Николай I Освободитель. Книга 6 (СИ)

В расчётные 480 тысяч мы все-такие не уложились, армия как-то незаметно обросла всякими дополнительными службами, пошли первые призывники из Финляндии, плюс в Киргизских степях в связи с постепенным продвижением на юг русских колонистов пришлось создавать новые опорные пункты, а в связи с напряжённостью между США и Мексикой были вынуждены увеличивать численность контингента в Калифорнии… В общем к 1834 году армия мирного времени доросла до 560 тысяч человек.

Впрочем, учитывая так же растущую экономику и численность населения, мы себе такие вооруженные силы позволить могли.

* * *

Напоминаю читателям про лайки, комментарии и вот это вот все) Вам не сложно а мне приятно)

И да, надеюсь что про колючуюю проволоку и проволоку вообще я не совсем ересь написал) Автор не технарь и не производственник, поэтому руководствуется исключительно статьями в интернете, а там порой можно прочитать такое что на голову не налазит.

Глава 3

— А ничего, удобно, — я пару раз притопнул, перекатился с носка на пятку и обратно, сделал несколько шагов туда-сюда. — Тяжеловаты, пожалуй, но в некотором смысле это даже хорошо. Тяжесть — это надежно.

Стоящий рядом сын, так же обутый в новейшие кожаные ботинки с высокими, застёгивающимися а на две пряжки, берцами на резиновой подошве только хмыкнул на это заявление. На его вкус — особенно по сравнению с привычными сапогами — ботинки выглядели настоящим хай-теком, произведением обувного искусства.

Это, впрочем, было не те так далеко от истины, фасон обуви, которую я предложил производить Найденову, купцу с которым мы на паях открыли — вернее он открыл, а я поучаствовал деньгами и технологией — фабрику по производству непромокаемых прорезиненных плащей, был нагло слизан с американских военных ботинок времен второй мировой, виденных мною в какой-то исторической хронике. Не факт, что получилось скопировать их в точности, хотя такой задачи и не стояло, но саму концепцию я воспроизвести сумел. Получилось, надо признать, отлично.

— Выглядят боты конечно футуристично, — Саша приподнял одну бровь и немного склонив голову на бок начал рассуждать в слух. Словарный запас, не характерный для этого времени, уже давно ушел в народ, и я даже перестал обращать на это внимание. Сначала еще пытался следить за языком, но потом махнул рукой, благо высокое положение это позволяло. — И на ногах сидят как влитые. Но, пожалуй, всю армию в такие переобуть не выйдет. Не потянем. Дорого.

— На ноге они сидят хорошо, потому что по твоей мерке делали, — я покачал головой. — А если всю армию обувать, то придется в нескольких размерах делать, и разница выйдет не столь значительной. Да и не нужны ботинки всей армии. Грязь месить оно в сапоге-то, поди, удобнее будет, лужи опять же почти по колено не страшны. А вот тем же егерям или частям, что горцев на Кавказе гоняют, такие ботинки будут самое то, над этим подумать можно.

— Балуешь ты егерей своих, — сын сел обратно на плетеный уличный стул и без восторга еще раз осмотрел непривычную обувь. Ну да, в мае гулять по ухоженному парку в легких туфлях все же удобнее будет, чем тяжелых — трекинговых, как сказали бы в будущем, ботинках.

— Могу себе позволить, император я или где? — Хохотнул я, вызвав аналогичную реакцию наследника.

С обувью вообще смешно получилось. Казалось бы, что может быть проще, однако идею обычных резиновых непромокаемых галош выдвинул не я, а Найденов. Мне такая мысль банально не пришла в голову.

С одной стороны, это вполне объяснимо. Как ни крути, а император не так часто шастает своими ногами по всякой грязюке. Дворцы, присутственные места, центральные улицы — обычно замощенные либо камнем, либо деревом — городов, а между ними кареты и поезда. Иногда пароходы. В общем, не было особой проблемы. Ну и привычные тут сапоги тоже в целом достаточно успешно справлялась с грязью. В прошлой же жизни с галошами я сталкивался только у бабушки в деревне в далеком голожопом детстве.

Потенциальный же рынок для резиновой обуви в эти времена был огромен. Просто невообразимо, космически велик. Особенно если за счет массовости производства сделать эти самые простейшие галоши доступными по цене. Пока подобного типа обувь производилась экспериментальными сериями добиться приемлемой стоимости было очевидно невозможно, но в будущем…

Тут, впрочем, все упиралось в цену самого природного каучука. Мир пока еще не погрузился в пучину каучуковой лихорадки, однако потребление этого сырья росло год к году поражающими воображение темпами. Если в 1825 году в Россию было завезено всего 40 тонн природного каучука — собранного в основном с дикорастущих деревьев гевеи в пойме Бразильской Амазонки — то к 1830 году это число выросло больше чем в десять(!) раз и составило по данным таможни 411 тонн. К 1835 году по прогнозу импорт натурального каучука должен был пробить отметку в 1800 тонн. И это только потребление одно России, а ведь был еще весь остальной мир.

Области применения резины даже в середине 19 века невозможно недооценить. Кроме названной выше одежды и обуви, она шла не технические нужды в виде разного рода прокладок и уплотнителей, на бандажи каретных колес да даже обычные канцелярские ластики, своим появлением и возможностью стирать ранее написанное графитовым карандашом обеспечившие рост популярности этого вида канцелярии, тоже делались из того же каучука.

Были и достаточно странные на взгляд человека из будущего попытки применить резину в быту. Резиновые ложки? Матрасы? Стулья? Что ни говори, а первые годы для каждой новой отрасли промышленности — это время поисков. В том числе и поисков себя. Фабрики, занимающиеся изделиями из резины, на фоне общего промышленного подъема быстро полезли подобно грибам после дождя и так же быстро по началу разорялись, не найдя покупателя на свой товар. Если в 1828 году работала только в одна фабрика соответствующего профиля — моя — то к 1832 году их число выросло аж до 8, из которых кризис 1833–1834 годов в итоге не пережили целых пять. При этом их банкротство парадоксальным образом подорвать вал выпуска резиновых изделий в империи не смогло. Место неудачников мгновенно заняли конкуренты, а прущая вверх отрасль потерь просто не заметила.

При этом одно каучуконосное дерево давало в год всего 3 килограмма сырья, требовало ухода и было достаточно прихотливым по климату. Большую часть природного латекса собирали с дикорастущих деревьев в пойме Амазонки, где устроить полноценные плантации было просто сложно технически. Более того никто из местных бразильцев, начавших зарабатывать на сборе и продаже этого сырья в переводе дела на нормальные производственные рельсы был просто не заинтересован — их все устраивало, попытки же моих людей влезть на этот зарождающийся рынок натолкнулись на жесткий отпор. Настолько жесткий, что дошло до простого физического устранения людей. Джунгли они же как тайга — только там прокурор не медведь, а ягуар какой-нибудь или вообще москит — пропал человек и поди его найди. Или то, что от него осталось. На площади в тысячи квадратных километров. Успехов в нелегком начинании, как говорится.

Так что перед нами во весь рост маячила проблема конечности а так же стоимости этого стратегического сырья, и приемлемых выходов пока видно не было. Мои люди, кстати, даже попробовали разбить плантации в контролируемом нами Никарагуа, однако там тоже было все не слава богу. Климат Никарагуа, несмотря на схожесть с бразильским, каучуковым деревьям подходил плохо, и выйдет ли из этой затеи в итоге хоть что-то, сказать было на данный момент просто невозможно. Такие вот пирожки с котятами…

Но вернёмся к обуви. Идея делать отдельную резиновую подошву вместо традиционной тут кожаной или даже деревянной и вовсе лежала на поверхности. Я лишь предложил сделать форму для литья более сложной с красивым и непривычным для местных «протектором». Получилось в итоге вполне удобно, красиво и долговечно. Последнее, конечно нужно было еще проверить, но не думаю, что тут резиновая подошва может облажаться.

— Ну что? Я готов. Маэстро, ваш выход! — Только и дожидавшийся знака светописатель споро подбежал к нам и принялся расставлять свое достаточно массивное оборудование.

— Ну и зачем все это? — Сын, несмотря на всю приязнь к машинерии и вообще всему новому, фотографироваться любил не слишком сильно. Тем более, что в эти времена процесс был еще куда более сложным, чем в будущем.

— Представь, как взлетят продажи ботинок, когда в газете напечатают это фото, — усмехнувшись встал на то место, куда указывал фотограф. Сын встал рядом. Мы были оба одеты в походную форму егерского полка, причем в полном снаряжении. С ранцем, подсумками, стальными касками, шинелью в скатке и оружием. Выглядели мы примерно, как бойцы времен Первой Мировой, и в середине 19 века это чувствовалось настоящим анахронизмом.

— Ты серьезно собираешься публиковать фотографию для рекламы ботинок? — Такая мысль явно в голову наследника не приходила, для Саши она явственно отдавала дикостью. Он-то не застал времена, года Горбачёв рекламировал пиццерию.

— Ну не только, — я придал своему выражению лица максимальную серьезность и ткнул сына локтем, чтобы тот тоже посмотрел в объектив. Вспыхнула магниевая вспышка, отчего в глазах тут же заплясали «солнечные зайчики». Проморгавшись и вытерев выступившую из глаз слезинку, я продолжил мысль. — Хочу показать всем, что тоже ношу полевую форму. Что в этой практичной лаконичности тоже есть своя красота. В конце концов, не только золотым шитьем единым…

— Ааа…- Задумчиво протянул наследник, о том, что далеко не всем армейцам понравилась лишённая дорогих украшений форма, он в целом знал. Это глобально вообще не было секретом, несмотря на активную пропаганду, выбить из военных желание напялить на себя максимально цветастые шмотки оказалось не так-то просто. — Понятно.

— А ну ка улыбнись, попробуем разбавить серьезность, — дождавшись, когда фотограф сменит пластинку и перезарядит вспышку для следующего фото, я предложил сыну. — Улыбнись, не будь букой.

Саше в этом году исполнялось шестнадцать, и он, как любой подросток, хотел казаться старше своих лет, отчего сына порой немного заносило. Однако стоило немного поскрести, как под налетом показной взрослости обнаруживался вполне себе нормальный парень, пусть даже вынужденный с детства нести тяжесть осознания ответственности за будущее правление.

Вот и сейчас, он сначала нахмурился, а потом не выдержал и рассмеялся. Фотография получилась на редкость удачной.

В мире меж тем обстановка накалялась буквально по всем фронтам.

Весной 1834 года умер так и не успевший жениться и оставить наследника Наполеон II. Старший сын первого императора французов никогда не отличался великим здоровьем и полжизни боролся с мучавшей его чахоткой, ну а неудачно подхваченная на конной прогулке простуда, переросшая в воспаление легких, окончательно доконала молодого человека.

На трон в Париже сел младший сын Наполеона — Карл, получивший себе номер Х к имени. Парню было только восемнадцать лет, что с одной стороны позволяло уже править самостоятельно, но с другой — не оставляло буквально ни шанса империи на спокойное существование в обозримом будущем.

Несмотря на гораздо лучшую, чем в моей истории, внешне- и внутриполитическую ситуацию во Франции начали потихоньку зреть революционные настроения. Запас авторитета правящего дома, оставшийся от великого основателя династии, к этому времени уже по большому счету закончился, а вот новыми достижениями Бонапарты свой народ порадовать не могли.

Война в Алжире, казавшаяся после первых побед легкой прогулкой, начала затягиваться. Если держать побережье Средиземного моря французским войскам и флоту получалось достаточно сносно, то вот наступление в глубь континента каждый раз натыкалось на мощное противодействие местных, и что было еще более неприятным — крайне тяжелые климатические условия, к которым французские солдаты были абсолютно не готовы. Ну и кроме того, Алжирцев иногда скрыто, а иногда и практически не скрываясь поддерживали соседи по южному побережью Средиземного моря: Марокко, Тунис, Ливия и Египет, которые отлично осознавали, что могут в любой момент стать следующими.

Кроме того и целая пачка внутренних факторов не давала новому французскому правительству жить спокойной жизнью. К середине 1830-х во Франции общественная политическая жизнь, убитая еще первым Наполеоном, вновь зацвела буйным цветом, существовавшая, по сути, в вакууме нижняя палата парламента — законодательный корпус — начала набирать силу, требуя полноценного влияния на процесс законотворчества, оккупированный до того императором и регентским советом.

Большое впечатление на французов и их настроения произвела попытка революции 1832 года в Австрийской империи. Следующий 1833 год был крайне неспокойным: начиная от бунта Лионских ткачей, достаточно быстро умиротворенного, впрочем, до попытки переворота в Вюртемберге. Официально считающиеся протекторатами Франции немецкие государства были от своего положения очевидно не в восторге и требовали определенности. Либо вхождения в состав империи в качестве полноценных субъектов, либо независимости. Причем местное дворянство очевидно хотело независимости, а вот население, уже распробовавшее прелести жизни в большой империи — и соответствующие этому большие возможности — было настроено противоречиво.

Попытка переворота в итоге провалилась, однако любви местных Парижу это не добавило, а смена императора намекала на вполне вероятные новые проблемы. Пока еще молодой хищник окрепнет, встанет на ноги и докажет свое право на лидерство, очевидно, что его еще не раз попробуют на зуб.

Крайне напряженной ситуация оставалась на севере Мексики. На те земли, которые это государство формально считало своими, но при этом практически никак не осваивало, постепенно начали проникать белые переселенцы из США, привозящие с собой свои порядки и глобально ориентируясь скорее на Вашингтон, чем на Мехико.

При том, что общая численность населения двух государств была в эти года вполне сопоставима: примерно 13 миллионов человек в США и около 8 — с учетом того что Центральноамериканские республики все еще находились в ее составе — у Мексики. А вот если рассмотреть демографию отдельного штата Техас, то мексиканцев там было всего порядка 7–8 тысяч человек, а переселенцев из США — около 20. Жили там еще и индейцы в неизвестном количестве, но вот их мнение уже совсем никого не интересовало.

Такой перекос, положенный на огромную площадь, порядка 2 миллионов квадратных километров, и расовые проблемы — американцы привозили с собой черных рабов, в то время как в Мексике черное рабство было запрещено — давало взрывоопасную смесь, способную рвануть буквально в любой момент.

Самое тут забавное, что теоретически армия Мексики была сильнее не только всех переселенцев Техаса, но и армии США, которой у этой страны по большому счету и не было. Одно только Никарагуанское вольное казачье войско насчитывало к середине 1830-х около 15 тысяч сабель. Вот только, как их перебросить к месту потенциального конфликта, в условиях полной доминации американского флота в Мексиканском заливе, было решительно не понятно.

Пока же боевые действия не начались — в том, что они начнутся, я не сомневался ни на секунду — наши специалисты потихоньку тренировали мексиканцев, завозили в страну оружие и в целом готовились. Воевать за Мехико Россия очевидно не стала бы, но вот сделать будущую войну для американцев посложнее, я вполне рассчитывал.

В целом США в этом варианте истории были — или должны были быть, исходя из фактов и логики — заметно слабее. Россия сумела перехватить немалую долю протока мигрантов, покидающих континент и примерно каждый 3–4 человек эмигрирующий из европейских стран оседал в итоге у нас, что не могло не сказаться соответственно и на численности населения США. Плюс гораздо более развитая промышленность и финансовый сектор привели к тому, что денежные потоки — опять же вероятно часть из них — ранее уходившие в Новый Свет, теперь могли переключиться на Российскую империю. Сравнивать мне лично было тяжело хотя бы потому, что я знал историю США 19 века весьма рамочно, но вся ситуация выглядела именно таковой.

Ну а Мексика же в свою очередь была гораздо сильнее. Влияние России и вложение в ее экономику наших денег несколько стабилизировали внутриполитическую ситуацию этой страны, не позволили отпасть Центральноамериканским республикам и способствовали скорейшему ее развитию. Пусть в качестве поставщика сырья, но даже это давало определённый оптимизм в прогнозах на будущее.

Не спокойно было и на Британских островах. Пока англичане на всех порах приближали конфликт в Китае, который в будущем будет известен, как Первая Опиумная война, у них под боком в Ирландии обстановка продолжала оставаться крайне напряженной.

Причиной проблем Ирландцев на этом историческом этапе стала, как ни странно, Российская империя. Постройка железной дороги, соединившей хлебные провинции страны с портами, дала начало массовому вывозу аграрной продукции и привела к падению цены на нее на европейских рынках. Разные страны — вернее их руководство — отреагировали по-разному. Немецкие государства, не способные прокормить себя самостоятельно, были в восторге и с радостью импортировали русскую пшеницу, Франция под давлением крупных землевладельцев, не желающих терять свои прибыли, начала вводить протекционистские торговые тарифы, англичане же поступили в своем ключе. Если русская пшеница обходится им дешевле чем ирландская, значит нужно срочно оптимизировать производство: согнать мелких арендаторов с земли и использовать ее под приносящие большую прибыль нужды. Ирландцам при этом ничего не оставалось кроме как идти в города и работать по 16 часов за пайку либо садиться на корабли и эмигрировать в поисках лучшей жизни. Был еще вариант с очередным восстанием, но несколько спонтанных выступлений в начале 1830-х годов показали местным, что на сей раз англичане к этому готовы, и смысла дергаться особо нет.

При этом нужно понимать, что Ирландия в 1830-х годах была крайне перенаселённым островом с общей численностью жителей за 6 миллионов человек. Средняя плотность населения — при том, что урбанизация на этом клочке суши была крайне низкой, и большинство людей проживало в сельской местности — была выше чем на главном острове. Такой численности населения как в эти годы в Ирландии потом никогда не было, даже в 21 веке. Естественно в такой ситуации начался процесс массового исхода ирландцев с Зелёного Острова. Часть уплывала в Америку, часть на главный остров, часть в Европу ну и в Россию по проторённой дорожке за следующие десять дет эмигрировало почти полмиллиона ирландцев.

Глава 4

— Вы позволите пригласить вас? — Я подал руку молодой девушке на вид лет 18-ти, которая привлекла мое внимание искренним задорным смехом. Невысокая, мне едва по грудь, тонкая, но при этом не выглядящая болезненно в своей худобе, она сразу бросилась мне в глаза и вызвала желание познакомиться поближе

— Ох, ваше императорское величество, это честь для меня, — короткий книксен и вот мы с ней уже кружимся по залу под звуки вальса.

Нельзя сказать, что я сильно полюбил балы, скорее — просто привык к ним. В конце концов, с развлечениями в эти времена было не слишком густо, поэтому воленс-ноленс приходилось подстраиваться.

— Вы прекрасно танцуете, — выдал я девушке «дежурный» комплимент. Вообще-то мы представлены не были, и я, хоть убей, не вспомнил бы, как ее зовут, если бы не специальный человек, приставленный к императору, который всегда мог дать характеристику каждому приглашенному на то или иное мероприятие. Сейчас я танцевал с Варварой Нелидовой, молодой девушкой, которая только пару месяцев назад попала в число фрейлин Александры.

— С таким прекрасным партнером любая девушка будет танцевать хорошо, — вернула мне любезность Варвара.

Пасхальный бал в Зимнем был своеобразным завершением зимнего сезона. Собственно, основная часть зимних мероприятий попадала на декабрь, январь и частично февраль, после чего следовал длинный перерыв на Великий Пост. Ну и в ознаменование его окончания и проходило несколько приуроченных к празднику мероприятий. После этого на лето двор по традиции переезжал в Царское Село. Впрочем, с постройкой железной дороги, когда появилась возможность махнуть туда-обратно буквально за час, такое жесткое разделение стало уже не столь актуальным. Тем не менее летом все основные мероприятия происходили традиционно именно в загородной резиденции русских императоров.

В Зимнем только-только закончили масштабный ремонт, из-за которого дворец полтора года практически не функционировал. Пришлось даже традиционные зимние гуляния проводить в Михайловском, чего я обычно не допускал, стараясь сохранить это место в качестве относительно уютного — на сколько это вообще применимо к такому строению как дворец — семейного гнезда.

Зимний подвергся масштабной перестройке и модернизации: была перестроена система отопления. Вместо архаичных и пожароопасных печей и каминов — хотя последние были местами оставлены скорее по интерьерным соображениям — было устроено нормальное водяное отопление. В подвале были установлены печи, насосы, проложены трубы и, наконец, удалось добиться того, чтобы зимой тут стояла стабильная и комфортная температура. До этого все годы существования здания обслуге приходилось постоянно бороться с холодом, сыростью и их производной — плесенью.

При этом по моему настоянию во дворце были применены инновационные пожаропредупредительные технологии. По-простому — Зимний был разделён стальными перегородками на отдельные отсеки с той задумкой, чтобы даже при возникновении пожара, огню было бы тяжело охватить все здание целиком. Во всяком случае, не мгновенно.

Тут я страховался не просто так. О пожаре в Зимнем я помнил — без точной даты, в голове осталось только примерный период времени, а именно конец 1830-х начало 1840-х — и я банальным образом хотел постелить соломки. Почему нет, раз уж знаешь заранее место предполагаемого падения. Был еще, кажется, какой-то взрыв то ли в 1860-х то ли в 1870-х, но тут я уже полагался СИБ.

Кроме отопления было устроено нормальное водоснабжение и туалеты более-менее привычного мне типа. С унитазами, состоящими из фаянсовой чаши с гидрозатвором и сливным бачком. Они кстати произвели на местных воистину неизгладимое впечатление: хоть сам принцип ватерклозета уже вполне был широко известен, именно к такому законченному виду он, вроде бы как, пришел только к концу века, так что мы тут изрядно опередили время.

При этом небольшой цех по производству туалетного санфаянса очень быстро завалили заказами на несколько лет вперед. Все же в столице было более чем достаточно богатых людей, способных позволить себе теплый ватерклозет. Сидя с газетой на «белом друге» — в теплоте и без всяких неприятных запахов — как никогда понимаешь всю прелесть развития и новых технологий. Не оружие, железные дороги, электричество и вот это вот все, а теплый туалет, где можно посидеть в удовольствие — первейший признак цивилизации.

В Твери уже строилась полноценная фабрика, способная производить несколько тысяч комплектов в год — несмотря на первоначальный спрос, я оценивал существующий рынок подобной продукции достаточно скромно, — а мои юристы спешно патентовали все что связанно с «туалетным делом» в основных европейских странах. Я, как обычно, не упускал возможности заработать лишнюю копеечку на привнесенных в этот мир новинках.

Во дворце даже заранее заложили каналы для будущей прокладки электрических кабелей. Работы над бытовыми лампами накаливания уже выходили на финишную прямую, и я надеялся на скорый переход в эру электричества. А то от постоянного чтения в полумраке к сорока годам — до пятого десятка оставался всего лишь год с небольшим — уже начало активно садиться зрения. Ну а фасоны местных очков решительно мне не нравились по эстетическим соображениям.

— Понравилась девочка? — Когда танец закончился и я вернулся к тоже не старавшейся не пропускать танцев жене, спросила Александра.

— Приятная, — максимально обтекаемо ответил я.

После рождения младшего сына — Николая Николаевича — наши с супругой отношения несколько испортились. Виной тому был медицинский запрет на секс, который очевидным образом повлиял на наши взаимоотношения. Нет, понятное дело, что и без риска беременности человеку с фантазией всегда найдется чем заняться в постели, и мы с Александрой регулярно устраивали сеансы взаимных ласок, однако все это было, как ни крути, эрзацем. Отсутствие полноценной половой жизни действовало на императрицу не лучшим образом, она становилась раздражительной, хуже спала и, что раздражало уже меня до последней крайности, стала ревновать меня к обретающимся во множестве при дворе молодым девушкам. И это при том, что я хоть и не был ангелом в деле супружеской верности, но всегда был максимально аккуратен, чтобы не давать повод слухам и не обидеть жену. Пятнадцать лет совместной жизни — это как ни крути не чих собачий, Александра всегда была для меня опорой и поддержкой, так что как минимум уважения заслуживала на сто процентов.

— Присмотрись к ней, — неожиданно сказала императрица, напрочь поломав все заготовленные заранее фразы у меня в голове.

— В каком смысле присмотрись? — Я удивленно скосил глаза в сторону Александры. При этом как и положено хозяину бала я не переставал улыбаться и кивать в знак расположения мелькающим в толпе знакомым лицам. Это я уже делал совершенно автоматически, не задействуя мозг.

Оркестр тем временем начал играть мазурку, и танцующие, сменив пары, принялись двигаться по кругу, забавно подскакивая и вскидывая ноги.

— В том самом, — пожала плечами императрица. — Я подумала, что не можешь же ты всю оставшуюся жизнь прожить без близости, раз мне это запрещают врачи. Так уж лучше я сама подберу тебе скромную девушку, которая не будет доставлять проблем.

— Кхм-кхм, — я аж поперхнулся воздухом от такого заявления. К сожалению, с контрацепцией в эти времена было сложно. Никак не было, по большому счету. Нет, некое подобие презервативов из кожи, льна и даже первые резиновые образцы уже давно существовали и даже кое как применялись на практике. Вот только они были дорогие, часто рвались и, поскольку имели жуткую толщину, напрочь убивали все удовольствие от процесса, отчего, понятное дело, особой популярностью не пользовались. Да и надежность у них была отнюдь не стопроцентная. Мои химики во всю экспериментировали над составом резины, дабы добиться нужной прочности при минимальной толщине конечного изделия, но пока результаты не обнадеживали. — Неожиданно. Никогда бы не подумал, что ты можешь такое предложить.

— Ну я не предлагаю тебе отказаться от наших забав, — криво усмехнулась жена, было видно, что данный разговор дается ей не легко. — Более того я настаиваю на том, чтобы мы проводили время как можно чаще, иначе у меня совсем испортится характер, и ты об этом пожалеешь первым. Пусть это будет приятым дополнением.

Тем же вечером ко мне в кабинет зашел уже совсем не маленький Саша.

— Вы поссорились с мамой? — Наследник, почти уже догнавший меня статями, плюхнулся на стул и утянул со стола лежавший на тарелке последний кусок пряника. В свои шестнадцать сын переживал период бурного роста и казалось, был голоден постоянно.

— С чего ты взял? — Оторвавшись от альбома с эскизами, я поднял взгляд на сына.

— Очень уж она задумчивая сегодня, — прожевав кусок сладости ответил Саша. Проинспектировав заварничек, стоящий чуть в стороне и обнаружив, что тот пустой, он поморщился, встал, подошел к маленькому кабинетному бару и налил себе воды. — Обычно это бывает, когда вы ссоритесь.

— Нет, ты знаешь, — я задумчиво откинулся на спинку кресла. — Скорее наоборот.

— Помирились?

— Можно и так сказать, — обтекаемо ответил я, не желая вдаваться в подробности наших с Александрой взаимоотношений.

— Что это у тебя такое интересное? — Удовлетворившись моим ответом насчет императрицы, сын тут же переключился на другую тему. Он обошел массивный рабочий стол по кругу и встал рядом. — Эскизы банкнот?

— Да, — я кивнул, — в данном случае — юбилейные коллекционные десятки.

Форма, размер и вид ассигнаций в империи менялась не один раз. Сами бумажки постепенно уменьшались в размерах, на них появлялись всякие защитные знаки, изменялась сама стилистика, но цвет банкнот был традиционно неизменен. Десятку в конце концов не просто так называли «червонцем», она традиционно печаталась красного цвета, отсюда и прозвище.

— И зачем это? — Саша с интересом принялся рассматривать эскизы.

Еще во время финансовой реформы 1828 года вид ассигнационных билетов претерпел значительные изменения. До этого банкнота имела только одну сторону — аверс — на которой был помещен герб, номер, номинал прописью и подпись выдавшего ассигнацию кассира. Обратная сторона оставалась пустой, там указывался лишь номинал прописью в центре ассигнации.

После реформы вид бумажных денег разительно поменялся. На аверс мы поместили портрет императора, добавили различных декоративных элементов и вообще резко улучшили качество полиграфии, что должно было послужить дополнительной защитой от подделки. По углам добавился прописанный цифрами номинал банкноты, плюс уже по моему предложению — выпуклые фигуры для слабовидящих.

Герб переехал на реверс и в дополнение к нему на обратной стороне появились декоративные элементы в виде портретов бывших князей и императоров. Например, на пятерке был Дмитрий Донской, а на сотне — Екатерина Великая. Сотню в народе кстати так «Катенькой» и величали.

Так вот в последствии при сохранении одинакового дизайна аверса, монетные дворы стали по моему предложению печатать ограниченные тиражи юбилейных и коллекционных банкнот. В данном случае я рассматривал варианты эскизов серии о городах империи. Перед глазами у меня купюры с Великим Новгородом на реверсе.

— Это выгодно, — я пожал плечами и улыбнулся. Канкрин тоже был удивлен, когда я первый раз предложил ему такой нехитрый способ наполнения казны.