Дорожи тем, что ценишь. Депеши о выживании и стойкости

Я скорблю по своему другу Хуану Муньосу, замечательному художнику, создававшему скульптуры и инсталляции, который умер вчера на пляже в Испании в возрасте сорока восьми лет.

Я спрошу о том, что меня озадачивает. После внезапной естественной смерти – в отличие от смерти в результате репрессий, убийства или голода, – сначала возникает шок, затем чувство чудовищной потери, особенно если человек был молод.

Светает,

но моя комната

соткана из долгой ночи[2].

Затем следует боль, которая, кажется, никогда не закончится. Вместе с ней незаметно приходит что-то еще, похожее на трюк (Хуан был в этом ловкач). Нечто галлюцинаторное, немного похожее на взмах носовым платком чародея, своего рода легкость, полностью противоположная тому, что человек чувствует на самом деле. Понимаете, что я имею в виду? Эта легкость – легкомыслие или какое-то новое состояние?

Через пять минут после этого вопроса я получил факс от моего сына Ива с несколькими строками, которые он написал для Хуана:

Ты всегда появлялся      со смехом            и новым трюком.Ты всегда исчезал,      оставляя руки            на нашем столе.Ты исчез,      оставив карты            в наших руках.Ты появишься снова      со смехом,            который и будет трюком.

Суббота

Не уверен, видел ли я когда-нибудь Назыма Хикмета. Я бы поклялся, что да, но у меня нет доказательств. Допустим, это было в Лондоне в 1954 году. Через четыре года после его освобождения из тюрьмы и за девять лет до смерти. Он выступал на политическом митинге, проходившем на Ред Лайон сквер. Он сказал пару слов и прочел несколько стихотворений. Часть на английском, часть на турецком. Его голос был сильным, спокойным, очень личным и музыкальным. Казалось, звук исходил не из его горла. Будто на груди висело радио, которое он включал и выключал своими большими, слегка дрожащими руками. Мое описание не передает его харизмы и искренности. В одном из своих стихотворений он описывает как шесть человек в Турции в начале 1940-х слушали симфонию Шостаковича по радио. Трое из шести (в том числе и он) в тюрьме. Трансляция велась в прямом эфире; симфония звучала в Москве, за несколько тысяч километров от них. Слушая его стихи на Ред Лайон сквер, у меня сложилось впечатление, что они тоже доносились с другого конца света. Не потому, что их было трудно понять (это было не так), не потому, что они были туманными или утомительными (они обладали какой-то крепостью), а потому, что побеждали расстояния и преодолевали разлуки. Все его стихотворения из другого конца света.

В Праге телега            с одной запряженной лошадью                  проезжает мимо Старого      еврейского кладбища.Телега полна тоски по другому городу,И я управляю ей[3].

Даже когда он сидел перед выступлением, было видно, что он необычайно крупный и высокий мужчина. Не зря его прозвали «Деревом с синими глазами». Когда же он встал, создалось впечатление, что он в то же время очень легкий, настолько легкий, что способен подняться в воздух.

Возможно, я никогда его не видел, поскольку маловероятно, что на митинге, организованном в Лондоне Международным движением за мир, Хикмет был привязан тросами, чтобы не улететь. И всё же это яркое воспоминание. Его слова и тело взмывали в небо и поднимались выше и выше над площадью, над искрами трамваев, которые были остановлены три или четыре года назад на Теобальдс-роуд.

Ты горная деревня      в Анатолии,ты мой город,      самый красивый и самый несчастный.Ты крик о помощи – ты моя страна;шаги к тебе – мои[4].

Утро понедельника

Большинство современных поэтов, которые что-то значили для меня за долгую жизнь, я читал в переводах, редко на языке оригинала. Думаю, никто не мог написать это до ХХ века. Споры о том, переводима поэзия или нет, продолжались веками, но это были камерные споры, подобные камерной музыке. В течение ХХ века камерность стала руиной. Новые средства коммуникации, глобализация, империализм, мировые рынки и т. д. объединили и разлучили миллионы людей совершенно беспорядочно и беспрецедентно. В результате от поэзии стали ожидать другого; лучшие стихи обращались к читателям, которые удалялись всё дальше и дальше от них.

Наши стихи,      как вехи,должны стоять вдоль дорог.

В течение ХХ века множество обнаженных поэтических строк было протянуто между континентами, между заброшенными деревнями и далекими столицами. Вы их знаете: Хикмет, Брехт, Вальехо, Аттила Йожеф, Адонис, Хуан Хельман…

Понедельник, полдень

Я впервые прочитал несколько стихотворений Назыма Хикмета, когда мне не было двадцати. Они были опубликованы в малоизвестном лондонском обозрении международной литературы, которое издавалось под эгидой Британской коммунистической партии. Я был его постоянным читателем. Партийная линия в отношении поэзии была чепухой, но опубликованные стихи и рассказы часто вдохновляли.

К тому времени Мейерхольд уже был казнен в Москве. Я сейчас упоминаю Мейерхольда, потому что Хикмет восхищался им и находился под его сильным влиянием, посетив СССР в начале 1920-х годов…

«Я очень многим обязан театру Мейерхольда. В 1925 году я вернулся в Турцию и организовал первый рабочий театр в одном из промышленных районов Стамбула. Работая в качестве режиссера и сценариста, я чувствовал, что именно Мейерхольд открыл новые возможности работы со зрителем».

В 1937 году эти новые возможности стоили Мейерхольду жизни[5], но в Лондоне читатели обозрения еще не знали этого.

Что поразило меня в стихах Хикмета, когда я впервые открыл их, так это пространственность; в них было больше места, чем в любой поэзии, которую я читал до этого. Они не описывали пространство; они проходили сквозь него, пересекали горы. В них также было действие. А еще сомнения, одиночество, тяжелая утрата, печаль, но эти чувства скорее следовали за действиями, чем заменяли их. Пространство и действия переплетены. Их антитеза – тюрьма, и именно в турецких тюрьмах Хикмет, будучи политическим заключенным, написал половину своих стихотворений.

Среда

Назым, я хочу описать стол, на котором пишу. Садовый столик из белого металла, такой сегодня можно встретить на территории босфорских ялы. Мой стоит на крытой веранде небольшого дома в юго-восточном пригороде Парижа. Дом построен в 1938 году, один из многих домов для ремесленников, торговцев, квалифицированных рабочих. В 1938 году ты сидел в тюрьме. Часы висели на гвозде над твоей кроватью. В камере, находившейся твоей, трое бандитов в цепях ожидали смертного приговора.

На моем столе всегда слишком много бумаг. Утром первое, что я делаю, потягивая кофе, – пытаюсь привести их в порядок. Справа от меня в горшке растение, которое, уверен, тебе бы понравилось. У него очень темные листья. Нижняя поверхность цвета чернослива, а сверху свет окрашивает их в темно-коричневый цвет. Листья сгруппированы по три, как будто это бабочки – и они такого же размера, что и бабочки, – питающиеся с одного цветка. Цветы самого растения очень маленькие, розовые и такие же невинные, как голоса детей, разучивающих песенку в начальной школе. Это разновидность лугового клевера. Он был привезен из Польши, там растение называется koniczyna. Его вырастила в саду недалеко от украинской границы и подарила мне мать подруги. У нее поразительно синие глаза, и она прикасается к растениям, прогуливаясь по саду или передвигаясь по дому, точно так же, как бабушки прикасаются к головам своих маленьких внуков.

Моя любовь, моя роза,      мое путешествие по польской равнине            началось:я маленький мальчик, счастливый      и удивленный,маленький мальчик,смотрящий в свою первую книжку      c картинками,там люди,      животные,      предметы, растения[6].

В рассказывании историй всё зависит от последовательности. Самый верный порядок редко бывает очевиден. Это метод проб и ошибок. Многократных. Поэтому на столе ножницы и моток скотча. Моток не вставлен ни в одно из тех приспособлений, позволяющих легко оторвать отрезок. Я режу скотч ножницами. Трудно найти, где он закончился. Я нетерпеливо, раздраженно ковыряю ногтем. А найдя конец, приклеиваю его к краю стола и даю скотчу размотаться, пока он не коснется пола, и оставляю его висеть.

Иногда выхожу с веранды в комнату, где бормочу, ем или читаю газету. Несколько дней назад что-то привлекло мое внимание своим движением. Мелкий каскад мерцающей воды, покрываясь рябью, падал на пол веранды рядом с ножками пустого стула. Ручьи в Альпах начинаются с такой тонкой струйки, как эта.

Мотка скотча, что пошевелился от сквозняка, иногда достаточно, чтобы свернуть горы.

Вечер четверга

Десять лет назад я стоял перед зданием в Стамбуле недалеко от вокзала Хайдарпаша, где полиция допрашивала подозреваемых. Политических заключенных содержали на верхнем этаже и подвергали перекрестному допросу, порой в течение нескольких недель. Хикмета допрашивали там в 1938 году.

Здание проектировалось не как тюрьма, а как массивная административная крепость. Оно кажется нерушимым и построено из кирпичей и тишины. Тюрьмы, построенные как тюрьмы, имеют зловещий и неспокойный вид и часто кажутся слепленными наспех. Например, у тюрьмы в Бурсе, где Хикмет провел десять лет, было прозвище «каменный самолет» из-за неправильной планировки. Степенная крепость, на которую я смотрел у вокзала в Стамбуле, наоборот, обладала уверенностью и спокойствием памятника тишине.

Кто бы ни был внутри и что бы тут ни происходило, размеренно говорило здание, будет забыто, вымарано и похоронено в расщелине между Европой и Азией.

Именно тогда я кое-что понял об уникальной стратегии его поэзии: она должна постоянно выходить за пределы собственных ограничений! Заключенные всего мира мечтают о Великом побеге, но поэзия Хикмета этого не делала. Его поэзия, еще до того, как появилась, поместила тюрьму в виде маленькой точки на карте мира.

Самое красивое море      еще не было пересечено.Самый красивый ребенок      еще не вырос.Самых прекрасных дней      мы еще не видели.И самые прекрасные слова,      которые хотел тебе сказать,            еще не сказал.Они взяли нас в плен,      заперли нас:я внутри стен,      ты снаружи.Но это ничего не значит.Хуже всего,когда люди – сознательно или нет —      носят тюрьму внутри…Большинство вынуждены так жить,честные, трудолюбивые, хорошие люди,заслуживающие, чтобы их любили так жесильно, как я тебя[7].

Его поэзия, подобно геометрическому циркулю, очерчивала круги, иногда совсем маленькие, иногда широкие и глобальные, и только острие оставалось воткнутым в тюремную камеру. Утро пятницы

Однажды я ждал Хуана Муньоса в мадридском отеле, и он опоздал, потому что, работая, становился похож на механика под машиной и забывал о времени. Когда он появился, подразнил его этим. Позже он прислал мне факс с шуткой, которую я хочу процитировать тебе, Назым. Не знаю почему. Но «почему» – это не мое дело. Я просто почтальон между двумя мертвецами.

«Позвольте представиться – я испанский механик (только по автомобилям, не по мотоциклам), проводящий бо́льшую часть времени на спине под двигателем в его поисках! Но – и это важный момент – я время от времени делаю скульптуры. Не то чтобы я художник. Нет. Но я хочу прекратить эту бессмыслицу с залезанием под машины и стать Китом Ричардсом в мире искусства. А если это невозможно, тогда хочу работать как священники – всего полчаса в день, да еще и с вином.

Я пишу вам, потому что два друга (один из Порту, другой из Роттердама) хотят пригласить нас с вами в подвал автомобильного музея Бойманс и в другие подвалы, более алкогольные, в старом городе Порту.

Они также упомянули что-то о пейзаже, но я не понял. Пейзаж! Наверно, это что-то связанное с вож дением и верчением головой по сторонам…

Простите, сэр, пришел новый клиент. Ого! Да это „Триумф Спитфайер“!»

Я слышу смех Хуана, эхом разносящийся по студии, где он наедине со своими безмолвными фигурами.

Вечер пятницы

Иногда кажется, что многие из величайших стихотворений ХХ века – братские. И не имеют никакого отношения к политическим лозунгам. Рильке, который был аполитичен; Борхес, который был реакционером; Хикмет, который всю жизнь был коммунистом. Наш век – век беспрецедентных массовых убийств, но будущее, которое они представляли (а иногда и боролись за него), предполагало братство. Немногие столетия давали такое.

Эти люди, Дино,которые держат в руках обрывки света,куда они идутв этом мраке, Дино?Ты, я,мы с ними, Дино.Мы тоже, Дино,видели синее небо[8].

Суббота

Может, и в этот раз, Назым, я снова тебя не вижу. Но могу поклясться, что вижу. Ты сидишь за столом напротив меня на веранде. Вы замечали, что форма головы часто указывает на образ мышления, который происходит внутри?

Есть головы, неумолимо указывающие на вычислительную деятельность. Другие свидетельствуют о решительном следовании старым идеям. Многие в наши дни не понимают, что такое потеря. Твоя голова – ее размер и прищуренные синие глаза – наводят на мысль о сосуществовании миров с разными небесами, один внутри другого; не пугающие, спокойные, но привыкшие к перенаселенности.

Я хочу спросить тебя о времени, в которое мы живем. Многое из того, что, ты считал, происходило в истории или должно было произойти, оказалось иллюзорным. Социализм, каким ты его себе представлял, так и не был построен. Корпоративный капитализм развивается беспрепятственно – хотя и вызывает всё больше споров, а башни-близнецы Всемирного торгового центра рухнули. Перенаселенный мир с каждым годом становится беднее. Где сегодня то синее небо, которое ты видел с Дино?

Эти надежды, отвечаешь ты, разбиты в пух и прах, но что это меняет? Справедливость по-прежнему – молитва из одного слова, как поет Зигги Марли. История человечества – это надежды, которые лелеяли, разбивали, возрождали. А с новыми надеждами приходят и новые теории. Но для тех, у кого мало или вообще ничего нет, кроме мужества и любви, надежда работает по-другому. Надежда – это то, за что можно уцепиться, что можно зажать зубами, когда больно. Не забывайте об этом. Будьте реалистами. С надеждой появляются силы не закричать, не стенать. Человек, у которого надежда зажата между зубами, становится братом или сестрой и вызывает уважение. У кого нет надежды, обречены на одиночество. Они могут предложить только жалость. И будут ли эти надежды свежими или потрепанными, не имеет значения, когда речь о том, как пережить ночь и прожить новый день. Не угостишь кофе?

Я сварю.

Ухожу с веранды. Когда возвращаюсь с кухни с двумя чашками – кофе по-турецки, – тебя уже нет. На столе, рядом с тем местом, где приклеен скотч, лежит книга, открытая на стихотворении, написанном в 1962 году.

Если бы я был платаном,      отдыхал бы в его тени.Если бы я был книгой,Читал бы, не испытывая скуки      бессонными ночамис карандашом, который мог бы      не держать между пальцами.Если бы я был дверью,Открылся бы для добрых      и закрылся бы для злых,Если бы я был окном,      широко распахнутым            и без занавесок,Перенес бы город в свою комнату,Если бы я был словом,Взывал бы к прекрасному,      справедливому, истинному,Если бы я был словом,Тихо рассказал бы о своей любви[9].

Где мы находимся?

(октябрь 2002)

Хочу сказать хоть что-то о боли в сегодняшнем мире.

Мощная и агрессивная идеология потребления стремится убедить нас в том, что боль – это несчастный случай, нечто такое, от чего есть страховка. Это безжалостная логика.

Все знают, что боль неотделима от жизни, но хотят забыть о ней или не придавать ей значения. Все варианты мифа о грехопадении в Золотом веке, где не существовало боли, являются попыткой обесценить ее существование на Земле. То же самое и с изобретением ада, расположенного неподалеку царства наказания через боль. И с идеей жертвоприношения. И, гораздо позже, с принципом всепрощения. Можно предположить, что философия началась с вопроса: почему возникает боль?

Несмотря на вышесказанное, нынешняя боль мира в некотором смысле беспрецедентна.

Я пишу ночью, хотя сейчас день. Октябрьский день 2002 года. Почти неделю небо над Парижем синее. Каждый день закат немного раньше и каждый день он восхитителен. Многие опасаются, что скоро вооруженные силы США начнут «превентивную» войну против Ирака, чтобы американские нефтяные корпорации могли прибрать к рукам месторождения нефти. Часть надеется, что этого можно избежать. Никто не знает расстояния между секретными расчетами и объявленными решениями, но ложь уже готовит ракеты. Я пишу в ночь стыда.

Стыд – это не индивидуальная вина. Стыд, как я его понимаю, это видовое чувство, в долгосрочной перспективе разъедающее способность надеяться и мешающее смотреть вперед. Мы смотрим себе под ноги и думаем только о следующем маленьком шаге.

Люди повсюду – в разных условиях – спрашивают себя: где мы находимся? И это вопрос исторический, а не географический. Через что мы проходим? Куда нас ведут? Что мы потеряли? Как жить без правдоподобного образа будущего? Почему мы утратили всякое представление о том, что находится за пределами нашей жизни?

Состоятельные эксперты отвечают: глобализация. Постмодернизм. Революция в области коммуникаций. Экономический либерализм. Термины тавтологичны и уклончивы. На мучительный вопрос о том, где мы находимся, эксперты бормочут: нигде!

Не честней ли заявить, что мы живем во времена самого тиранического – потому что всепроникающего – хаоса, который когда-либо существовал? Нелегко понять природу тирании, поскольку ее структура (начиная с двухсот крупнейших транснациональных корпораций и заканчивая Пентагоном) взаимосвязана, но рассеяна, вездесуща, но нигде не расположена, диктаторская, но анонимная. Это тирания из офшоров с точки зрения налогового законодательства и политического контроля. Ее цель – делокализация всего мира. Ее идеологическая стратегия, по сравнению с которой стратегия бен Ладена – сказка, заключается в подмене существующего мира его виртуальной версией, которая – и это кредо тирании – становится неиссякаемым источником прибыли. Звучит глупо. Но тирании глупы. Сегодняшняя тирания разрушает жизнь планеты на всех уровнях.

Помимо идеологии, ее власть основана на двух угрозах. Первая – атака с неба самого хорошо вооруженного государства в мире. Можно назвать это «Угрозой Б-52». Вторая – безжалостные долги, банкротство и, следовательно, учитывая нынешние международные производственные отношения, голод. Можно назвать это «Угрозой нуля».

Стыд начинается со спора (который мы вроде бы признаём, но в бессилии отвергаем) о том, что бо́льшую часть нынешних страданий можно облегчить или избежать, если принять определенные простые решения. Сегодня существует прямая связь между протоколами заседаний и минутами агонии.

Заслуживает ли кто-нибудь смерти, потому что не имеет доступа к лечению стоимостью больше двух долларов в день? Этот вопрос был задан директором Всемирной организации здравоохранения в июле прошлого года. Она говорила об эпидемии СПИДа в Африке и других странах, от которой шестьдесят восемь миллионов человек умрут в течение следующих восемнадцати лет. Я говорю о боли, которую причиняет жизнь в современном мире.

Большинство анализов и прогнозов о происходящем, по понятным причинам, представлены и изучены в рамках отдельных дисциплин: экономики, политики, теории массовых коммуникаций, здравоохранения, экологии, национальной обороны, криминологии, образования и т. д. На самом деле они соединены друг с другом, образуя территорию реальности, в которой мы живем. Случается, люди страдают от того, что их беды классифицируются по-разному в разных категориях, тогда как страдают они ими одновременно и неразрывно.

Актуальный пример: курды, прибывшие на прошлой неделе в Шербур, получившие отказ в убежище от французского правительства и рискующие быть репатриированными в Турцию, являются бедными, политически нежелательными, безземельными, голодными и нелегальными. И они страдают от каждого из этих определений в одну и ту же секунду!

Чтобы понять происходящее, необходимо междисциплинарное ви́дение, чтобы соединить то, что институционально разделено. И любое такое ви́дение обязательно будет (в первоначальном смысле этого слова) политическим. Предпосылкой для политического мышления в глобальном масштабе является ви́дение единства происходящих страданий.

* * *

Я пишу ночью, но вижу не только тиранию. Если бы это было не так, у меня, вероятно, не хватило бы сил продолжать писать. Я вижу, как люди спят, шевелятся, встают, чтобы попить воды, шепчутся о своих планах или страхах, занимаются любовью, молятся, готовят что-то, пока остальные члены семьи спят в Багдаде и Чикаго. (И я вижу непобедимых курдов, пять тысяч которых были отравлены газом – с согласия США – Саддамом Хусейном.) Я вижу кондитеров, работающих в Тегеране, и пастухов, спящих рядом со своими овцами на Сардинии, вижу мужчину в берлинском квартале Фридрихсхайн, в пижаме, с бутылкой пива, читающего Хайдеггера, и у него руки пролетария, вижу маленькую лодку нелегалов у испанского побережья близ Аликанте, вижу мать в Мали, ее зовут Айя, что означает «Рожденная в пятницу», она укачивает своего ребенка, вижу руины Кабула и мужчину, возвращающегося домой, и знаю, что, несмотря на боль, приспосабливаемость выживших не ослабевает, она поглощает и накапливает энергию, в ней есть некая духовная ценность, что-то вроде Святого Духа. Я убеждаюсь в этом ночью – не знаю почему.

* * *

Немногим более века назад Дворжак сочинил Симфонию Нового света. Он написал ее, когда руководил музыкальной консерваторией в Нью-Йорке, а восемнадцать месяцев спустя там же, в Нью-Йорке, сочинил великолепный Концерт для виолончели. В симфонии горизонты и холмы родной Богемии становятся обещаниями Нового мира. Не высокопарными, но громкими и непрекращающимися, поскольку соответствовали чаяниям тех, у кого не было власти, тех, кого ошибочно называют простыми, тех, к кому обращалась Конституция США в 1787 году.

Я не знаю другого произведения искусства, которое так прямо и так жестко (Дворжак был сыном крестьянина, отец мечтал, чтобы он стал мясником) выражало бы убеждения, вдохновлявшие поколения мигрантов, ставших гражданами США.

Для Дворжака сила этих убеждений была неотделима от нежности, уважения к жизни, которое часто можно встретить среди тех, кем управляют (в отличие от управителей). И именно так симфония была воспринята публикой, когда она впервые была исполнена в Карнеги-холле 16 декабря 1893 года.

Дворжака спросили, что он думает о будущем американской музыки, и он порекомендовал американским композиторам слушать музыку индейцев и чернокожих. Симфония Нового света выражает надежду на отсутствие границ, и, как это ни парадоксально, одновременно говорит о гостеприимстве, поскольку сосредоточена на идее дома. Утопический парадокс.

Сегодня власть в стране, которая внушала такие надежды, в руках фанатиков, желающих ограничить всё, кроме власти капитала, невежественных, признающих реальность только огневой мощи безжалостных Б-52, лицемерных, с двойными стандартами.

Как это произошло? Как Буш, Мёрдок, Чейни, Кристол, Рамсфельд и остальные достигли этого? Вопрос риторический, поскольку на него нет однозначного ответа, и праздный, поскольку ни один ответ не ослабит их мощь. Но то, что вопрос задается ночью, показывает чудовищность происходящего. Мы пишем о боли в мире.

Мы должны отвергнуть дискурс новой тирании – это полное дерьмо! В бесконечно повторяющихся речах, объявлениях, пресс-конференциях и угрозах часто встречаются термины: Демократия, Правосудие, Права человека, Терроризм. И каждое слово в этом контексте означает противоположность тому, что оно должно обозначать.

Демократия – это предложение (редко реализуемое) о том, как принимать решения; она имеет мало общего с избирательными кампаниями. Она обещает то, что политические решения будут приниматься с опорой на мнение подвластных, и зависит как от того, будут ли люди надлежащим образом проинформированы, так и от того, есть ли желание выслушать у лиц, принимающие решения. Демократию не следует путать со «свободой» бинарного выбора, публикацией опросов общественного мнения или включением всё большего количества людей в статистику. Это притворство.

Сегодня фундаментальные решения, которые вызывают боль всей планеты, принимаются в одностороннем порядке без каких-либо открытых дебатов или участия.

Как военные, так и экономические стратеги понимают, что средства массовой информации играют решающую роль – не столько в победе над нынешним врагом, сколько в пресечении и предотвращении мятежей, протестов или дезертирства. Манипуляции любой тирании средствами массовой информации являются показателем ее страхов. Нынешняя тирания боится общего отчаяния. Страх настолько глубок, что слово «отчаяние» никогда не употребляется, за исключением тех случаев, когда оно означает «опасность».

Без денег любая насущная человеческая потребность превращается в боль.

* * *

Любая форма протеста против этой тирании понятна. Диалог невозможен. Чтобы мы должным образом жили и умирали, вещи должны иметь должные имена. Давайте восстановим силу наших слов.

Это написано ночью. На войне тьма не занимает ничью сторону, в любви темнота подтверждает то, что мы вместе.

Война против терроризма или террористическая воина?

(июнь 2002)

11 сентября 2001 года, смотря телевизор, я вспоминал 6 августа 1945 года. Мы в Европе узнали новость о бомбардировке Хиросимы вечером того же дня.

Мгновенная ассоциация вызвана чем-то, упавшим без предупреждения с ясного неба, причем оба нападения произошли, когда мирные жители городов, подвергшихся нападению, шли на работу, открывались магазины, а дети в школе готовились к урокам. То же самое превращение тел в пепел. То же недоверие и хаос, спровоцированные первым применением атомной бомбы шестьдесят лет назад и гражданского авиалайнера прошлой осенью. Повсюду, в эпицентре, на всём и вся, толстый слой пыли.

Различия контекста и масштаба, конечно, огромны. На Манхэттене пыль не была радиоактивной. К 1945 году Соединенные Штаты три года вели полномасштабную войну с Японией. Однако оба нападения планировались в качестве предупреждений.

Видя это, можно понять, что мир уже никогда не будет прежним; риски, которым была подвержена жизнь, изменились утром нового дня.

Бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, возвестили, что Соединенные Штаты отныне являются сильнейшей вооруженной державой в мире. Атака 11 сентября объявила о том, что этой державе больше не гарантирована неуязвимость на ее территории. Эти два события знаменуют начало и конец определенного исторического периода.