Едят ли покойники торты с клубникой?

– Нечего жалеть. Она умерла, когда я родилась. Я ее совсем не помню.

Северин и Эмма Блум против всего мира. Так было всегда. Неписаный закон. А Тереза Функ хочет этот закон нарушить.

– И с тех пор у твоего отца не было подружки? – У Петера это в голове не укладывается. Целых двенадцать лет могильщик живет один с дочерью.

– Нет! Да и зачем? Ему никто не нужен. У него есть я!

Ответ Эммы Петера дико рассмешил. Забыв, что им надо вести себя тихо и незаметно, он корчится от смеха в спальном мешке.

– Хватит! Я, конечно, все понимаю, но почему именно эта тупая телка?

– Почему бы и нет? Тебе еще повезло!

– Вот как? Ты что, в этом разбираешься? Ты ведь ее совсем не знаешь.

– Ее нет, зато твоего отца знаю. Он ведь неплохой, разве нет? Я знаю многих, чьи родители разошлись. Почти у половины моих одноклассников. В этом нет ничего особенного. Взять, например, Макса. Отец ушел от них два года назад, и у него уже пятая подружка. А Феликс Дорн! Знаешь его?

– Нет!

– Его родители уже десять лет в разводе. Его мама с тех пор уже дважды вышла замуж. А отец постоянно приводит новых.

– А я тут при чем?

– Когда-нибудь твоему папе придется найти новую женщину. Он ведь не может вечно горевать по твоей маме. Жизнь продолжается, даже когда кто-то умирает. Когда-то же она продолжается, правда?

Петер говорит серьезно, голос его даже дрожит. Как же иначе! От Эммы это, конечно, не укрылось. Ну вот – на жалость давит! Так нечестно!

– Конечно, продолжается! – говорит она. – Я все понимаю.

Хотя есть же люди, которые живут одни. Они что, все несчастливы?

– Но эта Функ! Как назло! Я ее терпеть не могу!

– Дождись, чем дело кончится! Может, они еще сто лет не сойдутся.

Ему легко говорить! С другой стороны, ей только и остается, что ждать.

– Нам пора бы немного поспать, – предлагает Эмма. Ей больше не хочется обсуждать эту тему. – Наверняка уже за полночь. На рассвете нам надо отсюда убраться.

Петер начал привыкать к звукам, уже не вздрагивает при каждом шорохе. Он чувствует, как сильно устал. Устроившись поудобнее, он поворачивается лицом к Эмме:

– Ты права: здесь не так уж и плохо.

Следующий день

В целом, надо сказать, все прошло хорошо. Оба крепко спали – даже Петер. Впервые после смерти Мартина он проспал всю ночь. И это под открытым небом, на кладбище!

Около пяти утра начинают галдеть птицы. Петер тут же просыпается. Медленно восходит солнце, заливая все тускло-серым светом. Эмма и Петер еще час сидят в спальных мешках, прислонившись спинами к стене капеллы.

Где-то в половине седьмого они сидят уже на кухне у Блумов. Отец Эммы наколдовал роскошный завтрак: яичница с ветчиной, пахучий черный хлеб, теплые круассаны из духовки, порезанный на кусочки ананас, свежевыжатый сок. А ведь сегодня утро воскресенья! Как ему только удается?

Часов в восемь Петер отправляется домой. По дороге он заходит в кондитерскую Стравинского за свежей выпечкой и упаковкой апельсинового сока и на всякий случай берет еще пол-литра молока. Передняя дверь не заперта. Отлично: значит, на яблоню лезть не придется. В доме тишина. Петер проходит сразу на кухню, ставит кофе и накрывает на стол. Три чашки, три стакана, три тарелки, три ножа, три ложки для варенья.

От звона посуды просыпаются родители. Они стоят у входа в кухню по обе стороны дверного проема. Петер замечает, что руки у них, как часто в последнее время, скрещены на груди, будто они постоянно мерзнут. На маме одна из старых футболок Мартина. Футболка ей велика – мама похожа в ней на маленькую девочку.

– Чем это ты тут занимаешься? – хрипло спрашивает отец.

Папа в своем репертуаре! Такие дурацкие вопросы задает только он. Дело в том, что отец Петера – психолог, а они всегда задают вопросы, ответ на которые очевиден, считает Петер. Спрашивают и спрашивают, пока ответов совсем не останется. Ни одного. Но сейчас Петера это не раздражает. Главное, что отец вообще заговорил.

– Я готовлю завтрак, – объявляет Петер. – Для нас троих!

– Вот как! Вообще-то я не голоден. – Вид у отца довольно помятый. На правой щеке у него отпечаток подушки.

– Ничего, – отвечает Петер, твердо решив настоять на своем. Хотя сам он только что плотно поел, никто не выйдет из кухни, пока не сядет за стол и не позавтракает. Такой у Петера план. – Как-нибудь осилишь. Я же тебя не заставляю съесть целую свинью. Просто хочу, чтобы мы вместе поели. Сейчас!

Мать Петера не знает, что сказать. Она таращится на стол. Кто бы мог подумать? Один из ее сыновей приготовил завтрак на всю семью. Все изменилось! Все! Криво улыбнувшись, она послушно садится за стол.

– Лео, иди сюда, садись! Наш сын приготовил завтрак. – Она кивает с отсутствующим видом. Петеру это совсем не нравится. Но потом мама с улыбкой произносит: – Молодец, сынок!

Все трое и впрямь едят вместе – за одним столом! И даже разговаривают. Пусть немного, но и то ладно. Им нужно заново привыкнуть.

– Как дела в школе? – спрашивает мама.

– Давно там не был.

Родители перестают жевать.

– Вот как! – восклицают они в один голос. – Это еще почему?

– Понятия не имею. Я там просто больше не выдержал. На похоронах все так странно на меня смотрели.

– Понятно! – произносит папа.

– Но с понедельника ты снова туда пойдешь, – решает мама Петера.

«Надо же, спохватились!» – думает Петер.

– Хорошо! – говорит он.

Они почти всё доели. Петер рад. Хоть какой-то просвет.

Белобрысая голова с розовой лейкой

После завтрака Эмма прилегла вздремнуть. Она это заслужила. Ночь под открытым небом короче, чем ожидаешь. То и дело какие-то шорохи, треск, шипение. Да еще приходится часто переворачиваться: земля довольно жесткая. Лужайка хоть и не такая твердая, как камень, но неровная и бугристая. Даже несколько часов спустя у Эммы все болит. Мягкая кровать очень кстати.

Просыпается она уже к обеду. В дверную щель проникает аппетитный запах жареного лука. У Эммы урчит в животе и текут слюнки. Поперхнувшись, она кашляет. Пора вставать!

Папа хлопочет на кухне. У него хорошее настроение – насвистывая, он бросает на сковородку все подряд. А Эмма? У нее тоже хорошее настроение, но свистеть она не хочет. Лучше щелкать языком. В ее репертуаре – целые песни и даже концерты. Эмма с ходу подхватывает папину мелодию – «Мерси» певицы Даффи, и они свистят и щелкают языком в унисон. У них отлично получается, считает Эмма. Хоть в шоу суперталантов выступай. На сердце у нее легко. Ночь на кладбище прошла хорошо. Петеру тоже понравилось. Все налаживается.

На столе лежит соломенная шляпа, обильно украшенная цветами и фруктами. Вчера ее тут еще не было. Эмма разглядывает шляпу, уплетая тушеные овощи.

– Правда, классная? – говорит отец. – Кто-то потерял ее месяц назад и так и не вернулся за ней.

«Неудивительно», – думает Эмма. Шляпа на редкость безобразна.

– Из нее вышло отличное украшение для стола, – убежден Северин Блум.

Может, ему и правда нужна женщина. Вкус у него отвратительный. Эмма приглядывается к шляпе повнимательнее и качает головой. Безобразная! Просто безобразная.

С другой стороны, папа постоянно притаскивает странные штуки. Вообще-то она уже привыкла. В прихожей висит поющая рыба. Под ней стоит огромный желтый резиновый сапог 48-го размера, который он приспособил в качестве подставки для зонтов. Ржавая тачка служит кадкой огромной пальме в гостиной. Пустая бутылка из-под виски с букетом засушенных цветов украшает левый угол туалета. Все эти предметы кто-то оставил на кладбище, потерял или просто забыл. Могильщик дает им новое место.

«Люди слишком много выбрасывают, – твердит он. – Они не способны разглядеть в вещах душу».

Эмма хорошо понимает бывших владельцев. Она тоже никакую душу разглядеть не способна. Хлам и есть хлам.

На оградке фонтана однажды стоял старый тостер. Папа выкрасил его в синий цвет и отполировал до блеска. Теперь в нем торчат счета. Но самый выдающийся экспонат – Леонидас, чучело хомяка. Грызун раньше жил на кладбище, а теперь охраняет лестницу. Он дважды кусал могильщика, пока не погиб под камнем. Эмме так и не удалось выяснить, при каких именно обстоятельствах. Однако папа постоянно заверял ее, что это был несчастный случай.

У Эммы все это барахло, которое притаскивает отец, вызывает лишь недоумение, но она с ним не спорит: нравится ему давать второй шанс всякому старью – пусть дает. Они оба самостоятельные люди и не обязаны во всем соглашаться. Взять хотя бы Терезу Функ! Папе она нравится, а Эмма ее на дух не переносит. При мысли о соцработнице она сглатывает.

– Мне уроки надо делать, – заявляет она и поспешно уходит после обеда к себе в комнату.

Эмма садится на подоконник и болтает ногами. На кладбище царит обычная воскресная суета. Даже могилам по воскресеньям положено выглядеть наряднее, чем в будни. Так, во всяком случае, кажется Эмме. Подставив лицо солнцу, она наслаждается теплом и хрустом гальки на дорожке внизу.

Эмма не сразу узнает ту женщину. В крайнем заднем ряду, справа от капеллы. Белобрысая голова и розовая лейка. Эмма некоторое время за ней наблюдает. Женщина дергает траву вокруг могилы и даже чистит камень.

«Что за…» – проносится в голове у Эммы, но она не додумывает мысль до конца.

Петер считает, что ее отцу давно пора найти себе новую спутницу жизни. Советует ей не переживать. Мол, ничего страшного в этом нет. Эмма, плотно сжав губы, вздыхает и перелезает на надгробие под окном. Фердинанд и Леопольдина Комарек, умерли в 1943 и 1969 годах соответственно. Он пал на войне, она – со ступенек в подвале. К большому облегчению Эммы, они не показываются. Супруги Комарек не одобряют, когда она лазит по их надгробию.

Не разбирая дороги Эмма шагает через ряды надгробий прямиком к белобрысой голове. Только не смотреть по сторонам, говорит она себе. А то еще передумаю.

Тереза Функ отскребает голубиный помет от мраморного надгробия матери, когда рядом с ней словно из ниоткуда появляется Эмма. Так и инфаркт схлопотать недолго.

– Эмма! – восклицает она, испуганно цепляясь за блестящий камень. – Какая встреча! – Улыбка выглядит немного натянутой.

– Добрый день! – здоровается Эмма. Ничто не обходится нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость, говорит отец.

Они стоят лицом к лицу и молчат. Даже соцработнице от неожиданности ничего не приходит в голову.

Как неловко, думает Эмма, тоскливо поглядывая на свое окошко. Надо было остаться в комнате.

– Ну хорошо! – говорит наконец Тереза Функ.

По мнению Эммы, ничего хорошего тут нет. Но ее никто не спрашивает, поэтому она не возражает.

– Тебя не затруднит принести мне воды? – спрашивает Тереза Функ, протягивая Эмме розовую лейку.

«Еще как затруднит!» – думает Эмма.

– Сейчас принесу, – отвечает она, пожав плечами.

Эмма не торопится возвращаться к соцработнице. Еще успеют намолчаться.

И зачем она вообще к ней пришла? Эмма не находит ни одной веской причины. Потом она видит перед собой отца – как он смеется над шутками Терезы Функ, а та над его. Ах да! Вот она, веская причина.

Глубоко вдохнув, Эмма набирает воды в лейку. Только не смотреть по сторонам, твердит она себе на обратном пути.

– Спасибо, Эмма! – благодарит ее Тереза Функ. Она уже успела оправиться от неожиданности и нацепить ослепительную улыбку.

«Улыбнись в ответ! – велит себе Эмма. – Улыбнись, даже если это будет выглядеть жутко!»

Но Эмме, очевидно, удается выдавить лишь гримасу. Тереза Функ заливисто смеется – тем самым смехом, от которого листва облетает с деревьев.

– Ладно, – говорит она. – Я и так оценила, что ты вообще пришла. Улыбаться тебе необязательно. И истории рассказывать тоже. – Тереза Функ снова улыбается.

Вовсе не ядовито. Просто мило. Эмма, к своей досаде, вынуждена это признать.

– Мой папа рассказывает хорошие истории, – вдруг брякает Эмма. Она сама не знает, почему об этом упомянула.

– Правда? – Тереза Функ ставит лейку, выжидательно глядя на Эмму. – И что же за истории он рассказывает?

– Обо всем на свете, – отвечает Эмма и ненадолго задумывается. – О дальних странах, животных, которые там водятся, обычаях и еде.

– Еде? – Соцработница удивленно смотрит на Эмму и садится на край могилы.

– Да. Он раньше работал коком на корабле, – поясняет Эмма. – Пока не познакомился с моей мамой, – тихо добавляет она.

– Твоя мама, наверное, была очень хорошей, – говорит Тереза Функ. – Мне очень жаль, что она умерла.

Эмма краснеет, застигнутая врасплох. Ей кажется, будто ее предали.

– Он вам о ней рассказывал?

– Только то, что очень ее любил и она умерла. Больше он мне ничего не рассказывал.

Эмма делает глубокий вдох.

– Больше он мне ничего не рассказывал, – повторяет Тереза Функ – настойчиво и твердо. – Веришь?

– Верю, – говорит наконец Эмма.

– Повар, значит, – возвращает беседу в прежнее русло Тереза Функ. – Тебе крупно повезло.

– Вы так считаете? – спрашивает Эмма. – Приходите как-нибудь в гости, когда на ужин будет саранча. Тогда вы точно поменяете свое мнение.

Понедельник

Утро понедельника! Эмма ненавидит понедельники. Против школы она, в общем-то, ничего не имеет. Если бы только уроки не начинались в такую рань! Просто издевательство, а еще глупость несусветная! Ведь по утрам почти все слишком сонные для учебы.