Николай I Освободитель. Книга 6 (СИ)

Вторым ударом по бирже стал провал первичного размещения акций Варшавско-Львовской частной железной дороги, общество по сооружению и эксплуатации которой получило концессию лишь месяцем ранее. Еще полгода назад подобные события вызывали на бирже массовый ажиотаж, а премия в первый же день попадания акций на торги порой доходила до 40–45%. В начале же декабря «Львовяне» не смогли выручить за свои ценные бумаги даже номинал. Торги открылись на 98-ми копейках с рубля, а уже к концу следующего дня цена съехала до 92-х копеек.

В такой ситуации планируемое на следующий день размещение 4 миллионного выигрышного облигационного займа Московско-Виленской железной дороги было и вовсе отменено от греха подальше, что было воспринято рынком как сигнал к началу паники.

Из-за всего вышеописанного торги в пятницу 12 декабря закрыли досрочно, дабы не раскручивать маховик упаднических настроений. 15 декабря после отдыха в выходные дни общее биржевое настроение, казалось, немного стабилизировалось, чему способствовала небольшая государственная интервенция, направленная на «поддержание штанов». Но уже во вторник начиная с самого открытия котировки полетели вниз лавинообразно.

Причем хуже всего себя в этот день показали акции банков, пароходств и железных дорог — все то, что два года перед этим показывало просто поражающий воображение современников рост. Спекулянты, опьянённые легкими деньгами, раскручивали финансовый пузырь, который в итоге закономерно лопнул. К счастью мы — я, как самый богатый частный предприниматель империи, и я, как император, — были к такой ситуации готовы. В конце концов, ситуация при которой во время кризиса богатые становятся еще богаче, а бедные еще беднее, она не в 21 веке появилась. Тут в середине 19, все было абсолютно точно так же.

В общем, пришло время доставать дальнюю кубышку и затариваться ценными бумагами по дну рынка.

— К вам Канкрин, с помощниками, — заглянул в кабинет Муравьев.

— Зови, — я кивнул и добавил, — принеси сразу мне чай, а Канкрину, как обычно кофе. Черный не сладкий.

— Да я помню, Николай Павлович, — с небольшой ноткой обиды в голосе кивнул незаменимый помощник. Как он все успевает — не только исполнять роль секретаря и помощника при императоре по 16 часов в день, но еще и руководить канцелярией и присматривать за полуофициальной командой личных порученцев — я понять так и не смог. Магия натуральная, не иначе.

— Добрый вечер, Егор Францевич, — я поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать министра финансов. Тот с улыбкой пожал руку и без предисловий принялся выкладывать бумаги из пузатого кожаного саквояжа, которые ему передал один из молчаливых помощников. — Как настроение?

— Паршиво, ваше императорское величество, — министр пожал плечами. — Я уже слишком стар, чтобы переквалифицироваться в пожарные.

— Ха! Еще скажите, что данная ситуация стала для вас сюрпризом. Никогда не стоит недооценивать степень человеческой алчности.

— Давайте не будем трогать метафизические моменты, — поморщился министр. Ему только парой недель ранее исполнилось 59, и приближение юбилея делало Егора Францевича несколько более ворчливым нежели обычно.

— Не скажите, — я ухмыльнулся, бросая короткие взгляды на «мальчиков» Канкрина, которые явно были непривычны к тому, что с императором можно вот так запросто перебрасываться колкостями. — Сегодня мы будем с вами решать, кому жить, а кому — умереть. Согласитесь, это немного настраивает на возвышенный лад.

— Меня на возвышенный лад больше настраивала стабильная финансовая система и растущий год от года государственный бюджет, — министр повернулся к своим помощникам и прикрикнул на них. — Чего встали как памятники себе⁈ Садитесь, будем начинать.

В этот момент дежурный лакей вкатил в кабинет столик с самоваром, чайными принадлежностями и разными сладостями, так что начало работы пришлось все же на десять минут отложить.

— Железная дорога Вильна-Мемель, — озвучил один из фискалов следующий «лот». — Уставной фонд, депонированный в Северном Промышленном банке составляет два миллиона рублей. Концессия была выдана год назад. С тех пор на Санкт-Петербургской бирже было продано сорок тысяч акций — или пятьдесят процентов от их эмитированного количества — номиналом на общую сумму в четыре миллиона рублей. Средняя цена сторублёвой акции, при этом, по данным биржевой статистки составила 118 рублей.

— Семьсот тысяч буквально из воздуха, — присвистнул я, проведя нехитрые арифметические вычисления в уме.

Фискал кивнул и продолжил.

— По данным, собранным финансовой полицией, график строительства был сорван практически с первых же дней.

— На сколько же они отстают?

— Ориентировочно на 4 месяца.

— Не слабо, — я покачал головой.

Получить концессию в ведомстве Аракчеева было не так-то просто. Для отсечения очевидных аферистов, выдача разрешений на строительство дозволялась только при проведении достаточно значительных подготовительных работ. Сначала нужно было провести трассировку маршрута, составить план строительства, указать источники средств его финансирования — причем будущее акционирование не должно было занимать тут долю более сорока процентов — и даже подать сведения о предварительных заключенных договорах на выкуп земли. Дабы активировать принудительный выкуп необходимых для постройки трассы участков, соискатель должен был доказать, что он уже договорился по 60% предполагаемого маршрута, что заставляло концессионеров выкручиваться и либо брать в долю владельцев критически важных участков, либо стараться вести маршрут по земле принадлежащей государству. С внедрением земств открывалось еще окно возможностей по заключению договоров не с самими владельцами участков, а именно с земствами, как с посредниками и последние уже сами могли гарантировать получение нужных кусков земли. Впрочем, до прибалтийских губерний земская реформа пока не добралась, поэтому в данном случае этот способ не работал.

Все это я рассказываю к тому, что с такой подготовкой в первый же год начать отставать аж на четыре месяца, это еще нужно сильно постараться. И вот это уже наводило на неприятные мысли.

— А кто в там в качестве основных акционеров?

— Французы, — не глядя в бумаги, ответил молодой человек. Ну как молодой, может лет на семь-восемь он был меня нынешнего младше.

— А подробнее?

— Банковский дом Маллет — двадцать процентов, братья Перейр — пятнадцать, ну и остальные — каждой твари по паре, — на этот раз с бумагами свериться ему все же пришлось.

— Братья Перейр… — Я попытался вспомнить, что знаю об этих негоциантах, — это те, которые достраивают свою железную дорогу от Парижа до Бордо?

— Так точно, ваше императорское величество. Вернее, они ее уже достроили и запустили в работу последний участок в середине октября.

— Франции, значит, им мало, нужно еще и к нам залезть… — Ничего плохого я в иностранных инвестициях в целом не видел, главное не давать чужакам подгребать под себя целые отрасли, как это происходило в Российской империи моей истории. Но конкретно здесь чувствовалось, что французы сами не горят желанием играть честно. Ну не могли опытные уже строители железных дорог так быстро пустить утверждённый график по одному месту. — Кажется у нас есть первый претендент на показательную порку.

Поскольку допускать обрушения всей еще достаточно хрупкой финансовой системы империи мы не собирались, но и спасть за счет казны всех подряд тоже виделось решением максимально сомнительным, было решено отсортировать проблемные компании по степени «надежности». Для начала под выкуп попадали ценные бумаги тех товариществ, которые и сами показывали жизнеспособность. В первую очередь речь тут шла об акциях железных дорог, контролируемых РЖД, Волжско-Камских, Днепровских и Обских пароходств и наиболее стабильных, и не замеченных в оголтелых спекулятивных комбинациях банков. Последних, что правда, было не так много, поскольку те самые триста процентов прибыли, о которых говорил Даннинг, застилают глаза порой даже самым стойким.

А дальше по нисходящей, где в самом низу оказывались компании, подлежащие показательному принесению в жертву. Кому мы собирались приносить их в жертву? Золотому тельцу вестимо, кому же еще.

В итоге панику на бирже удалось достаточно быстро остановить. Тут рецепт лечения крайне прост — нужно подлить в огонь немного деньжат, на что из казны, а вернее из резервного золотовалютного фонда было выделено пятнадцать миллионов рублей. Плюс я от себя еще пять набросил, сделав доброе дело и заодно округлив свои активы закупившись «на низах».

Уже к концу зимы 1834 года акции наиболее крепких компаний отыграли обратно, а к осени, когда подоспел новый урожай, даже начали показывать небольшой рост.

И да, без банкротств не обошлось. Более того я наоборот постарался сделать их максимально громкими, дополнительно устроив кампанию в прессе против выглядящих наиболее ослабевшими «подранков». Падающего — толкни, пусть Ницше еще, кажется, даже не родился, тезис этот вполне был применим и ранее. Ну а имея под рукой чуть ли не всю прессу империи устроить «медвежью» атаку на и так дурно пахнущие акции было делом по настоящему плевым. В итоге акции той же Московско-Минской компании были скуплены мною — вернее не совсем мною, все же в открытую вот так пользоваться своим положением я постеснялся, поэтому выкупали подешевевшие до 30 копеек с рубля акции кое-какие московские купцы, с которыми я уже несколько лет вел бизнес — чуть ли не полным пакетом. С последующей передачей его — опять же окольными путями — в руки РЖД, в конце концов не для себя же я стараюсь а для империи.

Дорога же Мемель-Вильна ввиду не выполнения товариществом концессионного договора и вовсе была тупо национализирована без выплат вообще каких-то компенсаций. Причем сделано это было показательно и в назидание будущим негоциантам, собирающимся создавать «дутые» фирмы, пригодные только для выгодной распродажи собственных акций. Никого это, конечно, ничему не научило, впрочем, это уже совсем другая история.

Ну а главный вывод, который я сделал для себя, это то, что финансовые кризисы достаточно легко можно преодолевать — и даже с определенной выгодой для себя, — если быть к ним готовым. Очевидно, что в данный конкретный раз предугадать наступление спада после резкого подъема было относительно легко. Ну и конечно облегчало ситуацию то, что в реальное производство финансовые проблемы не перекинулись. Уровень доступности кредитов для промышленности мы поддержали за счет казны, благо жирок кое-какой имелся, ну а перепроизводство России еще долго не будет грозить. Учитывая темпы роста населения, расширение городов, кучу инфраструктурных проектов, ресурсы сюда можно было вваливать как в бездонную бочку. Практически бесконечно.

* * *

Вторая глава как обещал бонусом за достижение 2к лайков на предыдущей книге.

Глава 2

— Можно я попробую? — Наблюдавшая за тем, как мы с Сашей азартно шмаляем из револьверов по мишеням, Машенька тоже с интересом подошла к верстаку, на котором лежало оружие и приспособы для его зарядки. Дочери в этом году исполнялось уже четырнадцать, и она к этому возрасту вымахала вполне себе статной девицей. В ней явно чувствовалась Романовская кровь. В свои невеликие годы ростом она была повыше некоторых дворцовых гренадер.

— Конечно, — я кивнул и подойдя к столу выбрал револьвер с более коротким стволом. Исключительно для уменьшения отдачи. — Вот смотри. Четырехлинейный барабанник, Сестрорецкого завода, образца 1832 года с длиной ствола в два дюйма. Заряжается вот таким образом…

— А можно я просто попробую пострелять? — В ответ на мою короткую лекцию по эксплуатации оружия и технике безопасности при его использовании Маша по-детски надула губки и наморщила носик, что учитывая ее вполне себе сформировавшееся тело выглядело достаточно глупо. О чем я дочке тут же и поведал.

— Терпи, сестра, — усмехнулся стоящий рядом наследник. — Просто так папа тебя к оружию не подпустит. Знала бы ты, сколько он меня гонял. А все потому, что техника безопасности…

— Написана кровью, — закончил я свое любимое высказывание. На подначку сына при этом никак не отреагировал, — все именно так. Если хочешь использовать оружие, то нужно уметь им пользоваться «от» и «до», а не только за спусковой крючок дергать. Понятно?

— Понятно, — хором ответили старшие дети. Причем если в голосе сына был слышен с трудом сдерживаемый смех, то в интонации дочери буквально сквозил отчаянием.

— Тогда смотри сюда, сейчас будешь делать сама, — я вытащил отделяемый барабан и показал его Маше отдельно. — Берем пороховницу и засыпаем в камору порох по мерке. Дальше отправляем туда небольшой пыж и прикладываем пулю. После чего ставим барабан на станок и запрессовываем ее внутрь, потом сверху нужно промазать жиром, все понятно? Теперь ты остальные пять штук давай сама.

Толчком к дальнейшему развитию производства револьверов — тут прижилось более «домашнее» название «барабанник» — стала неудача с принятием на вооружение новой винтовки в середине 20-х годов. Ну как не удача? Винтовку-то — вернее сам механизм заряда с казны — в итоге на вооружение поставили, но вот главный конструктор и директор Сестрорецкого завода Иван Сергеевич Марков воспринял такое решение достаточно болезненно. Он-то хотел бы продвинуть куда более технически совершенную болтовку…

Побочным эффектом решения военной комиссии стало то, что заранее подготовленный запас пятилинейных стволов, приготовленных для будущих винтовок, оказался временно, никому не нужным. Военные предпочли сначала переделать под зарядку с казны имеющиеся шестилинейные штуцера — это было гораздо быстрее и дешевле — а переходить на полностью новую винтовку уменьшенного калибра предполагалось начать только с середины 1830-х. Собственно как раз сейчас, когда в действующей армии дульнозарядок уже совсем не осталось, оружейные заводы империи начали полноценный массовый выпуск винтовки Маркова в оригинальном ее обличии, с тем чтобы постепенно заменить передельный вариант на нормальный.

Тогда я предложил оружейнику попилить стволы на короткие заготовки под барабанники ну и соответственно сконструировать новое оружие под уменьшенный калибр.

Пятилинейный револьвер, попавший на рынок в 1828 году мгновенно стал настоящим хитом продаж. В отличии от массивного и какого-то кондового шестилинейного «Бульдога», пятилинейный «Барс» в целом имевший схожую механику, получился легче на двести грамм и при этом имел шесть патронов в барабане против пяти у своего предшественника. Кроме того, цена его оказалась выше совсем незначительно.

В «Барсе» для удобства перезарядки был добавлен рычаг-давилка для напрессовывания внутрь барабана свинцовых пуль, что делало его, несмотря на уменьшенный калибр, все равно достаточно массивным. В сборе с заряженным барабаном он весил в районе двух килограмм и для постоянного ношения подходил мало. Слишком тяжелый.

Зато «Беркут» — уменьшенный до 4 линий калибр, те же шесть пуль в барабане короткий, удобный для скрытого ношения ствол, опять убранный рычаг-давилка — уже вполне походил на карманное оружие. Эта модель резко скинула в весе — всего до 900 грамм, — и хоть она была заметно дороже своих предшественников — к началу тридцатых монструозный уже «Бульдог», выпущенный за десять лет невообразимым по местным меркам тиражом в сто тысяч штук, стоил всего четырнадцать рублей, «Барс» — двадцать три, а «Беркут», детали которого требовали куда более точной обработки и дополнительной подгонки — тридцать два, — все равно нашла своего покупателя на оружейном рынке Европы.

Вот именно из этой модели я и предложил пострелять дочери.

— Есть! — Придавив на станке последнюю пулю радостно воскликнула девушка.

— Хорошо, теперь бери подаватель капсюлей, — указал на тонкую прямоугольную обойму, в которую были уложены маленькие латунные колпачки. Она предназначалась для удобства насаживания капсюлей на бранд-трубки барабана. — И сажай их на свои места.

— Все! — Ось барабана с щелчком встала на место, — я готова.

— Отлично, — я улыбнулся, глядя на то, как великая княжна радуется собственноручно снаряженному оружию. Вовремя перехватив ствол револьвера, я добавил, — а теперь запомни, что наставлять оружие на людей можно только в том случае если хочешь убить человека. В любом другом случае дуло должно смотреть от людей в безопасном направлении. Понятно?

— Да, — серьёзно кивнула Маша, — теперь можно стрелять?

— Можно, — я встал сзади девушки, обхватил ее со спины и попытался поставить в правильную стойку. — Левая нога вперед, корпус чуть наклонен. Рукоять держишь правой рукой, левая сверху. Крепко держи, а то прилетит отдачей в лоб. Давай!

— Ой! — От выстрела и вылетевшего порохового облачка девушка вскрикнула, но тут же сама рассмеялась от своей реакции. Взвела курок и продолжила стрелять, по очереди опустошив все каморы барабана. — Забавно. Мне нравится.

В воздухе пахло порохом и немного едой от сгоревшего жира. Жир нужен был для предупреждения попадания в барабан влаги, а также для банальной смазки. Свинцовые безоболочечные пули без дополнительной смазки очень быстро забивали нарезы и уже на пятый-шестой выстрел точность начинала стремительно падать, после чего требовалась тщательная прочистка ствола металлическим ершиком. Был еще вариант с оборачиванием пули в промасленную бумагу, но перезарядка от такого решения становилась совсем муторной.

«Беркут», несмотря на свою весьма кусачую цену стал крайне популярным не только среди армейцев, но и на гражданском рынке. За первый же год было выпущено чуть больше тысячи штук, и спрос на это оружие только рос. Конечно с «Бульдогом», который был принят на вооружение легких кавалерийских частей и производился по лицензии уже и в Туле, объемы его выпуска сравниться не могли, но по нынешним временам даже несколько тысяч штук считались вполне приличным результатом. Тем более, что уже пошли заявки из-за границы, так что насчет коммерческого успеха русского оружия я был в целом уверен.

Нельзя сказать, что Россия в эти времена была впереди планеты всей. Даже с учетом моего вмешательства. Но вот в плане оружия за последние тридцать лет мы превратились в признанного лидера и законодателя мод. То, что у нас каждые несколько лет появляются прорывные, меняющие все представление о современной войне новинки — капсюльные штуцера, ракеты, револьверы, стальные пушки — уже стало привычным как в Европе, так и за ее пределами. Это, надо сказать, неслабо помогало нам зарабатывать на продаже смертоносного железа за границу.

Причем тут речь идет не только об устаревших образцах, которые снимались в русской армии с вооружения и продавались всяким там мексиканцам, японцам и египтянам. За теми же предельными шестилинейными винтовками Маркова, которые потихоньку начали снимать с вооружения, уже разве что очередь не выстроилась, желающих их купить было как бы не больше чем самих винтовок. Впрочем, тут главным фактором все же была цена а не качество уже изрядно пострелявшего на своем век железа.

На экспорт отлично шли те же револьверы. Так, например, еще в 1822 году британский флот сначала закупил для своих офицеров пять тысяч «Бульдогов», а потом и вовсе выкупил лицензию на их производство и принялся клепать барабанники у себя в Манчестере. Мы же, сидя на диване и ничего не делая, получали с каждого выпущенного островитянами ствола роялти в пять рублей, зарабатывая деньги буквально из воздуха.

Несколько тысяч барабанников отправились через океан в США. Из всех знаменитых в будущем оружейных марок там пока появился только «Ремингтон», производство которого пока больше напоминало гаражную мастерскую и на промышленного гиганта совсем не тянуло.

Полковник Кольт — который и полковником-то, кстати, не был — приезжал к нам на Сестрорецкий завод с предложением наладить производство барабанников в Америке, однако мы с ним не сошлись по деньгам, и он отправился восвояси в надежде изобрести что-то свое. Учитывая, что мы активно патентовали свои изобретения во всех наиболее значимых странах, ему мало что светило на этом поприще.

В тех же США патент на изобретение давал право выпускать продукцию, не боясь конкуренции в течении двадцати лет. Учитывая, что мы последовательно запатентовали сначала сам барабанный принцип подачи патронов, потом прицел, состоящий из целика и мушки, рычаг-давилку для упрощения перезарядки и даже упор под выемку между ладонью и большим пальцем, который делал стрельбу куда более комфортной, конкурентам в ближайшие лет двадцать мало что светило. А на подходе были уже модели с самовзводом, а чуть дальше — использующие унитарный патрон. Историю о том, как Кольт запатентовал барабан со сквозными отверстиями, предназначенный для использования патронов с металлической гильзой и потом двадцать лет не имел вообще никаких конкурентов в США, я помнил еще из прошлой жизни и упускать возможность поживиться на внешних рынках не собирался.

В общем, любовь к оружию у янки уже была, а самого оружия пока особо не было, и мы с удовольствием этот пробел как могли исправляли. С выгодой для себя, естественно.

Тут можно возразить, что вооружать потенциальных противников — недальновидная политика, однако если говорить честно, то британцы все равно бы обеспечили бы себя оружием с нашей помощью или без. Только в первом случае мы с этого дела еще поимели долю малую.

Винтовка Маркова в 1833 году начала по лицензии производиться в Пруссии. Темпы немецкого производства были существенно ниже нежели те, что демонстрировали суммарно четыре главных российских оружейных завода, но и армия у пруссаков тоже была не так чтобы очень большая, так что пока они обеспечивали себя сами.

Вообще, пока переход на казнозарядные системы шел в Европе ни шатко ни валко, слишком уж много дульнозарядных винтовок было произведено за два десятилетия перед этим, чтобы так просто отправить сотни тысяч стволов в переплавку. А главное: преимущества казнозарядной системы — при куда более высокой стоимости как самого оружия, так и боеприпасов к нему — западным военным были банальным образом не столь очевидны. Генералы как обычно готовились к предыдущей войне и во многом продолжали мыслить категориями кампаний против Наполеона, где качества одного отдельного стрелка практически ничего не стоили по сравнению с обученностью и подготовкой частей в комплексе.

Ну и нужно понимать, что мы сами начав производство этих винтовок в конце 1820-х, показали иностранным аташе ее только тогда, когда приступили к массовому перевооружению линейных полков. То есть в 1831 с началом широкомасштабной военной реформы. Пока еще европейцы почешутся, обоснуют своим правительствам необходимость разработки подобных винтовок, проведут исследования и испытания, наладят производство… Думаю лет пять-семь в запасе у нас еще вполне было. А там глядишь, уже можно будет думать и о переходе на продольно-скользящий затвор и уменьшенный калибр, чтобы продолжать сохранять, отрыв от преследователей. Гильза опять же цельнометаллическая уже на подходе была…

— А Юрьевич говорит, что такая стойка не правильная, — посмотрев, как мы с Машей совместными усилиями выпустили все шесть пуль по мишени, прокомментировал происходящее наследник. — Генерал говорит, что из боковой стойки стрелять удобнее.

— Без сомнения, — сунув дочери в руки шомпол для удаления несгоревших частиц пороха из барабана перед перезарядкой, я повернулся в Саше. — Для зачетной стрельбы по неподвижной мишени — удобнее. Я даже спорить не буду.

— Но? — Уловил подтекст в моих словах сын.

— Но если тебе во время стрельбы нужно двигаться, прятаться за укрытиями, например, и если твой противник тоже не стоит на месте, а перемещается, то такая статичная стойка просто невозможна. Барабанник будет болтаться как хм… — Я бросил взгляд на Машу, которая прочистив щеткой барабан теперь, высунув от усердия язык, отмеряла из фляжки меры пороха, — как попало. И никуда ты не попадешь. Попробуй сам: выстрел, несколько шагов в сторону, выстрел по другой мишени, уход в укрытие. Ну и в случае перестрелки в помещении, поверь, выбить барабанник из вытянутой вперед руки противника — первейшее дело, а когда рукоять держишь двумя руками, сделать это гораздо сложнее.

— Хм… Интересно… — Сын, выслушав мой ответ как будто немного по-другому посмотрел сначала на револьвер, потом на меня, — откуда ты все это знаешь?

— На свете много, друг Горацио такого, что и не снилось нашим мудрецам, — многозначительно хмыкнул я и вновь повернулся к уже снарядившей барабан дочери. Не признаваться же наследнику, что вся моя стрелковая подготовка на 80% состоит из чисто теоретических знаний, подчерпнутых из приключенческой литературы и голливудских фильмов. В той жизни из короткоствольного оружия я стрелял на полигоне всего несколько раз и то исключительно для собственного удовольствия без глубокого погружения в тему. Кто ж мог подумать, что такие знания могут в итоге пригодиться на практике?

Кроме стрелкового оружия у нас в экспериментальное производство пошли ручные гранаты. Такие себе натуральные немецкие «колотушки» времен мировых войн на деревянной палке и с терочным запалом внутри. Наконец дошли руки реализовать идею, которая казалась привлекательной еще в 1812 году, но которую в итоге пришлось отложить тогда в долгий ящик.

Не мудрствуя лукаво я тупо скопировал всю начинку немецкой гранаты заменив правда отсутствующий пока тротил на обычный пироксилин. А так — терочный запал, шнур с грузиком, завинчивающаяся крышечка на конце остались примерно теми же. Примерно, потому что я все же устройство «колотушки» знал исключительно теоретически, впрочем, механизм там был простейший — в отличии от тех же «лимонок», где наличествовала более сложная механика, — что, собственно, и обусловило выбор конструкции.

Пока была изготовлена только небольшая партия исключительно для обкатки технологии, однако при необходимости выпускать эти гранаты можно было тысячами не слишком напрягаясь. Никаких хитрых станков для этого не требовалось, можно было их клепать в любой мало-мальски оборудованной мастерской. Впрочем, были у нее и очевидные недостатки, упиравшиеся в первую очередь в само взрывчатое вещество. Пироксилин был сам по себе жутко гигроскопичен и, натянув из воздуха влагу, быстро терял свои свойства. Просто переставал взрываться.

С этой проблемой мы столкнулись еще на последней Русско-Турецкой, когда самые старые произведенные в 1813–1816 годах ракетные боеголовки, начиненные все тем же пироксилином, вовсе взрывались с вероятностью примерно 50/50. Либо взорвется, либо нет.

Были попытки заменить пироксилин динамитом после его изобретения, однако эта взрывчатка была все же слишком чувствительна к механическим воздействиям. Если в ракету его еще получилось засунуть — как не крути, ракета — не снаряд, совсем другие там ускорения — то с гранатами вышел облом. Опасно.

Мои химики усиленно работали над способами уменьшить гигроскопичность пироксилина для удобства его использования и длительного хранения, но пока в этом направлении подвижек не было, приходилось просто считаться с тем, что долго хранить нашу наиболее активно используемую военную взрывчатку — после обычного черного пороха, конечно — на складах нельзя. Все что производится, нужно в течении нескольких лет утилизировать. С другой стороны, это приводило к тому, что солдаты чаще тренировались, и это тоже можно считать немалым плюсом. Хоть и бьющим весьма чувствительно по казне, не без того.

Ну и последняя новинка, о которой стоит упомянуть — она правда имела так сказать двойное назначение — это колючая проволока. Да, да, та самая с двойной основой и острыми вплетёнными внутрь торчащими колючками. Патент на колючую проволоку был зарегистрирован еще в конце 1832 года, но массовое производство этой продукции началось только в начале 1834-го.

Колючка — одновременно очень простой и очень сложный товар. На первый взгляд, сделать ее кажется крайне просто, особенно, если сам хоть раз держал ее в руках и понимаешь основную идею. Вот только сама 2-ух миллиметровая железная проволока, которая является основой, на практике штука достаточно непростая. Нет, вытянуть десяток метров этой самой проволоки тебе могут в любой мастерской, благо еще в средние века из нее повсеместно плели те же кольчуги, так что никакими секретами тут и не пахло. Вот только если нужны не метры, а сотни километров проволоки, то тут уже все становится гораздо сложнее.

С этой проблемой Россия столкнулась еще в начале 1820-х годов с началом массовой телеграфизации империи. Если первые линии были оборудованы медной проволокой, что было с одной стороны проще, с другой — просто очень дорого, то достаточно быстро мы перешли на обычную стальную проволоку, которая по своим характеристикам оказалась ничуть не хуже.

За пару лет были разработаны волочильные станки на паровом приводе позволившие резко нарастить производство данной продукции. Если в 1815 году суммарное производство железной проволоки в империи находилось на уровне всего нескольких десятков тонн в год, то к 1830 году этот показатель вырос примерно до двухсот тонн, а с открытием в 1831 году в Верхотурье специализированного завода, этот объем дошел до 500 тонн в год.

Самой большой проблемой волочильных станков был даже не паровой привод — благо за последние двадцать пять лет, паровики мы научились делать более-менее прилично — а материал волочильных досок. Волочильная доска — это приспособа с отверстием нужного диаметра, сквозь которую протягивается заготовка для придания ей соответствующего размера. Причем обычно, прежде чем обрести законченный вид, проволока проходит последовательно сквозь несколько досок, ведь чем плавнее уменьшается диаметр заготовки, тем проще контролировать качество.

Так вот именно с материалом волочильных досок мы намучались сложно даже передать как. В отсутствии не только легированных инструментальных сталей, а даже сносного понятия об их существовании, выходило, что твердость волочильной доски не слишком отличается от твердости, проходящей сквозь нее проволоки. Естественно отверстия быстро «разнашивались» и их приходилось менять. Ни о какой точности тут и говорить было нельзя.

И вот в этот момент на помощь пришли архангельские алмазы, находка которых была, что называется в масть. После того как заводчане — лично выписал премию в десять тысяч рублей за такое полезное нововведение — сумели приспособить к волочильным доскам сменные алмазные фильеры, дело резко пошло на лад, и теперь проволоку можно было производит буквально в любых объемах. Главное, чтобы самого железа было достаточно. Ну и за подачей охлаждающей жидкости следить еще нужно было, а иначе от трения алмазы мгновенно нагревались и «перегорали» в уголь.

Что же касается именно колючей проволоки, то у меня на нее были очень большие планы. Думается, установленные перед собственными позициями проволочные заграждения, которые ни шашкой ни перерубить и как-то еще побороть без специализированного инструмента, который в войсках вряд ли найдется в большом количестве, может стать кое для кого огромным неприятным сюрпризом.

Если в первую мировую проволочные заграждения уничтожались сконцентрированным орудийным огнем, то тут этот способ явно не прокатит хотя бы потому, что пушки, стоящие на вооружении европейских, армий пока еще дульнозарядные, и стреляют они обычными чугунными ядрами. Такими по проволочным заграждениям палить просто нет смысла.

Что же касается общего состояния армейских дел, то к 1834 году мы более-менее закончили военную реформу, войска окончательно перешли на новые штаты и способ комплектования. До полной готовности было еще далеко, но период полного хаоса в полках и дивизиях наконец подошел к концу.