преданности, совместного сочинительства, гостеприимства, – связей, которые имели шанс сохраниться после неизбежного разделения. Я до сих пор вспоминаю кушанья, которые он готовил.

И я никак не ожидал встретить Экбаля в Рамалле. Как ни странно, в первой же книге, которую я взял в руки и открыл, была его фотография на третьей странице. Нет, я не искал его. Но он всё же был где-то рядом со мной, когда я решил поехать в этот город, и он оставил мне сообщение, которое я прочел, подобно СМС, на крошечном экране моего воображения.

Смотри на камни! – гласило оно.

Хорошо, – ответил я по-своему, – камни.

Некоторые деревья, в особенности шелковица и мушмула, всё еще могут рассказать историю, как давным-давно, в другой жизни, до Накбы, Рамалла была городом отдыха и праздности для богатых; местом, куда можно было сбежать из близлежащего Иерусалима во время жаркого лета, курортом. Накба означает катастрофу 1948 года, когда тысячи палестинцев были убиты, а семьсот тысяч были вынуждены покинуть свою страну.

Задолго до этого в садах Рамаллы молодожены сажали розы, гадая, как сложится их супружеская жизнь. Пойменная почва хорошо подходила розам.

Сегодня нет ни одной стены в центре Рамаллы, ныне столицы Палестинской автономии, которая не была бы увешана фотографиями погибших, сделанными, когда они были еще живы, а теперь распечатанными в виде небольших плакатов. Погибшие – это мученики Второй палестинской интифады, начавшейся в сентябре 2000 года. Мучениками стали те, кто был убит израильской армией и поселенцами, а также те, кто решил пожертвовать собой в самоубийственных контратаках. Их лица преобразуют хаотичную застройку в нечто сокровенное, вроде папки с личными письмами и фотографиями. У этой папки есть отделение для магнитного удостоверения личности, выпущенного израильскими спецслужбами, без которого ни один палестинец не может проехать и пары километров, и другое отделение – для вечности. Вокруг плакатов стены испещрены следами от пуль и осколков.

Тут фотография пожилой женщины, которая могла быть бабушкой в нескольких папках. Вот мальчики, только ставшие подростками, много отцов. Слушая истории о том, как они встретили свою смерть, вы вспоминаете, что такое бедность. Бедность постоянно толкает на самый трудный выбор, который почти ни к чему не приводит. Бедность – это жизнь с этим почти.

Большинство мальчиков, чьи лица можно увидеть на стенах, родились в лагерях беженцев, столь же бедных, как трущобы. Они рано оставили школу, чтобы зарабатывать деньги для своих семей или помогать отцам в их работе, если таковые у них были. Некоторые мечтали стать первоклассными игроками в футбол. Многие мастерили катапульты из дерева, веревок и крученой кожи, чтобы бросать камни в армию оккупантов.

Любая попытка сравнить оружие сторон этого конфликта возвращает нас к вопросу о том, что значит бедность. У одних вертолеты «Апач» и «Кобра», истребители F-16, танки «Абрамс», вооруженные внедорожники «Хамви», электронные системы наблюдения, слезоточивый газ; у других – катапульты, рогатки, неумело используемые мобильные телефоны, калашниковы и взрывчатка, в основном самодельная. Чудовищность этого контраста открывает мне между этими пораженными горем стенами нечто такое, чему я не могу дать имени. Если бы я был израильским солдатом, то, несмотря на всё мое вооружение, это нечто меня бы пугало. Возможно, именно об этом сказал поэт Мурид Баргути: «Живые стареют, но мученики становятся только моложе».

Три истории от стен.

Хусни Аль-Найхар, 14 лет. Помощник своего отца-сварщика. Был застрелен в голову, когда бросал камни в противника. На фотографии он спокойно и решительно смотрит куда-то перед собой.

Абдельхамид Харти, 34 года. Художник и писатель. В юности учился на медбрата. Записался добровольцем в подразделение неотложной медицинской помощи, чтобы спасать жизни и заботиться о раненых. Его тело было найдено недалеко от КПП после ночи, на протяжении которой не было столкновений. У него были отрезаны пальцы. Только большой палец болтался на коже. Рука, кисть и челюсть были сломаны. В его теле было двадцать пуль.

Мухаммед Аль-Дурра, 12 лет, жил в лагере для беженцев Бурейдж. Он возвращался домой с отцом через пропускной пункт Нецарим в Газе, где им было приказано выйти из машины. В тот момент солдаты уже начали перестрелку. Они вдвоем укрылись за цементной стеной. Отец махал руками, чтобы дать знать об их местоположении, и был ранен. Чуть позже Мухаммед тоже получил ранение в ногу. Отец накрыл сына своим телом. Но на них продолжали сыпаться пули, и мальчик был убит. Из тела его отца доктора извлекли восемь пуль, он остался парализованным и не смог больше работать. Этот инцидент попал на пленку, и о нем заговорил весь мир.

Я хочу сделать рисунок в честь Абдельхамида Харти. Рано утром мы идем к деревне Эйн-Киния, за ее пределами располагается стоянка бедуинов, рядом с вади[11]. Солнце еще не обжигает. Между палатками пасутся козлы и овцы. Я решил зарисовать холмы, которые смотрят на восток. Сажусь на камень у небольшого черноватого тента. С собой у меня только блокнот и перьевая ручка. На земле валяется выброшенная пластиковая кружка, и у меня возникает идея взять немного воды из скудного источника, чтобы развести чернила, если потребуется.

Через некоторое время ко мне приближается юноша (каждый человек в этом лагере, конечно же, меня заметил, оставаясь при этом невидимым), он развязывает вход в палатку позади меня, идет туда и тут же появляется со старым белым пластиковым табуретом в руках, который, как он показывает мне, удобнее, чем камень. Наверное, до того, как он нашел табурет, тот, должно быть, выбросили из какой-нибудь кондитерской или кафе-мороженого. Я благодарю его.

Сидя на этом табурете из кафе в лагере бедуинов, пока солнце разгорается всё сильнее и в почти высохшем русле реки начинают квакать лягушки, я продолжаю рисовать.

На вершине холма, несколько километров левее, находится израильское поселение. Оно похоже на армейское, как будто это часть какого-то оружия, созданного для быстрого маневрирования. Однако оно совсем небольшое и расположено вдалеке.

Раскинувшийся передо мной известняковый холм похож на голову гигантского животного, а разбросанные по нему камни напоминают репьи в его спутанной шерсти. Досадуя на нехватку красок, я выливаю воду из кружки в пыль у своих ног, макаю в грязь палец и размазываю ее по рисунку головы животного. Солнце уже палит. Кричит мул. Я переворачиваю страницу в блокноте, чтобы начать новый рисунок. Ничто не выглядит законченным. Когда юноша в конце концов возвращается, он хочет посмотреть рисунки.

Я держу блокнот открытым. Он улыбается. Я переворачиваю страницу. Он указывает и говорит: это наше, наша пыль! Он указывает не на рисунок, а на мой палец.

Затем мы оба смотрим на холм.

Я нахожусь не среди завоеванных, а среди поверженных, тех, кого боятся победители. Время победителей всегда коротко, тогда как время побежденных тянется непостижимо долго. Пространство у них тоже разное. Всё на этой полоске земли – вопрос пространства, и победители поняли это. Их неослабевающая мертвая хватка прежде всего пространственная. Их господство держится – незаконно и в нарушение норм международного права – на системе контрольно-пропускных пунктов, разрушении древних дорог, создании новых обходных путей, предназначенных исключительно для израильтян, укрепленных поселениях на вершинах холмов, которые на самом деле служат наблюдательными пунктами, возвышающимися над окружающим их плато, комендантском часе, обязывающем людей оставаться дома днем и ночью до его отмены. Во время вторжения в Рамаллу в прошлом году комендантский час длился шесть недель с «окном» в несколько часов по определенным дням для покупки необходимого. Времени не хватало даже на то, чтобы похоронить тех, кто умер в своих постелях.

Израильский архитектор-диссидент Эяль Вейцман в своей смелой книге указал на то, что это тотальное территориальное доминирование началось с рисунков планировщиков и архитекторов. Насилие возникло задолго до того, как сюда прибыли танки и бронированные внедорожники. Он говорит о «политике вертикальности», в результате которой поверженные, даже будучи «дома», остаются в буквальном смысле под наблюдением и давлением.

Это неизменно влияет на повседневную жизнь. Решив однажды утром «пойти повидаться с…», человек должен осечься и сначала проверить, сколько пересечений КПП потребует такая «прогулка». Пространство простейших повседневных решений оказывается стреноженным.

Кроме того, хромает и восприятие времени, поскольку преграды день ото дня непредсказуемо меняются. Никто точно не знает, сколько понадобится времени, чтобы добраться этим утром до работы или съездить проведать мать, пойти в школу или к врачу, или, осуществив все задуманные планы, вернуться домой. Поездка в обе стороны может длиться тридцать минут, а может и четыре часа, или же путь вовсе будет заблокирован солдатами с заряженными пулеметами.

Правительство Израиля утверждает, что им приходится идти на такие меры для борьбы с терроризмом. Но это лишь уловка. Истинная цель этой мертвой хватки состоит в том, чтобы лишить коренное население чувства временной и пространственной целостности, вынудив их либо покинуть это место, либо сдаться в договорное рабство. И именно здесь мертвые помогают сопротивляться живым. Именно поэтому мужчины и женщины решают стать мучениками. Политика удушения только вдохновляет терроризм, с которым должна бороться.

Небольшая каменистая дорога, расстилаясь галькой, спускается в долину к югу от Рамаллы. Порой она вьется меж рощ старых оливковых деревьев, часть из которых, наверное, помнит еще римские времена. Этот каменистый путь (очень жесткий для любого автомобиля) – единственная для палестинцев возможность добраться до близлежащей деревни. Асфальтированная дорога, которой они пользовались раньше, сегодня для них под запретом, она отдана израильским поселенцам. Я иду впереди, поскольку всю свою жизнь считаю медленную ходьбу утомительной. Среди кустарника замечаю красный цветок и срываю его. Позже я узнаю, что это Адонис летний. Он ярко-красного цвета, и век его, согласно ботаническому справочнику, очень короток.

Баха криком предупреждает меня не идти к высокому холму слева. Если там заметят, что кто-то приближается, кричит он, то будут стрелять.

Я пытаюсь прикинуть расстояние: менее километра. В паре сотен метров от меня в опасном направлении я вижу привязанного мула и лошадь. Я принимаю их как своего рода страховку и иду туда.

Там, куда я пришел, два мальчика, примерно одиннадцати и восьми лет, работают в поле одни. Младший наполняет водой лейки из закопанной в земле бочки. Аккуратность, с какой он делает это, не пролив мимо ни капли, показывает, насколько ценна здесь вода. Старший берет полные лейки и осторожно спускается к распаханному участку земли, чтобы полить растения. Оба мальчика босоногие.

Тот, который поливает, подзывает меня кивком и гордо показывает ряды нескольких сотен растений на участке. Некоторые я узнаю: томаты, баклажаны, огурцы. Их, должно быть, высадили на прошлой неделе. Они еще совсем маленькие и нуждаются в воде. Одно растение я не могу узнать, и он замечает это. Большой и светлый, говорит он. Дыня? Шумаам! Мы смеемся. Его смеющиеся глаза решительно смотрят на меня. (Я вспоминаю о Хусни Аль-Найхаре). Мы оба проживаем одно мгновение – одному богу известно почему. Он ведет меня вниз по рядам, чтобы показать, как много он полил. В одно мгновенье он останавливается, оборачивается и бросает взгляд на поселение с его защитными стенами и красными крышами. Он указывает подбородком в ту сторону, и в его движении чувствуется своего рода насмешка, насмешка, которую он хочет разделить со мной, как и свою гордость за проделанную работу. Насмешка уступает место ухмылке, как будто мы оба решили одновременно помочиться в одно и то же место.

Позже мы возвращаемся назад к каменистой дороге. Он срывает немного молодой мяты и дает мне пучок. Ее резкая свежесть похожа на глоток холодной воды, холоднее, чем в лейке. Мы идем к лошади и мулу. На неоседланной лошади надет недоуздок с поводьями, но нет ни уздечки, ни мундштука. Он хочет показать мне нечто более впечатляющее, чем воображаемое мочеиспускание. Он запрыгивает на лошадь, пока его брат держит мула, и почти тут же пускается в галоп, без седла, в сторону дороги, которой я сюда пришел. У лошади шесть ног: четыре свои и две ее ездока, и руки мальчика контролируют их все. В его движениях ощущается опыт нескольких жизней. Когда он возвращается, то широко улыбается и впервые выглядит смущенным.

Я возвращаюсь к Бахе и остальным, они ушли на километр вперед. Они беседуют с мужчиной, дядей мальчиков, который тоже поливает недавно высаженные растения. Солнце садится, меняется освещение. Желтовато-коричневой цвет земли, темнеющий там, где только что поливали, – сейчас основной цвет всего пейзажа. Мужчина использует остатки воды на дне пятисотлитровой пластиковой бочки темно-синего цвета.

На поверхности синей бочки аккуратно наклеено одиннадцать заплат, подобных тем, что используются для ремонта пробоин, только больше. Мужчина объясняет мне, что так он починил бочку после того, как однажды ночью шайка из поселения Халамиш – того, что с красными крышами, – зная, что весенний дождь наполнил контейнеры, порезала их ножами. Другая бочка, лежащая ниже на уступе, уже не подлежит ремонту. Дальше на том же уступе стоит корявый пень оливы, которому, судя по его обхвату, должно быть несколько сотен, а может и тысяча лет.

Несколько ночей назад, рассказывает дядя, они спилили дерево бензопилой.

Я снова цитирую Мурида Баргути: «Оливковое дерево для палестинцев – это дар путешественнику, ободрение невесте, награда осени, гордость кладовой и богатство семьи на протяжении веков».

Уже позже я познакомился со стихотворением Закарии Мухаммеда Удила. В нем рассказывается о черной лошади без уздечки, у которой из губ капает кровь. Помимо лошади есть еще мальчик, пораженный видом крови.

Что жует эта черная лошадь?      спросил он,Что жует она?Черная лошадь      кусает            стальные свои удила,                  осколок памяти,            который ей грызть предстоитдо самой смерти своей.

Если бы мальчик, давший мне мяту, был на семь лет старше, было бы нетрудно понять, почему он вступил в ХАМАС, готовый пожертвовать жизнью.

Груз разбитых бетонных плит и опавшей каменной кладки разрушенной резиденции Арафата в центре Рамаллы приобрел символическую силу притяжения. Однако вовсе не ту, на которую рассчитывали израильские военачальники. Удар по «Мукате» с Арафатом и его людьми внутри был для них демонстрацией его унижения, подобного тому, как в частных квартирах, в которых армия систематически совершала обыски, разлитый на одежду, мебель и стены томатный кетчуп служил личным предупреждением о том, что может случиться и кое-что похуже.

Арафат до сих пор предан палестинцам, пожалуй, больше, чем любой другой мировой лидер своему народу. Но эта преданность не демократического, а трагического характера. Отсюда и сила притяжения. Многочисленные ошибки, допущенные ООП[12] во главе с Арафатом, а также уклончивая позиция окружающих арабских стран не оставили ему места для политических маневров. Он перестал быть политическим лидером, однако непокорно остался здесь. Никто больше не верил в него. Но многие отдали бы за него жизнь. Как такое возможно? Перестав быть политиком, Арафат превратился в гору из обломков, однако гору на своей родине.

Я никогда раньше не видел такого света. Он спускается с неба необычайно равномерно, не делая различий между тем, что́ далеко и что́ близко. Разница только в масштабе, но не в цвете, текстуре или четкости. И это влияет на то, как вы соотносите себя с местом, на ваше ощущение присутствия. Эта земля не предстает перед вами, а скорее расстилается. Совсем не так, как в Аризоне. Эта земля не столько манит, сколько предлагает не покидать ее.

И вот я здесь, образ из мечты моих предков из Польши, Галиции и Австро-Венгерской империи, которую, они, должно быть, лелеяли и обсуждали по меньшей мере два столетия. И, будучи здесь, я без колебаний отожествляю себя с правым делом и болью тех, кого государство Израиль (и мои братья) притесняет с гибельной тоталитарной силой.

Рияд, учитель плотницкого дела, ушел за своими рисунками, которые хочет мне показать. Мы сидим в саду дома его отца. Отец с белой лошадью вспахивает поле напротив. Когда Рияд возвращается, он несет рисунки так, словно это папка с важными документами, которую он достал из старомодного металлического шкафа. Он медленно приближается, и даже курицы расступаются перед ним чуть медленнее обычного. Он садится напротив меня и вручает мне свои работы по одной. Они сделаны твердым карандашом, по памяти и с большим тщанием. Штрих за штрихом после работы, пока черные линии не станут черны настолько, насколько он считает нужным, оставив серым штрихам их серебристость. Они выполнены на довольно больших листах бумаги.

Рисунок кувшина для воды. Рисунок его матери. Рисунок дома, который был разрушен, и окон, выходивших в комнаты, которых больше нет.

Когда я наконец кладу рисунки на стол, пожилой мужчина с терпеливым лицом крестьянина обращается ко мне. Похоже, что вы кое-что знаете о курах, говорит он. Когда наседка заболевает, она перестает нестись. И ничего нельзя поделать. Но однажды она просыпается и чувствует приближение Смерти. Она понимает, что умрет, и что же дальше? Она снова начинает нестись, и только смерть может остановить ее. Вот так же и мы.

Контрольно-пропускные пункты функционируют как внутренние границы, установленные на оккупированных территориях, при этом они не похожи на обычные заставы. Она построены и укомплектованы таким образом, что каждый, кто пересекает их, понижается в правах до статуса нежелательного беженца.